VII. Вдали от солнца

Дьявол знает, почему тот, кому известна правда, лжет.

Дьявол знает, почему тот, кому известна боль, ее причиняет

      Морган — глаза «Уроборос». Он смотрит, внимает, запоминает. Когда-то он в самом деле занимался только наблюдением и обработкой информации. Когда-то, когда не мог произнести ни слова. Тогда ему в пару поставили оператора — Келлера. В его обязанности входило озвучивать по рации все, что удалось узнать Моргану.       Когда счет идет на секунды, эффективнее слушать, нежели читать и вникать в текст. Солдаты должны действовать моментально, не опуская головы и не отвлекаясь.       Почему именно Келлер и почему именно к Моргану?       Этим вопросом задается каждый, не знающий их истории. На деле все предельно просто: Морган, еще до вступления в ряды мафии, как-то вмазал Келлеру прямо по лицу за приставания к девушке. Столько смелости еще не оказывалось ни у кого.       С того момента Келлер в несвойственной манере выказывает уважение к Коулману, как умеет, и никогда не трогает. К сожалению, от зверства мафии не застрахована даже сама мафия, и самый на голову отбитый Келлер способен отбить голову любому, с кем работает.       Если это, конечно, не будет Серафин.       Рассвет правления Дьявола Келлер застал еще в юношестве — именно в этом возрасте он попал в «Уроборос». А еще раньше совершил зверское преступление, которое до сих пор не признает таковым.       Он, как старший ребенок в семье, получал меньше внимания родителей, а особенно — матери, которая была занята младшей сестрой. В порыве ревности он убил сначала отца, затем сестру, и самой последней — мать. С ее трупом Келлер проводил все свое время, засыпал и просыпался вместе с разлагающимся телом.       Его не смущал ни запах, ни ужасный вид распухшего тела. Он был беспредельно рад, что мать, пусть не говорит и не двигается, всегда рядом с ним.       Сложно представить, что с таким подростком было бы дальше… Но сейчас он под крылом Серафина и прекрасно осознает, что тот спас его от неминуемой гибели за решеткой.       Морган никогда не слышал, чтобы Дьявол публично называл своего верного приспешника, а-ля правую руку, каким-либо прозвищем, но однажды краем глаза увидел проект «Стервятник».       Келлер точно был бы пастью «Уроборос», мощной, отвратительно пахнущей, зубастой пастью, каждый клык которой смертельно ядовит.       Головой, то есть мозгом, соответственно, был бы Серафин.       Все остальное, включая шею, тело, каждый проклятый позвонок вплоть до кончика хвоста, составляли бы другие члены мафии. Умбра, как ни странно, мышцы. Элис, если бы был жив — кровь. Доротея — кожа, красивая, переливающаяся на солнце. Перечислять вот так он может еще очень долго.       Но нет никого на роль сердца.       Пошли уже вторые бессонные сутки. Морган чувствует себя пережеванным самим «Уроборос» и выплюнутым на произвол судьбы на мокрый, холодный асфальт.       Всю прошлую ночь он отбивался от Жнецов, пока перевозил товар. Вообще, заниматься перевозками — не его задача, но водитель не справлялся, и единственный, кто доберется до нужного места за секунды — конечно же, Сапсан.       Товар в целости, водитель получил пару ушибов и словил пулю в плечо. Жить будет.       Правда, защищать нужно было не водителя, и быть следовало не там, где шкала опасности краснее некуда.       Прямо в комплексе Доротея покончила с собой.       