Глава 3.

Пит не знает, сколько прошло времени. Он почти не сдвигается с места, уставившись в пустоту. Белесый свет выжигает посиневшие радужки, и белки глаз неумолимо краснеют, когда лопаются капилляры. Он не ест и не пьет, да никто такой роскоши ему и не предлагает. Под солнечным сплетением безумно цветет понимание обреченности, и Пит готов принять собственную судьбу, пряча окровавленные руки за спиной, лишь бы не видеть чужой красноты, въевшейся под кожу. Секунды сплетаются друг за другом в бесконечную череду. Он не может заснуть — стоит закрыть глаза, как в белой темноте возникают образы замученных до смерти безгласых, рыжиной взмокших волос раскрашивая пустой мир Пита, и он впервые рад ярко, до сумасшествия освещенной комнате — она не позволяет ему спать. Он не раскрыл рта с того самого момента — остановки сердца Дария. Он больше не пытается закрывать глаз. Он переоценил себя. Президенту Сноу не понадобилось и трёх дней, чтобы сломать его. Эта мысль бьёт под дых, выбивая оставшийся воздух из сжавшихся легких — заставляет очнуться, вынырнув из оцепенения. Заставляет утереть сухие глаза дрогнувшими руками. Сломал… Действительно ли Пит сломан? Сможет ли он противопоставить президенту чуть больше, чем жалкое «ничего»? Ради чего умерли Дарий и Лавиния. Ради его слабости? Ради такой легкой победы Сноу? Ради предательства тех, кто ежедневно умирает на пепелище в бунтующих дистриктах? Нет. Пит не сломлен. Пит жив. И готов бороться. Как вовремя — дверь открывается бесшумно, и в белую камеру вбегает кучка таких же тошнотворно белых миротворцев. Пит не поднимается — сил, кажется, попросту нет. Его вздергивают за локти, вытаскивая из озаренного светом помещения в приятный полумрак извечных коридоров. Кажется, Пит прикрывает глаза всего на миг, но когда его наотмашь бьют по лицу, и он судорожно вскидывает голову, зрение вновь взрывается осточертевшим белым. Пит дёргает руками, чтобы прикрыть уставшие глаза, и замирает — их снова сдерживают чёрные ремни. Кошмар продолжится вновь. Кто на этот раз? Может, теперь это будет Джоанна? Пит знает: она ещё жива — Капитолий не упустит шанс отомстить всем непокорным трибутам. — Вижу, вы не теряли время даром. Слишком знакомый голос раздается сбоку, и Пит удивляется, как не заметил его приближения. Он рывком поворачивает голову и едва не давится собственным вздохом, видя спокойное улыбающееся лицо Кориолана Сноу в паре сантиметров от себя. Черные ремни забываются в секунду — Пит дергается прямо на него с одной лишь целью — убить этого человека. Стереть эту треклятую улыбку с его лица. Бить бить бить до самой крови, что и без того наполнила уже его рот. Кушетка под Питом жалобно скрипит, а президент напротив лишь усмехается. — Не тратье силы, юноша. Они Вам ещё понадобятся. — резко приблизившись, он все же отстраняется, обдав воздух терпким ароматом извечной розы, и Пит в отвращении морщит нос, отшатываясь, когда к цветочному прибавляется тошнотворный запах крови. — Ах да, похоже, Вы говорили правду и действительно ничего не знаете о восстании. По крайней мере, так сказала Ваша подружка, и я отчего-то склонен ей верить, ибо в подобном состоянии люди, — он запинается будто специально, выжидая длительное мгновение, за которое смысл слов дойдёт до заключенного, — обычно не врут… Тогда, жаль Ваших друзей, господин Мелларк. — Сноу, кажется, почти смеется ему в самое лицо, и Пит лишь складывает ладони в кулаки, не пытаясь больше вырвать ремни. «Друзья»… — Сноу думает, они были друзьями. Из-за этого их так жестоко пытали? Из-за того, что они как-то связаны с Питом? Из-за того, что они друзья? Друзья… Такое сильное, громкое слово, зачастую оказывающееся совершенно пустым. Те, кого ты считал друзьями, могут предать, оставить, бросить. А те, о ком ты даже и помыслить раньше не мог, — прийти на помощь и спасти жизнь. Пит знает, кого теперь