Часть 34: Последняя молитва Труды.

Киркинес, полевой госпиталь

      Труда сидела на ящике, кутаясь в колючее армейское одеяло, когда ночная тишина взорвалась воем сирен. Снова налет.       Первые разрывы где-то в порту звучали глухо и далеко. Но вскоре они стали ближе, ближе. Земля дрожала, с потолка сыпалась бетонная крошка. Лампа мигала от взрывной волны, и тени плясали по стенам как в жутком танце.       С каждым новым взрывом её страх достигал новых высот, превращаясь в панический ужас. Она боялась так, что даже не могла дышать ровно, её дыхание было прерывистым и поверхностным. Казалось, что стены подвала сжимались вокруг неё, лишая её возможности убежать от этого кошмара.       "Господи, спаси и сохрани," — шептала она, сжимая в руках крестик, который носила на шее. Молитва была её единственным спасением, последней ниточкой надежды в этом аду. Она повторяла слова снова и снова, как заклинание, стараясь заглушить страх.       "Хочу домой... Господи, как же я хочу домой," — шептала она сквозь слёзы, которые катились по её щекам.       Короткая передышка между налетами. Тишина давила на уши, но не приносила облегчения. Труда попыталась устроиться поудобнее на жестком ящике, закрыла глаза. Может, удастся поспать хоть полчаса... Но даже в этой тишине страх не отпускал её, напоминая о себе с каждым стуком сердца.       Новый вой сирен разрывает тишину. И снова грохот, вспышки, дрожь земли. Еще одна бесконечная ночь в аду, который раньше был норвежским городком Киркенес.

***

      Воспоминания накатывают волной. Та ночь в середине августа. Госпиталь - белое трехэтажное здание с огромными красными крестами на крыше. Норвежская больница, построенная для местных рыбаков и лесорубов.       Бомба попала в крышу мгновенно сложив верхний этаж. Оглушительный взрыв, звон стекла, крики. Труда помнит, как застыла с бинтом в руках, не понимая происходящего. Красные кресты же... Они же были такие большие, их невозможно не заметить с воздуха...       Пожар охватил здание за считанные минуты. Они вытаскивали раненых, тех, кто мог двигаться. Носилки, матрасы, просто волоком по земле. Кто-то кричал "Schneller! Schneller!". А она все не могла поверить - как так? Зачем бомбить госпиталь?       Здание горело как факел. Деревянные перекрытия рушились, погребая под собой тех, кого не успели спасти. А ведь там даже не было солдат - только медики и раненые.       "Ein Krankenhaus! Das ist ein verdammtes Krankenhaus!" - кричал главврач, потрясая кулаками в черное небо. Но русским летчикам было все равно, лишь что-то мелькнула высоко. Госпиталь не представлял никакой военной ценности - просто еще одна цель, еще одно здание для уничтожения.       Труда помнит свой шок, свое непонимание. Во Франции такого не было. Там соблюдали конвенции, правила войны. А здесь... Здесь война оказалась другой - беспощадной, без правил.       В ту ночь она впервые по-настоящему испугалась русских. Не их оружия или силы - а той холодной жестокости, с которой они уничтожали все живое. Госпиталь догорал, а с ним догорала и ее вера в человечность на войне.