Морган заподозрил бы, что здесь что-то не так и кто-то снова причастен к чужой смерти, если бы не узнал подробности.       Хорацио, что занимался телом, рассказал, что Дора была беременна от своего клиента и собственноручно решила сделать аборт. Она умерла от потери крови, отмучавшись в этом мире несколько часов.       Нашли ее еще теплой только потому, что кровь вытекала из щелки под дверью.       Она всю свою сознательную жизнь боялась иметь детей, не хотела, чтобы ребенок при одном только упоминании о матери подвергался издевкам или еще хуже — насилию.       Морган боялся представить, в каком ужасе она была, чтобы совершить такое.       Ему в какой-то мере повезло увидеть ее тело до вмешательства Филина — опухшие от слез глаза, потекшая тушь, царапины на теле и обломанные ногти. Она старалась заглушить боль, как могла, и в итоге заснула с недоразвитым эмбрионом в обнимку.       Уснула навсегда.       Если бы у нее была другая жизнь, любимый мужчина…       Если бы у всех них все было по-другому, как у обычных людей, Морган уверен — он бы ценил каждый день без мафиозных хлопот как подарок, каждый момент, когда опасаться за самого себя и родных не нужно.       Как бы ему хотелось сейчас проснуться в своей постели, лениво побрести на кухню и наконец спокойно позавтракать в кругу семьи. И его абсолютно устраивает, что семья состоит из дочери, его самого и собаки.       Мать Дженнифер, наверное, еще жива. Наверное, растит других детей вместе с любимым мужчиной. Моргану не хочется говорить о сложившейся ситуации грубо, но иначе не получается. Юношество отныне ассоциируется больше с неприятными чувствами, нежели наоборот. Конечно, даже будучи немым, он отрывался как мог, пропадал ночами, проводил время за укрощением плотских желаний.       Плодом одной такой ночи стала Дженнифер.       Коулман помнит, как звали ее мать, но не хочет произносить ее имя. Она тогда устроила истерику такую, что весь университет еще месяц оборачивался на Моргана и шептал о нем на каждом углу. Она любила публичные сцены, нервотрепки и сплетни.       Он не может сказать, чем она так его зацепила.       Он с трудом уговорил ее оставить ребенка, и как только Дженни родилась, в возрасте трех месяцев была оставлена на полное попечение Коулмана.       С тех пор он больше не видел ее мать.       Разные мысли бесконтрольно лезут в голову, когда не даешь ей покоя.       Нужно сосредоточиться на другом. Например, на том, что он отыскал архивы десятилетней давности, бездумно пролистывает папки с документами. Глаза режет, словно в них насыпали мелкого песка.       Проект «Стервятник» он перенес на рабочий стол, как только нашел. К нему добавляются и другие проекты из самых недр жесткого диска: «Гарпия», «Щегол», «Пустельга».       Морган может только догадываться, какие члены мафии носят такие прозвища, данные самим Дьяволом, и чтобы узнать, их нужно открыть и прочесть. Пока состояние Моргана не позволяет вникать в текст и анализировать его. Ему хватило изучить только Келлера — Стервятника, чтобы загрузить сознание новыми вопросами без ответа.       В кабинете душно, пахнет крепким кофе и сигаретами.       Комплекс «Уроборос» — его персональное заточение, кабинет — персональная конура. И он, как верный пес, всегда возвращается сюда. Другого выбора и нет. Чем дальше уходишь от комплекса, тем сильнее ошейник давит на горло, тем меньше становится воздуха.       