может считать друзьями. И Пит знает, что об этом надо молчать. Ибо в человеке, стоящем сейчас перед ним, нет ничего хорошего. Ничего светлого. Ничего живого, что воспротивится соблазну добраться до близких Питу людей. Сноу говорил о Джоанне. Джоанна его прикрыла. Пит не знает, увидит ли её живой. Президент не стирает с лица самодовльную ухмылку. Не позволяет заключенному отвести взгляд. Пит видит: все в нём умерло, сгорело, превратилось в пепел, и теперь, смотря на кровоточащие губы, складывающиеся в осточертевшую улыбку, парень наконец понимает, почему Китнисс нарекла её змеиной. Потому что президент Сноу — есть воплощение змеи. Подлость, коварство, изворотливость, беспринципность и жестокость — вот стереотипное мнение об этих животных. Сноу — олицетворение всего этого. И Пит бы подумал об этом ещё. Поразмышлял бы на досуге пару минут часов, если бы картинка резко не сменилась — перед лицом теперь женщина с пустыми глазами, занявшая место президента. Он совершенно не знает её имени, но понимает, что она раздражает его гораздо меньше, быть может, только лишь потому, что тоже выбивается из белого хаоса этой комнаты — ее кожа почти шоколадного цвета, и это в какой-то мере бы даже успокаивало — если бы не ее глаза, выражающие холодное жестокое безразличие абсолютно ко всему, что творится в этом ужасном месте. Женщина смотрит на него непроницаемым взглядом, а Пит не смотрит на неё вовсе — ему уже нет до этого дела. Его подбородок вновь сжимает жесткая рука с алыми ногтями, и Пит все же встречается с деготевыми зрачками напротив. Видит в них огромное «ничего», и ему тоже становится абсолютно безразлично. Но вопрос, который она задаёт, взрывается хаотичной бурей ярких красок под ребрами, заставляя сжимать руки до побеления костяшек. — Скажи, Пит, кто такая Китнисс Эвердин? Что за идиотский вопрос. Что за бред. Что за… Сущая пытка. Пит молчит, не зная, отвечать или нет. — Не стоит сопротивляться, Пит, ты же не хочешь, чтобы кто-то ещё забрызгал пол кровью прямо перед тобой? Это действует отрезвляюще. Как самая звонкая пощечина, отдавшаяся звучным эхом в барабанных перепонках, оставляет алеющий след на серой щеке. — Китнисс Эвердин… — голос вырывается хрипами после очень долгого молчания, — символ революции. Он видит, как округляются глаза напротив, и как один из стоящих на входе миротворцев крепче сжимает автомат. Он чувствует, как ногти сильнее впиваются в тонкую кожу на подбородке, очерчивая остро выпирающие теперь челюстные кости. Он вдыхает загустевшее напряжение вместе с кислородом, столь необходимым его легким. И вздрагивает, едва чужие ледяные ладони хватают его руку, чуть сгибая в локте, и что-то острое входит под кожу — игла — он понимает. Может, они наконец признали его бесполезность. Может, решили наконец убить, как бы до смешного милосердно это ни выглядело? Может, этот кошмар завершится прямо сейчас, смешав воздух с кровью? Увы, ошибку он осознает быстро, стоит лишь руке в месте укола взорваться острой болью. До слуха вдруг доносится собственный голос, и Пит в удивлении замирает: он ведь молчал. Его голову слегка поворачивают влево, и перед глазами предстает знакомая запись его первых голодных игр. Он с Китнисс их так и не посмотрел — слишком страшным казалось ворошить этот момент их общего прошлого. — Мы только зря тратим время! Пойду добью её и двигаем дальше!  