***

      Серое утро медленно наползает на Киркенес. Низкие облака цепляются за сопки, размазывая тусклый полярный свет. Город похож на вспаханное поле - свежие воронки от ночных бомбежек перемешались со старыми, земля вывернута наизнанку.       Улицы теперь изуродованы до неузнаваемости. Выщербленный асфальт, груды битого кирпича, покореженные остовы машин. Между воронками змеятся протоптанные тропинки - единственные пути через этот лунный пейзаж.       Одинокие печные трубы торчат к небу как надгробия. Они остались от деревянных домов, превратившихся в пепел. Некоторые все еще стоят ровно, будто по линейке, напоминая о том, как выглядели улицы раньше. Другие накренились, готовые рухнуть от следующего близкого разрыва.       Город пуст. Только изредка промелькнет серая фигура, перебегающая между укрытиями. Да патруль в касках быстро проходит вдоль развалин, прижимаясь к уцелевшим стенам. Все живое научилось прятаться, уходить под землю.       Холодный ветер с Баренцева моря гоняет по улицам обрывки бумаг и клочья изоляции. Где-то вдалеке лают собаки. Серое заполярное небо давит свинцовой тяжестью, смешиваясь с дымом догорающих пожаров. Киркенес похож на разворошенный муравейник - его привычная жизнь уничтожена, а обитатели рассеяны или погребены под руинами              Труда смотрит на свое отражение в осколке зеркала - чумазое лицо, спутанные волосы, когда-то белокурые, теперь серые от пыли и копоти. Папочка в черной форме СС так гордился ее "чистой арийской кровью". Где теперь та холеная мюнхенская девочка?       Выпускной в мединституте кажется сном из другой жизни. Белое платье, цветы, шампанское.       Она получила назначение во фронтовой госпиталь. Романтика! Служение Рейху! Как в кино - красивые офицеры, легкие ранения, благодарные пациенты. Франция казалась игрой. Чистые палаты и простыни, свежие бинты. Раненые дарили цветы, рассказывали о быстрых победах. Война была где-то там, далеко. Не здесь, не рядом. Папа писал - скоро Москва падет, и все закончится триумфом.       А теперь... Грязный барак вместо госпиталя. Вместо цветов - осколки бомб. Вместо романтики - кровь и смерть. И русские...       Она стирает сажу с лица трясущейся рукой. В голове звучит папин голос: "Ты - истинная арийка, дочь великой Германии!"       Труда закрывает глаза. Реальность оказалась страшнее любых кошмаров. Здесь, в сером заполярье, война сорвала все маски, показав свое настоящее лицо. И это лицо оказалось куда страшнее, чем могла представить наивная мюнхенская девочка..       Труда наскоро обтирается ледяной водой из бочки. Руки все равно не отмыть - въевшаяся кровь намертво забила складки кожи. Времени на чистоту нет - в подвале ждут раненые зенитчики с ночного налета.       "Schwester Anna, держите его крепче!" - Труда водит магнитом над раной изуродованного зенитчика. Металл отзывается - несколько крошечных осколков выходят из раны, прилипая к магниту. Но сколько их еще осталось внутри? Десятки? Сотни? Доктор у соседней койки ругается сквозь зубы - пытается извлечь осколок, задевший артерию. Сестра Марта бежит за вторым магнитом. Работают вдвоем - один держит рану открытой, второй пытается нащупать магнитом убийственную крошку.       Следующий без сознания. Санитары осторожно переворачивают грузное тело. Вся грудная клетка нашпигована металлом. Каждый осколок размером с рисовое зернышко. Магнит вытягивает поверхностные, но что делать с теми, что глубже?       "Herr Doktor, у него жар поднимается!" - кричит молоденькая практикантка от дальней койки. Воспаление, конечно. С такими ранениями иначе и быть не может. Труда спешит туда, на ходу отдавая указания: "Сульфадимезин внутривенно, срочно!"       Она перевязывает, колет морфий, меняет повязки. Магнит делает свою работу - медленно, по крупице вытягивает смертоносный металл. В учебниках о таком не писали. Во Франции таких ранений не было.       Вокруг суетятся медсестры, гремят инструменты, стонут раненые. Обычное утро полевого госпиталя в Киркенесе. Труда вытирает пот со лба и берется за следующего пациента. Магнит в руке уже тяжелый от налипших осколков.       "Schwester Trude, Transport aus dem Hafen!" Она даже не поднимает головы - заканчивает перевязку зенитчику. Санитары уже бегут к воротам, где урчит грузовик.       В кузове восемь человек. Мокрые, синие от холода. Подобрали рыбацкой лодкой - кого успели с уничтоженного тральщика. "Vorsichtig! Осторожнее!" - санитары выгружают носилки. Обмороженные конечности, переохлаждение, ожоги. У одного осколочное в животе.       "Быстрее в тепло!" Труда заканчивает с зенитчиком и спешит к новоприбывшим. Пульс у первого едва прощупывается. Сколько они пробыли в ледяной воде? "Грелки! Капельницы готовить!"       Матрос в сознании хрипит про странный звук перед ударом. Высоко-высоко, как реактивный снаряд, но другой. Никто ничего не успел понять - только вспышка, взрыв, и корабль уже тонет.       "У этого внутреннее!" Труда уже колет морфий, ставит капельницы. День будет долгим. Русские испытывают все новое и новое оружие, а им остается только латать последствия.       Труда растирает спиртом посиневшую кожу матроса. Механические движения - вверх-вниз, вверх-вниз. Слезы подступают к горлу, но она сглатывает их. Всего полгода назад она восторженно слушала радио - победоносные марши, сообщения о триумфах вермахта во Франции. Фюрер обещал легкую войну. Блицкриг, как в Париже - парад победителей, шампанское, цветы...       Матрос стонет. Она продолжает растирать - вверх-вниз, спасая обмороженную плоть. В голове звучит папин голос: "Москва вот-вот падет, доченька. К Рождеству война закончится. Фюрер не ошибается". Она так верила. Господи, как же она верила каждому слову! Новый стон - она ослабляет нажим. Ей девятнадцать, и она думала, что едет на парад победы.       Спирт щиплет трещины на руках. Им говорили что русские - низшая раса, что они сдадутся после первого удара. Но эта "низшая раса" почему-то не сдается. Бомбит каждый день. Воюет так, будто им нечего терять. А может, и правда нечего?       Вверх-вниз. Вверх-вниз. "Ты - истинная арийка, дочь великой Германии!" Папа, папочка, зачем поверил фюреру? Она же помнит французские открытки - улыбающиеся солдаты, счастливые медсестры. Почему здесь все иначе? Почему так страшно? Она берет свежую салфетку, смачивает спиртом.       "Schwester Anna, еще спирта!" - зовет она, и голос предательски дрожит.       Может, фюрер все-таки прав? Может, это последние дни перед великой победой? Должен же быть смысл во всем этом кошмаре...

