Рождественская глава

Новогодние игрушки, свечи и хлопушки в нём

А весёлые зверюшки мой перевернули дом

Завели весёлый хоровод, до чего смешной лесной народ

И не верилось, что всё пройдёт сказочным сном

***

Канун Рождества 1980 года. В доме Поттеров, укрытом под заклятьями в Годриковой Впадине, пахло корицей, имбирным печеньем и ёлкой — настоящей, которую Джеймс с Сириусом, как истые магглы, тащили на себе через полдеревни под хохот Лили. — Выглядит криво, — критически заявила Лили, завязывая на верхушке бант. — Она живая! — защищал Джеймс, отряхивая с свитера иголки. — У неё характер! — Характер, как у твоего волосатого зада, — фыркнул Сириус, развалившись на диване с бутылкой эля. Мэри, сидевшая в кресле-качалке с пятимесячным Гарри на руках. Малыш, тёплый и сонный, крепко спал, закутанный в голубое одеяло с вышитыми золотыми снитчами. Она качала его, глядя на эту картину — на мужа, который спорил с лучшим другом из-за ёлки, на Лили, украшавшую каминную полку волшебными свечами, которые пели тихие колядки. В углу Римус, ещё бледный после недавнего полнолуния, но уже улыбающийся, аккуратно заворачивал в бумагу подарки, а Питер возился на кухне, пытаясь по рецепту Мэри приготовить глинтвейн. — Дай-ка я, — Сириус подошёл, его руки пахли хвоей и элем. Он бережно, с неожиданной для него нежностью, взял у неё Гарри. Малыш сморщился во сне, уткнулся носиком в его шерстяной джемпер и снова затих. — Смотри-ка, признал крёстного,— прошептал Сириус, и в его серых глазах, обычно таких насмешливых, было что-то совсем другое — чистая, беззащитная нежность. — Он просто чувствует, что у тебя в карманах спрятано полкило взрывных леденцов, — сказала Мэри, но сердце её ёкнуло от этой картины. — Только самые лучшие, для любимого крёстного сына, — Сириус улыбнулся во весь рот. — Когда подрастёт — покатаем на мотоцикле. Джеймс подскочил, схватив со стола волшебную камеру. — Внимание! Леди и джентльмены, групповой портрет у ёлки! Сириус, не двигайся, ты выглядишь почти по-человечески! Все собрались. Лили обняла Джеймса за талию, Мэри встала рядом с Сириусом, положив руку ему на плечо. Римус и Питер присели на корточки впереди. В центре — Сириус с Гарри на руках. Вспышка. На мгновение осветила их счастливые, смеющиеся лица. — А теперь подарки! — известил Джеймс, хватая мешок. Все стали искать на подарке свое имя и распаковывать. Лили вручила Мэри шарф — не волшебный, а связанный маггловскими спицами, тёплый и мягкий. — Чтобы не мёрзла, пока будешь ходить по своим безумным делам, — сказала Лили, и в её зелёных глазах светилась тревога и любовь. Мэри тут же надела его. Он пах Лили. Домашним уютом. А потом был ужин. Гора еды, тосты "За то, чтобы следующий год был спокойнее!", дурацкие песни под гитару. Гарри проснулся, его накормили, и он, сытый, уставился на мерцающие огоньки на ёлке. Позже, когда все разбрелись — кто на кухню мыть посуду, кто на крыльцо курить, — Мэри осталась в гостиной с Сириусом. Они сидели на полу у дивана. — Хороший мальчик, — тихо сказал Сириус, глядя на Гарри, снова уснувшего в люльке. — Настоящий Поттер. И немножко Блэк, гляди-ка, уже волосы торчком. — Не смей, — Мэри улыбнулась, прислонившись к его плечу. — Лили убьёт, если он унаследует твои привычки. — Мои привычки — лучшие, — он обнял её за плечи, притянул к себе. Они сидели так, слушая, как за стеной Джеймс что-то громко доказывает Римусу, а Лили смеётся. — Знаешь, — прошептал Сириус ей в волосы. — Иногда, в такие моменты, мне кажется, что мы всё переживём. Что мы выиграем эту дурацкую войну. И таких вечеров будет ещё много. И мы, старые и седые, будем рассказывать Гарри и его детям, какими идиотами были его родители и крёстные. Мэри закрыла глаза. Она хотела в это верить. Отчаянно. — Обязательно, — выдохнула она. — Мы будем. Все вместе. В эту ночь, в свете рождественских огней, среди запаха имбиря и смеха, они были бессмертны. Они были семьёй. И это воспоминание, яркое и беззащитное, как миг волшебной фотографии, Мэри будет хранить все долгие, холодные годы.

