V. Пока не светят звезды

Я, конечно, извиняюсь, но какой это, блять, круг ада?

      Сны ничего на значат. Они — лишь отражение пережитого, и оно искажается, растягивается и перестает быть похожим на реальность.       Все, что когда-либо снилось Моргану, забывалось сразу же, да и необходимости помнить сны не было. Красочные картинки он видел редко, и были они лишь картинками, никак не связанными с его жизнью. Ну, или он так считал, не вдаваясь в глубокие размышления.       Он лежит на пропитанной холодным потом простыне. Ничего не хочется.       Впервые за все время ему холодно так, словно в комнате минусовая температура. Ледяной воздух касается влажной кожи, отчего та покрывается мурашками, которые он тоже не хочет чувствовать.       Внутри ужасная каша из всего, что свалилось на его плечи. Он-то выдержит, и не с таким грузом поднимался на ноги.       Но крутится юлой в мыслях одно несчастное «но» без продолжения.       Он все выдержит, все вытерпит, из любой темноты выйдет на свет.       Но?       Этот сон он почему-то запомнил.       Он видел небольшие деревья с розовыми цветами — не похожи на плодовые, хотя в пример может привести только вишню. И на сад место, в котором он находился, тоже похоже не было. Оно просторное, но ограниченное. Светлое, но солнце не светит.       Не чувствуя ног, он плывет по аллее до самого конца, к стеклянной двери, где не отражается ни он сам, ни то, что находится за ней.       Дверь открывается — и снова чертова лаборатория. Снова Элис, прикованный к стене с распростертыми руками, словно крыльями, а рядом — сорванные розовые цветы.       Морган открывает глаза и видит белый потолок. С момента пробуждения он так и не пошевелился. Он не знает, сколько времени, не помнит, какие были планы и почти ничего из того, что было вчера. Одно событие — обнаружение мертвого Монро — перечеркнуло все, что было до и после.       Он видел смерти. Много смертей. Перед его лицом пролетали пули и находили место в телах солдат, знакомых и незнакомых ему, родных и чужих.       Смерть того, кто бился до последнего — совсем не та же, что смерть того, кто сдался.       Не плохая жизнь убила Элис, не его проблемы с психикой и даже не ухудшение состояния от постоянного стресса на работе.       Для его смерти нет причин, ведь умирать он не хотел.       Но убил себя.       Это не укладывается в голове.       Умбры рядом нет, а Коулман и не помнит, возвращались ли они домой вместе и приходила ли она вообще.       Дома тихо. Дженнифер либо спит, либо уже ушла на занятия.       Большей информацией он бы обладал, если бы потянулся за телефоном, который вроде как оставил на том же месте, где и всегда.       И ему приходится это сделать, когда телефон разрывается от очередного звонка.       — Привет, старик, — он слышит непоколебимо веселый голос из динамика, и как бы ни не хотелось слышать его таким утром, Морган слушает дальше. — Я понимаю, э-э, Элис был тебе близок, и может, ты не хочешь больше говорить об этом, но ты должен прийти. Сейчас.       — Скоро буду.

***

      Если бы Моргану сказали не привлекать особого внимания в обществе, он бы вряд ли стал красить волосы в неестественный цвет, прокалывать все, что прокалывается, и забивать тело татуировками больше положенного. В этом его воспитание и конституция.       У Доминика же конституция иная, и почему-то Дьявол удивительно равнодушен к его манерам и внешности, хотя, случайно заметив на камерах с новым цветом волос, драматично закатывает глаза и больше смотреть на него не хочет.       Теперь у Домми ярко-красные взъерошенные волосы, которые то и дело падают на лицо и закрывают приличную его часть, но даже видя подбородок и щеки, можно насчитать десяток проколов, и это только на губах и в носу.       При взгляде на него и не скажешь сразу, что убраться в квартире за пару часов до блеска для него не составит труда. Немного сложнее будет, если в этой самой квартире будет почти разложившийся труп, но и тогда он сделает все возможное. За ваши деньги, разумеется.       Если вы когда-то представляли уборщиков мест преступлений как солидных, уставших мужчин или доходяг, или как-то еще, вполне могли ошибаться.       Порой у профессии нет пола и стандартов внешности, есть только стереотипы, которым лучше не верить.       И это Морган понял спустя почти четыре десятка лет, а мог бы и раньше, если бы акцентировал на этом больше внимания.       