***

      В грохоте разрывов она бежит по коридору госпиталя. Вой падающих бомб перекрывает крики раненых. "Schnell! Schnell!" - кто-то кричит сзади, но она уже не слышит. Только бы успеть в подвал. Только бы спрятаться.       Пулеметные очереди хлещут по улицам. И-16 проносятся так низко, что видны красные звезды на крыльях. Еще один заход ДБ-3Ф - земля содрогается от взрывов. Она падает на бетонный пол подвала, зажимая уши руками. Мамочка, мамочка, как же страшно...       В ушах звенит от разрывов, а перед глазами - их дом в Мюнхене. Воскресное утро. Мама печет яблочный штрудель. Папа читает газету в кресле. Солнце льется через кружевные занавески. Тишина. Господи, какая же там была тишина...       Новый взрыв совсем рядом. Труда сжимается в комок, дрожащими пальцами нащупывает пряжку ремня - "Gott mit uns". Папин подарок. "Бог хранит истинных арийцев, доченька". Губы шепчут молитву, которую учила в детстве. "Отче наш... Отче наш..." Слова путаются, прерываются всхлипами.       Наверху кричат раненые. Те, кого она бросила. Кого не успела спустить в подвал. Но встать не может - тело не слушается. Когда все это кончится? Когда можно будет просто лечь и не просыпаться?       Еще один заход. Еще взрыв. Она царапает ногтями бетонный пол, как будто пытается зарыться в него. В горле пересохло от крика. Глаза жжет от слез. Только теперь не поможет ни мама, ни папа, ни его красивые слова о великой Германии.       "Gott mit uns". С нами бог. Только где он сейчас? Где он, когда русские бомбы рвут на куски ее идеальный мир? Где он, когда ее прекрасная юность превращается в бесконечный кошмар?

***

      В тусклом свете лампы Труда сидит, обхватив колени руками. Дрожь не унимается. Глаза пустые, невидящие - в них застыл тот самый страх, что преследует её днём и ночью.       "Мамочка, забери меня отсюда... Пожалуйста, забери..." - шепчет она в пустоту, раскачиваясь взад-вперёд. От прежней бравой медсестры, мечтавшей о подвигах во славу рейха, не осталось и следа.       Она ненавидит их всех - этих русских, что превратили её жизнь в ад. Их бомбы, их безжалостность, их презрение к любым правилам войны. Ненавидит это серое небо Заполярья. Ненавидит этот проклятый Киркенес, ставший её персональным адом.       Труда закрывает глаза, но даже в темноте видит те искалеченные тела, слышит стоны раненых. Это никогда не кончится. Никогда. Она больше не верит ни в победу, ни в фюрера, ни в бога. Только в то, что завтра снова будут бомбы, кровь и смерть.       "Домой... Просто хочу домой..." - она знает - этот кошмар теперь навсегда с ней, даже если вернётся в свой уютный мюнхенский дом, память о Киркенесе будет преследовать её до конца дней.