***

И снежная пудрочка неуклюже

Падает на меня, а на утречко обнаружит

За ночь заваленное сугробами до верха

Пьяное моё тело сотрудница ЖКХ

И я кричу то, что в Ад холодный больше ни ногой

Друзья не поймут и скажут, что ад — это про огонь

А как по мне, так вполне себе преисподняя

Зимняя депрессия, песенка новогодняя

pyrokinesis-новогодняя

***

25 декабря 1981 года. Лондон. Квартира,в которой они с Сириусом жили, когда всё только начиналось, теперь казалась чужой. Не просто пустой — враждебной. Каждый предмет кричал о нём. Диван, где они читали вечерами. Кухонный стол, на который он всегда закидывал ноги. Зеркало в прихожей, в котором он поправлял волосы перед выходом. Даже воздух хранил призрачный отпечаток его одеколона, смешанный с запахом табака. Мэри не топила камин. Холод был единственным, что она могла вынести. Тепло напоминало о другом — о большом камине в Годриковой Впадине, о смехе, об объятиях. Она просидела весь день в кресле у окна, завернувшись в тот самый шарф Лили, и смотрела, как за стеклом темнеет. Ни радио, ни огней, ни ёлки. Только тиканье маггловских часов, подаренных Джеймсом на новоселье — "Чтобы ты не забывала, что время идёт, даже когда оно движется бесконечно медленно". Время шло. Оно принесло смерть. Предательство. Тюрьму. И пустоту. Когда стало совсем темно и с улицы потянуло запахами праздничных ужинов, её начало тошнить. Не от голода, хоть она и не ела второй день. От тишины. От воспоминаний, которые висели в комнате гуще пыли. От стен, которые, казалось, сжимались. Она встала, накинула первую попавшуюся куртку — его старую,кожаную, пахнущую им и бензином — и вышла. На лестничной клетке пахло специями и дешёвым пивом. За дверью соседей-магглов гремела музыка, смеялись дети. Мэри вышла на улицу. Рождественский Лондон встретил её ослепительным, чужеродным весельем. Гирлянды, толпы смеющихся людей с пакетами, запах жареной утки и глинтвейна. Она шла, засунув руки в карманы, не разбирая дороги. Её несло течением праздной толпы, как щепку. Она смотрела на маггловские семьи — родителей, держащих за руки детей в смешных шапках, влюблённых парочек, целующихся под луной. Их счастье казалось ей другой планетой. Грубым, простым, недостижимым. Они не знают, думала она с горькой желчью. Не знают, что где-то далеко в их мире сидит в клетке невиновный человек. Что маленький мальчик остался сиротой. Что добро проиграло. Добро и зло в принципе понятие растяжимое. Всё магическое сообщество считает её мужа убийцей. Даже Римус. Это вызывало у неё самую большую злость. Идиот. Но значит ли это что... мы это зло? Ноги сами принесли её в знакомую табачную лавку на углу. Маленькое, похожее на будку помещение, пропахшее насквозь табаком, дешёвым алкоголем и пылью. Старый маггл-продавец, Эдди, кивнул ей, узнав. — Как обычно, миссис Блэк? — спросил он хрипло. Она кивнула, не в силах говорить. Возможно это было странно сейчас. Курить такие приторные сигареты. Плевать. Эдди протянул пачку. Она заплатила, её пальцы дрожали когда она пыталась найти в карманах пару маггловских купюр. — С Рождеством — буркнул Эдди, глядя на её бледное лицо. Она лишь мотнула головой и вышла, разрывая целлофан. Следующей остановкой был магазинчик у метро. Витрина, заставленная бутылками с ярлыками, похоже там были ценники. Она вошла. Внутри играла какая-то музыка. Похоже на джаз. Или это блюз? Неважно. Она подошла к полке и наугад взяла бутылку — что-то крепкое, тёмное, с непонятной этикеткой. Виски, кажется. Потом ещё одну. Потом увидела маггловское шампанское с золотой фольгой и взяла его. Просто потому, что оно выглядело празднично. И смешно. И безнадёжно. Она вышла на улицу с тяжёлым пакетом. Гирлянды мигали назойливо. Кто-то толкнул её, крикнул "Счастливого Рождества!". Она отшатнулась, как от удара. Она не пошла домой. Она пошла к маленькому скверу, который они с Сириусом называли "своим". Там была скамейка под голым, промёрзшим деревом. Она села, поставила пакет рядом, достала сигарету. Зажигалка сработала с третьей попытки. Первая затяжка обожгла лёгкие, заставила закашляться. Вторая принесла долгожданное онемение. Она сидела и курила, глядя на проезжающие машины, на пары, спешащие на праздники. Достала первую бутылку, открутила пробку зубами и сделала большой глоток. Огонь разлился по желудку. Хорошо. Больше не так холодно. Одинокий прохожий, старик, остановился рядом. — Девушка, не замерзнете тут? — спросил он с беспокойством. Мэри подняла на него взгляд. — Все в порядке , спасибо за беспокойство. Он что-то пробормотал и пошёл прочь, пожав плечами. Она выпила ещё. Потом открыла шампанское. Пробка выстрелила и покатилась по асфальту. Пена брызнула на пальто. Она приложилась к горлышку. Сладковатая, пустая жидкость. Праздник в бутылке. Фальшивка. Где-то вдали часы пробили полночь.Мэри подняла бутылку шампанского в сторону невидимого Азкабана. — С Новым годом, Сириус, — хрипло произнесла она. Она допила шампанское и швырнула пустую бутылку в урну. Та разбилась с грохотом. Её не стало тошнить от стен. Её стало тошнить от всего мира. От этого фальшивого веселья, от своей беспомощности, от любви, которая превратилась в яму в груди. Она забрала пакет с недопитой бутылкой виски и побрела обратно. В этой холодной, враждебной квартире её ждала только кровать и сон, который не приходил. Но больше идти было некуда. Эта ночь стала точкой отсчёта. Последней ночью Мэри Поттер. Утром, с тяжёлым похмельем и ледяным решением в сердце, она начнёт превращаться в Леди Блэк. Но пока, на этой скамейке, под рождественским небом, она была просто сломленной женщиной, которая праздновала Рождество с виски, сигаретами и призраками прошлого. В одиночестве, которое было громче любых фейерверков.