Следом на экране появляется Китнисс, не скрывающая огненной ненависти, засевшей в черных зрачках. Картинка колышется, будто песок, смываемый волнами, и Пит вдруг не понимает, почему Китнисс смотрит на него так, будто хочет убить? И почему он ищет её не для того, чтобы помочь, а лишь с целью прикончить? Он уверен, что точно знает ответ на этот вопрос. Но как ни пытается — найти его не может. Мир взрывается многообразием красок, и зрение вдруг плывет. Почему он вообще должен её убивать? Почему она его ненавидит? Это неправильно. До огненных искр перед глазами бредово. Пит дёргает руками, не понимая, что сковывает его движения и не видя ничего, кроме экрана с записью 74-х игр перед собой. Тело горит, будто он лежит на раскаленных углях. Он чувствует, как сердце пропускает пару ударов; как что-то холодное крепят к его обнаженной груди, оставляя прямо под льняной рубашкой, но мир вращается, трансформируясь в одну смешанную картину и вновь погружая его на арену голодных игр. Туда, куда он никогда не захочет вернуться. Или туда, откуда он предпочел бы не возвращаться в сам Капитолий. Он видит Китнисс. Его Китнисс, взгляд которой наполнен теплотой, и когда она склоняется над ним, лежащим на земляном полу знакомой до боли в отсутствующей ноге пещеры, припадая своими губами к его, он поначалу не чувствует ничего. Секунда. Вслед за ней тянутся ещё две. Четвертая. На пятой он готов кричать, когда по телу бежит что-то настолько горячее, что заставляет его мышцы то и дело сокращаться, судорожно содрогая в конвульсиях его тело. Он не ошибается, когда видит в знакомых до игл под кожей глазах неискренность — игра в любовь на публику. И в груди что-то непреодолимо сжимается, когда на экране она целится в него из своего излюбленного лука. Что за чертовщина здесь происходит… Так не могло быть, и быть по-прежнему не может. Он бы помнил. Он бы знал. Но картинка сияет так ярко, почти приторно, а рука взрывается новой порцией боли, плавя искры перед глазами. Агония стремительно расходится по всему телу, когда игла входит под кожу, оставляя на ней синюшные пятна. Третье. Четвертое. Их Пит после насчитает пять. Теперь он на квартальной бойне. Падает в воду, а Китнисс, кажется, вновь целится в него из лука. Сейчас он действительно облит водой. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Пит больше не считает секунды — его тело заходится в огненных конвульсиях, и он не может подавить собственный крик, дерущий горло. Что ему колют… Отрава бежит по венам, ломая вовсе не тело — кроша разум и воспоминания на сотни тысяч мельчайших осколков, что не собрать, как ни пытайся. Он видит Китнисс, и тело взрывается новыми искрами. Руки дергаются и остаются неподвижны — треклятые чёрные ремни не дают сдвинуться с места, впиваясь в натертую докрасна кожу. Тело извивается, выгибаясь неестественным образом, когда Пит понимает, что теперь не может пошевелить даже ногами. На экране Китнисс заводит его в море, уча плавать и попутно разъясняя дальнейший план действий, но он её не слышит — ему не хватает воздуха. Вода струится по телу, одежда противно липнет, и кости скручивает само собой, ломая к чертям, когда его вновь трясёт. До слуха доносится страшный, до свернувшегося желудка, крик, и Пит запоздало понимает, что кричит он сам. По венам течет теперь не кровь — раскаленная лава бежит по ним; плавит внутренности, и Пит содрогается в конвульсиях, едва не вырывая осточертевшие ремни с корнем. Тошнотворный гимн Капитолия врывается в сознание, вгрызаясь в самую подкорку. Пит замирает — его больше не трясёт. На экране теперь лишь Сноу, и отвратительный запах роз окутывает с ног до головы. К взмокшему лбу прикладывают что-то холодное, но мир продолжает вращаться, а по венам все так же бежит окровавленная лава — Пит больше не может. И когда перед глазами вновь взрывается белым, зрение все же мутнеет. Китнисс Эвердин. Кто такая Китнисс Эвердин? Китнисс Эвердин. Девочка с косичкой. Огненная Китнисс. Сумасшедшая из 12 дистрикта. Незнакомка. Первая любовь. Предмет симпатии. Противник. Союзник. Возлюбленная. Почти жена и «мать его ребенка». Символ революции. Та, за кем идут люди. Его Китнисс. Та Китнисс, в которую он влюблен с шести, стоило лишь ей, встав на стул, спеть песню так, что птицы за окном умолкли. Та Китнисс, которой он кинул хлеб и получил за это от матери. Та Китнисс, которую он тайком провожал до дома и с которой не решался заговорить с десяток лет, хотя никогда не был робким и трусливым. Она живая, яркая, искрящаяся неподдельным пламенем — дай только волю, и взорвется самым настоящим огнем, озарив тепло-оранжевым рассветом бесцветное небо.  