Он вышагивает по ярко освещенному коридору и предполагает: вот откуда большие счета за электричество. Он-то думал, что техника и система безопасности жрет света больше, чем все проживающие под этой системой люди вместе взятые. Лаборатория была местом, потреблявшим свет круглосуточным из-за раненных. По крайней мере, Морган так считал.       Треть головного комплекса занимали люди второго класса — те, что подальше от Серафина и выполняют рутинную работу, не имеющую особой важности, но необходимую для стабильной работы «Уроборос».       Он бывает здесь крайне редко и только по особому случаю, поэтому Домми любезно встречает его, жмет руку и показывает путь к мафиозному моргу.       — А ты сильный. У меня бы не хватило сил припереться сюда.       — Дело не в силе, — отрезает Коулман. — Если дело касается работы, значит, нужно прийти.       — Это не просьба Серафина, просто… Давай оставим это в тайне, хорошо?       Морган как-то не по-доброму смотрит на него.       — Ладно. Так что ты хотел?       Спустя два поворота Доминик наконец заходит в одну из дверей. В настоящем морге Коулман никогда не был, но в этом месте понимает, что находиться здесь добровольно больше не пожелает.       Прозекторская лишена нормальной мебели, здесь только простенькие металлические шкафы и кушетки, чтобы не впитывался трупный запах. Несмотря на это, запах гнили и формалиновых растворов все равно стоит в воздухе. Странно, что он не замечал это зловоние смерти от Доминика.       Трупы никуда из комплекса не деваются. Никакого захоронения, утилизации или вроде того.       Доминик молча ведет его дальше по металлическим лабиринтам, пока не добирается до камер с трупами. Морган особо не глазеет, но разбирает слова на табличках, узнает некоторых солдат. Это место похоже на библиотеку, если так можно выразиться — каждая стена хранит в себе около пятнадцати камер с трупами, у каждой камеры своя табличка с определенным цветом, характеристиками и инициалами умершего.       «Цвета повторяются, — думает он про себя, хмуря брови. — Так они различают, по какой причине кто умер?»       Карточка на камере Элис еще не полностью заполнена, но цветом обладала — синим.       — Ты действительно думаешь, что он умер от потери крови? — тихо начинает Доминик, перебивая свой голос громким шебуршанием разных вещей в шкафчике.       — Хочешь сказать, что он жив?       — Был бы.       Всего пять букв, два слова, а досады в них больше, чем в десятках соболезнований.       Он достает коробочку, в каких обычно продают таблетки в аптеке.       — Я нашел у него кучу… вот этого.       Морган вертит коробочку в руках, читает название, фармакологическое значение, и не совсем понимает, что это должно ему дать. Все-таки от медицины он далек.       — Это антидепрессанты, — бубнит Доминик.       — Хорошо. А в чем проблема?       — Я конечно редко встречался с Элис, но он и должен был их принимать?       — У него были… некоторые проблемы в этом плане. Он никогда не говорил, что лечится, но не исключаю, что он мог.       Он ради интереса открывает коробочку и вытаскивает наполовину опустошенные пластинки с белыми таблетками, на вид довольно-таки обычные.       — Даже если он лечился, то точно не тем, чем нужно. Мне все Хорацио рассказал. Настоящие препараты вытаскивали и меняли на что-то другое.       — И как же ты это понял?       — Его кровь не была нормальной. Но в составе того, что ты держишь в руках, нет ничего, что бы влияло на нее.       — Может, он принимал что-то еще, чего ты так и не нашел?       Морган откладывает аккуратно закрытую коробочку на место.       Так хочется уйти, что он едва держит себя в руках.       — Что ты вообще хочешь этим сказать? — наконец додумывает он, развеивая тишину между ними.       Доминик подходит к одной из стен с ящиками и отодвигает один, тот самый, с синей пометкой и инициалами недавно умершего лаборанта. Не спрашивая ни мнения, ни разрешения, он расстегивает мешок и указывает на располосованное предплечье. Кожа при таком освещении кажется серой, словно бетон, а глубокие раны — коричнево-багровыми. Вид неприятный, но Коулман вынуждает себя смотреть, если это как-то поможет понять, что случилось на самом деле.       «Боже, мне так жаль».       — Я не эксперт и доказательств тебе не предоставлю, но, когда режешь самого себя правой рукой, так как Элис правша, порезы получаются глубже только с одной стороны.       