***

Эй, полный мешок подарков не трусь

В новый год готов подарить вам каждому "грусть"

Нахуй лезешь с тоской, в наш праздник уютный

Ради бога, кто не хочет, я тому не даю

И не усложняю, сложно написать, чего ради?

У меня был пиздец тяжелый год, честно в этом - мне хватит

Надеюсь, в следующем, будем дышать свободней

Хочу вайб нового года, а не вайб новогодней

mzlff-чертово колесо

***

25 декабря,1984 год. Зал приёмов Министерства Магии утопал в искусственной роскоши. Гигантские ледяные скульптуры фениксов и единорогов медленно таяли под жаром сотен свечей, парящих под потолком. Воздух был густ от запаха дорогих духов, жареной дичи и фальшивой учтивости. Сотни мантий — изумрудных, багровых, серебристых — шелестели, как крылья экзотических птиц. Среди этого блеска, у колонны в дальнем углу, стояли две женщины в чёрном. Мэри, в строгой бархатной мантии глубокого чернильного оттенка сжимала в руке бокал с шампанским, которого не выпила ни капли за весь вечер. Её волосы были убраны в сложную, безупречную причёску, лицо — маска бесстрастной вежливости. Но глаза, слишком яркие для этого притворного мира, были пусты. Рядом стояла Вальбурга Блэк. Её осанка, несмотря на годы, была идеальна. Лицо, украшенное морщинами, выражало безразличное презрение ко всему происходящему. Её чёрная мантия была старомодного покроя, украшены лишь серебряной брошью с фамильным гербом. — Смотри, — сухо прошептала Вальбурга, не шевеля губами. — Тот сопляк снова лезет к Миллисенте. Хочет хорошее место в министерстве. Будет лизать сапоги до тех пор, пока язык не сотрётся в кровь. Мэри лишь чуть скосила глаза. Мужчина, про которого шла речь, пухлый волшебник с потными ладонями, действительно кланялся Миллисенте, которая снисходительно кивала. — А вот и Нарцисса, — продолжила Вальбурга. — Уже третью потенциальную невесту для Драко присматривает. Ему четыре года. Но она права. Планировать надо заранее. Мэри взглянула на свою золовку. Нарцисса, сияющая в павлиньих оттенках сапфира, вела легкомысленную беседу с группой чиновников, но её холодные глаза оценивающе скользили по молодым, незамужним волшебникам из древних родов. Приём был их крепостью. Их полем боя. После того как Мэри, сломленная одиночеством и долгами, приняла предложение Вальбурги переехать в Гриммо-плейс 12, началась долгая, мучительная трансформация. Вальбурга не предлагала утешения. Она предлагала оружие. Знание. Позиции. Правила игры, в которой победитель забирал всё, а проигравший стирался в порошок. — Помни, дитя, — говорила Вальбурга в те первые месяцы. — Они украли у тебя мужа. Украли имя. Украли жизнь. Так отними у них что-нибудь взамен. Власть. Ресурсы. Страх. И Мэри училась. Она училась смотреть так, чтобы собеседник чувствовал себя букашкой под микроскопом. Училась говорить полусловами, чтобы смысл тонул в намёках. Училась носить эти чёрные мантии как доспехи, а фамилию Блэк — как знамя. По