Она сильная, вспыльчивая и недоверчивая — словно дикая кошка, к которой долго и трепетно надо искать подход. Она преданная, верная и смелая — она рискнет собой, непослушно кинется в самое пекло, лишь бы спасти чью-то жизнь. Она — та, за кем пойдут люди. Она — та, кто уничтожит осточертевшую диктатуру Она — та, кто поможет народу признать столь очевидное; станет символом борьбы, и все будет кончено! Не будет никакого Панема. Он падет, погребенный пеплом, снесенный собственными рабами, притоптанный собственными детьми. Она, Китнисс Эвердин, семнадцатилетняя девочка из 12 дистрикта, открыла глаза людям на то, что никогда, впрочем, не было от них скрыто. Пит знает, кто она. Пит не забудет. Не забудет, пока там, в подреберье, колотится оголтелая любовь, дробя сердце на кровавые осколки и в каждом пряча частичку себя. Не забудет. Он расфокусированным взглядом ловит синие вздутые пятна на сгибах своих локтей. Чувствует, как по венам все так же течет раскаленная кровавая лава — он привыкает к этой боли. Она, возможно, становится его частью, одним с ним целым, чем-то, без чего он теперь не сможет существовать. Камера теперь другая — чернота заволакивает взор, и Пит все же задумывается, открыты ли у него глаза. Он замирает, когда отчётливо слышит чужое громкое дыхание за стеной. — Что за чертовщина…  Он не узнает собственный голос: севший и хриплый, его едва ли можно расслышать даже в подобной гробовой тишине. Но кое-кому все же удается. — Проснулся, герой-любовник? — знакомый насмешливый тон доносится будто из самой стены, и Пит подрывается с места, тут же падая обратно, ибо собственные ноги его больше не держат. — Ты так орал, что я заснуть не могла битых пять часов. Что они с тобой творили? — Джоанна? — сердце замирает, кажется, в сотый раз за последние сутки. — Боже, ты жива. — Пит бесконтрольно лыбится в пустоту, как умалишенный. Ведёт дрожащими пальцами по каменной кладке, обдирая натертую ремнями кожу. — Конечно. — доносится натянуто-бодрый голос, — Хрена с два я сдохну. У меня в планах ещё задушить их к чертям собачьим собственными руками. Это она. Это Джоанна Мейсон. Это та несгибаемая девушка из седьмого дистрикта со стальной силой воли и не менее крепким топором в обманчиво нежных руках. Её не сломали. Её не сломали. — Сноу говорил мне, что ты в плохом состоянии. За стеной молчат пару долгих секунд. — Да. Слегка … — она замолкает, будто подбирая слова, — облили водой, — но голос её дрожит на одном единственном слове «вода», будто это самое страшное, что есть в жизни. — Они идиоты. Думали, что тебе известна чуть ли не каждая мелочь о чертовом восстании. Я долго вдалбливала в их безмозглые головы, что ты ничего не знаешь. — она замолкает на пару секунд, и Пит хочет поблагодарить её, но очередной вопрос заставляет его замолчать: — Что они с тобой сделали? Угол губ нервно дергается, и Пит ведёт по лицу дрожащими руками. — Что, так сильно кричал? Ответ не заставляет себя долго ждать: — Ужасно. — Джоанна, кажется, нервно постукивает острыми ногтями по каменной кладке, — Нет, серьезно. Я давно не слышала таких криков. Пит замирает, вспоминая ледяную агонию и чувствуя жар, который уже слился с его изможденным телом. — Я был не в себе. Понимающий смешок раздается за стеной. — Что с Энорабией? — отводит тему, лишь бы отвлечься от смертей хотя бы на секунду. — Эта сука живёт и горя не знает. Она же из второго. — голос Джоанны полон неподдельного раздражения, и Пит лишь поджимает искусанные губы. Спустя пару минут молчания он повышает голос, чтобы девушка за стеной услышала его: — Спасибо, Джоанна. — За что? — За всё.