Вздохнув и пересилив себя, не чувствуя под ногами земли, Морган подходит ближе. Порезы действительно хирургически ровные, словно резали скальпелем по линеечке. Глубину сложно увидеть, не имея опыта в хирургии, но края рассеченной кожи слишком уж расширяются с одной стороны. Он приходит к выводу, что чем глубже порез, тем шире расходится кожа. И каждая рана расширяется то в одну сторону, то в другую, словно резали двумя руками сразу.       Когда Коулман с облегчением отрывается от ужасных ран, Доминик уже выжидающе стоит рядом с отчетом.       — Хорацио готов поговорить с тобой. Он занимался телом.       С кем-с кем, но с этим типом Морган никогда лично не встречался. Видел несколько раз в кабинете Дьявола. Чем-то они похожи. Сразу видно — одного поля ягоды: одетые с иголочки, словно им не приходится получать срочные приказы, где нужно пачкать руки и одежду в крови, с той же манерой красиво говорить и блаженно курить сигары за деловым разговором.       Дьявол несимволично прозвал своего друга Филином.       Серафин заведует убойной силой и стоит выше всех остальных «начальников» комплексов. И один из таких — Хорацио. Тот, кто больше любит иметь дело с мертвецами, нежели с живыми людьми. Часто ему поставляют трупы своих и чужих солдат, и он с огромным рвением изучает, как, куда, чем, сколько и с какой силой били или стреляли.       По мнению Дьявола, если знать, как убивает враг, можно ставить ему палки в колеса.       — Почему именно птицы?       — О, это хороший вопрос, — мурлычет Дьявол. — Я их очень ценю, потому что только они будут заливаться песнями у могилы каждого из нас.       Теоретически, Морган знает каждого, но с практической части — почти никого.       И вот он стоит посреди темного помещения с красным узорчатым ковром, и стоило бы снять обувь, прежде чем войти.       — Мистер Морган, проходите. Я вас, признаться, не ждал.       Филин любезно подзывает гостя к себе и перемещается к другой части большого стола из темного дерева. Это помещение отличается от всех остальных. Тут, в отличие от соседних, темно и пахнет душистыми сушеными травами. Из темноты скалят клыки головы чучел на стенах, разъяренные глаза волков и лис горят, словно с фонариками внутри.       Ну, а впрочем, удивляться нечему. Чем еще может заниматься человек, которого живые радуют меньше, чем мертвые.       Да и сам Хорацио выглядит как Смерть: морщинистые тонкие руки, обтянутое кожей лицо с острыми скулами, впалые глаза с выцветшей радужкой.       — Но я здесь. Серафин попросил поговорить со мной? — с подозрением спрашивает Коулман, опираясь руками о большой стол.       — Будь это так, мы бы встретились при других обстоятельствах.       Ему не хочется думать, при каких. Думать вообще не хочется, но мысли так и лезут в голову. Морган молча выжидает, когда тот продолжит.       — Прежде, чем я покажу тебе это, — Филин возится с бумагами, — скажи: знал ли ты о способностях Элис?       — А как же.       — Тогда другой вопрос. Веришь ли ты, что он мог умереть от потери крови?       Все они такие — пытливые, и слова их тянутся так медленно, что можно сойти с ума прежде, чем они договорят.       И Хорацио продолжает, а вместе с ним продолжается и безумие.       — В его ДНК так заложено справляться даже со смертельными ранениями. Все в его организме устроено так, чтобы не дать ему умереть. Однако результаты крови, взятые после смерти, отличаются от тех, что были при жизни.       Морган никак не может выкинуть из головы слова Доминика о других препаратах, что принимал Элис, и уже догадывается, что услышит дальше.       — Проще говоря, аномальная регенерация была ослаблена искусственно. Его тело не справилось с кровопотерей.       — Это связано с антидепрессантами?       — С антидепрессантами? Нет. Он принимал кое-что другое под их видом, и довольно продолжительное время. Накопительный эффект сделал свое дело.       — Он бы не убил себя.       — Боюсь, этого мы не узнаем.       Атмосфера кабинета давит на Коулмана с новой силой, когда Хорацио замолкает.       — Зачем вы говорите мне все это?       Все такое же молчание, громкое, что вот-вот разорвется на части голова. Филин собирает в одну стопку разложенные на столе бумаги и неторопливо идет к шкафу с папками, но рядом с Морганом невзначай останавливается. Глаза его безжизненные, как и все здесь.       — Вы похожи на того, кто не оставит это так просто. Здесь… проклятое место.