залу к ним проковылял старый волшебник. Он открыл рот, но Вальбурга ледяным взглядом заставила его проглотить слова. Он пробормотал что-то невнятное и прошёл мимо. — Сентиментальный старый дурак, — процедила Вальбурга. — Живёт прошлым. Ты не должна быть такой, Мэри. Прошлое умерло. Похорони его и иди дальше. Смотри вперёд. На тех, кто у власти сейчас. И Мэри смотрела. Она видела. Как чиновники помельче строили козни друг против друга. Как старые семьи, вроде Малфоев, сохраняли влияние, тонко лавируя. Она впитывала всё это, как губка. Каждая улыбка, каждое рукопожатие, каждый намёк — всё складывалось в голове в сложную карту сил. Вечер тянулся. Бессмысленные тосты, фальшивые улыжки, обмен сплетнями под видом светской беседы. Мэри чувствовала, как маска прирастает к лицу. Как внутри застывает тот самый лёд, о котором говорила Вальбурга. Когда оркестр заиграл что-то томное и ностальгическое, Вальбурга вдруг тихо сказала: — Достаточно. Мы сделали, что должны. Показались. Напомнили о себе. Теперь можно уйти. Настоящая сила — в умении вовремя исчезнуть, оставив их гадать. Они молча двинулись к выходу, их чёрные фигуры рассекали яркую толпу, как два теневых клинка. На пороге их остановил Люциус Малфой. — Тётушка Вальбурга. Миссис Блэк. Поздравляю с праздником. — Люциус, — кивнула Вальбурга. — Растёт ли твой наследник в почтении к традициям? — Несомненно, — улыбнулся Люциус. Его холодные глаза изучали Мэри. — Вы выглядите... собранной, миссис Блэк. Рад видеть, что вы нашли своё место. В его словах была насмешка. Место жены предателя. Место изгоя. Мэри встретила его взгляд. — Место каждого определено его кровью, Люциус. И его поступками. Я лишь следую своему предназначению. Они вышли на холодную улицу. Заложенный снегом Лондон был тих и пуст после душного шума приёма. Вальбурга положила свою сухую, холодную руку поверх её руки. — Сегодня ты была хороша, — сказала она неожиданно мягко. — Они начали опасаться. Это начало. Мэри кивнула. Она не чувствовала триумфа. Только бесконечную, вымораживающую усталость. Но в этой усталости уже не было беспомощности. Была решимость. Холодная, как этот декабрьский вечер. Они вернулись в Блэк-мэнор. Дом встретил их зловещей тишиной. На столе в столовой для них двоих был оставлен холодный ужин. Ни ёлки, ни огней. Только две тарелки на длинном, пустом столе. Они ели молча. Ритуал без радости. Но это был их ритуал. Их крепость. Их странный, искалеченный союз. В ту ночь, перед тем как лечь спать Мэри подошла к окну. Где-то далеко, на окраине мира, в каменной гробнице посреди ледяного моря, сидел человек, которого она любила. А здесь, в сердце тьмы, она училась становиться оружием. Чтобы когда-нибудь, может быть, этой тьмой воспользоваться. Не для того, чтобы спасти его — это казалось невозможным. А чтобы отомстить за всё. За него. За себя. За разбитую жизнь. Рождество не принесло чуда. Оно закалило сталь в её душе.