***

      — Нам нужно это сделать, — твердит Морган, стоя у стены и опираясь о нее плечом.       — Кому «нам»? Мне вообще нахер не нужно все знать.       Глаза у Умбры горят, словно лампочки, таким же желтым цветом. Только питает ее не электричество, а злость.       — Справляйся со своими проблемами сам, и вылечи уже этот синдром контролера! Я тебе не девочка на побегушках. Хватает мне, что Серафин, мать его, каждый день и ночь трезвонит, чтобы я за наркошами и убийцами бегала.       Она уходит и хлопает дверью так, что у Моргана этот звук долго еще звучит в ушах.       Стоило ей выйти, как рация на нагрудном кармане зашипела. Умбра готова тотчас же сорвать ее с себя и швырнуть на пол, чтобы разлетелась вдребезги.       — Гарпия, пташка моя, пора вылетать, — звучит отвратительный голос Дьявола, и она драматично вздыхает.       — Скоро буду.       Умбра часто чувствует себя маленькой кровяной клеточкой в артериях большого города. Иногда таких, как она — эритроцитов — становится на улицах больше, и образуются тромбы. Большие скопления бездушных клеток она не любит, но порой приходится толкаться между ними.       Таких, как она — клеток — в венах города полно. Где-то меньше, где-то больше.       И все плывут по течению, несут свое бремя, живут по прописанному заранее самой судьбой сценарию и выполняют определенную роль. Судьба — сердце — гонит их как ей удобно, создает новых и избавляется от старых.       И они не подозревают, что можно жить как-то иначе. А клетки, зараженные лейкемией, знают, каково это — не подчиняться системе.       Зараженная клетка — Умбра — смешивается со здоровыми в тромбе и подозрительно смотрит по сторонам.       — Ник, — тихо шипит она, цепляет пальцами непромокаемую куртку напарника и тянет на себя. — Не теряйся.       Отставший Вероник перестает смотреть на две полицейские машины, свет от мигалок которых красиво отражается на мокром асфальте. Дождь не перестает моросить, поэтому он натягивает капюшон почти на лоб, пряча темно-красные волосы, собранные в тугую длинную косу.       — В упор застрелили двоих человек, — тихо говорит он. — Вдруг это сделали… Ну, как их там?       — Жнецы.       — Нет. Другие.       Умбра смотрит прямо, прикидывает, сколько им еще идти по ночным улицам, и не горит желанием продолжать диалог. Порой у нее складывается ощущение, что, работая с Вероником, она работает с маленьким любознательным ребенком. Касательно силы он хорош, в ситуациях, требующих концентрации и серьезности, безупречен, но в повседневной жизни, которую им приходится имитировать время от времени, он делается наивным и бесхарактерным.       — Пфальцграфы, — выдыхает она наконец, сворачивая в переулок.       Вероник достает из-под толстовки нож и сжимает в руке.       — Никак не могу запомнить. Какие они?       — Ты сюда поболтать пришел?       — Нет, просто интересно.       — Встретишься с ними — узнаешь. А сейчас давай работать.       Переулок оказывается пуст. Она сверяет геолокацию в планшете и видит, что красная точка на карте, к которой они шли полчаса, изображая законопослушных граждан, переместилась на сотни метров от них и продолжает двигаться дальше на север.       — Да сука, — она пинает носком острого ботинка полупустой бак с мусором. — Никогда не бывает по-человечески.       Она быстро стучит каблуками, удаляясь от недоумевающего Вероника к выходу на улицу. Ему ничего не остается, кроме как послушно плестись рядом.       — Они те еще ублюдки, — немного успокоившись, Умбра решает отвлечь себя разговором. — Пфальцграфы вершат великую миссию, наказывая тех, кто этого заслуживает. Только руководствуются они не Библией, а своими законами, и преступить их легче, чем государственные.       — Почему тогда они еще не перебили весь город?       — А это ты у них спроси. Это все, что я знаю. С ними у нас еще не было никаких проблем, да и видела я их лишь пару раз. Но они жестоки, Ник.       Вероник вспоминает, что не зря засмотрелся на двоих убитых посреди главной улицы. Они были в странных скрюченных позах и по раздельности, но он уверен, что, скрепленные вместе, они создавали ужасающе прекрасную картину. Они были изощренно казнены с изыском и своеобразным смыслом.       Тем временем они уже догоняют «красную точку» на карте.       — А как называют они нас?       — У тебя странные вопросы, Ник, — закатывает глаза Умбра. — Мы для них кто угодно: пресмыкающиеся, ползучие твари, гады. Но обычно Змеи.       — Звучит скучно.       — Слушай, тут никто не выебывается, у кого название круче. Замолчи и давай работать.       Он действительно замолкает, прячет руки в карманы. Нож снова там, где не должен быть — в ножнах. У такого, как Вероник, оружие обычно в чьих-то телах. Он не раз ловил себя на мысли, что руки так и чешутся воспользоваться кинжалами и сделать пару дыр в теле очередного мерзавца.       С зависимостями сильнее этой он еще не имел дела.       Каждый враг для них — последний ублюдок, и он еще не знает, почему. Может, тот, кого они преследуют, и не враг вовсе, но уже величается не самым приятным человеком.       Наверное, это все тонкости работы на мафию, и ему еще предстоит обо всем узнать.       Вероник замечает, как неприятный тип сворачивает к бару. Это значит, что они потеряли цель. Значит, они вернутся с пустыми руками и кричащей совестью. Ему нельзя совершать ошибок, хотя бы не сегодня.       Он окликает впереди идущего мужчину, тот оборачивается, пока Умбра наивно и наигранно охает и отклоняется в сторону, чтобы не мешать «мужским» разборкам.       Их цель действительно неприятна на лицо и тянет заносчивым голосом: «Чем понадобился?».       Веронику даже не хочется марать о такого нож.       Под видом пьяных разборок он утаскивает типа туда, где потемнее, где забивает почти до смерти.       Сначала бить по лицу костяшками пальцев больно и кожу саднит, но по мере того, как места ударов становятся мягче, а сами удары сопровождаются хлюпающим звуком крови, он понимает, что пора остановиться.       Ублюдок под ним хрипит и едва дышит.       Лицо его не узнает и родная мать, когда заживет.       — Он твой, — выдыхает Вероник, поднимаясь с колен с мокрого асфальта.       — Поищи у него телефон.       Умбра как могла старалась скоротать медленно тянущееся время. Если бы она курила, скурила штук пять в самом манерном и медленном темпе, не меньше. Она с облегчением отрывает спину от кирпичной стены и забирает из окровавленных рук Ника разбитый, но еще работающий телефон.       А дальше все то, чему ее учил Морган. Она знает, куда нажимать, какие команды вводить и что делать, чтобы сделать резервную копию всех данных. Именно это ей и нужно. При этом требуется обойти систему безопасности, если она есть, и не дать ей ни в коем случае совершить саморазрушение. Такую схему любят делать те, у кого на самом деле прятать нечего, но над своей информацией они трясутся как Кощей над золотом.       И, как учил Морган, она незаметно для Вероника достает электрошокер, дожидается, пока Ник отвернется, чтобы закурить, и целится в открытый участок тела, давит на горячую кожу.       Тело его падает на асфальт, и единственное, о чем Умбра сожалеет — одежда будет испачкана в грязи.       Не теряя времени, она отворачивает голову Ника, оголяет затылок, достает канцелярский нож, пшикает на него спиртом из флакончика, который пришлось взять с собой. Не самый лучший вариант, но это все, что было ей доступно, чтобы не вызывать подозрений. Не медля, она делает небольшой разрез и уже в него, прямо в мясо, в мышцы пихает маленький, размером с монетку, жучок для отслеживания местоположения, да поглубже.       Она успела стащить из лаборатории хирургические скобы, и одну из них она ставит посередине разреза, просто затем, чтобы жучок не вылетел при транспортировке бессознательного тела. Она знает, как раз-таки от Моргана, что рана заживет быстро, и ее задача — обеспечить, чтобы та зажила правильно.       Умбра поднимается, подставляет окровавленные руки под мелкий дождь и смотрит на небо. Луна пробивается сквозь черные, быстро плывущие тучи, серебряная и неидеально круглая.       Капли падают на лицо, и как бы она ни прятала глаза, неводостойкая тушь все-таки растекается по щекам бледно-серыми дорожками.       Она зажимает кнопку на рации и долго молчит.       — Все готово.