Глава 1. Пробуждение

Если кто боится потерять себя — не стоит паниковать.

Себя, для начала, неплохо было бы найти…

— Ой-бля-а-а-а… Не смотрите на меня так. Найдите мне одного не матерящегося технаря — тогда поговорим о пользе и вреде мата! Сознание возвращалось медленно, как будто кто-то силой вытягивал меня из вязкого, липкого болота. Первые доли секунды я ничего не чувствовал, а потом пришла Она. Боль! Она накрыла меня внезапно, как удар молота по затылку. Глухая, тянущая, она не просто присутствовала — она разливалась по всему телу, густая и липкая, как патока, вползающая в каждую мышцу, в каждую клетку, в каждый нерв. Но спина… Спина горела особым огнем. Будто кто-то вбил туда раскаленные крючья, да не просто вбил, а медленно, с садистским удовольствием, вращал их, разрывая плоть, дергая за нервы, вытягивая кости. Казалось, что кожа на спине не просто порвана, а вспорота грубой ржавой пилой, и каждый миллиметр этой раны жил своей собственной, адской жизнью. Я не сразу понял, что именно случилось. Мир вокруг казался далеким, размазанным, будто я смотрел на него через толстое, мутное стекло. Сознание с трудом цеплялось за реальность, скользя по грани между сном и явью. В голове пульсировала одна мысль — надо пошевелиться. Надо подняться… Я попробовал повернуть голову, и мгновенно пожалел об этом. Волна боли захлестнула меня с новой силой, нестерпимой и всепоглощающей. На долю секунды показалось, что тело сейчас просто разорвет изнутри, будто я — надутый до предела воздушный шар, готовый взорваться от малейшего прикосновения. Перед глазами вспыхнули яркие пятна. Сначала они были маленькими, как искры от сварки, но с каждой секундой разрастались, превращаясь в ослепительные всполохи света. Красные, желтые, белые — будто тысячи солнц одновременно взорвались прямо у меня в голове. Мир исчез. Остались только эти пятна, пульсирующие в такт бешено колотящемуся сердцу. Из горла вырвался сдавленный хрип, больше похожий на скрежет ломаемого ржавого металла. Я пытался вдохнуть, но воздух казался жидким, как будто легкие наполнились грязной болотной жижей. Каждая попытка втянуть хотя бы глоток кислорода заканчивалась резкой, пронзающей болью в груди и спине. С каждой секундой казалось, что боль только усиливается. Ощущение было такое, будто под кожей шевелились мелкие осколки стекла, которые двигались вместе с каждым моим вздохом, впиваясь в мышцы и кости. Я чувствовал, как кровь медленно сочится из ран, теплая и вязкая… С каким-то странным кислым металлическим запахом, которого я раньше как-то не ощущал. Я снова попытался пошевелиться, но тело словно превратилось в камень. Каждое движение отзывалось вспышками боли, сливающимися в один непрерывный поток. Я чувствовал, как что-то острое, чужеродное, глубоко вонзившееся в мою плоть, продолжает терзать изнутри. Каждая попытка пошевелиться только вгоняла эти осколки глубже, заставляя тело корчиться. В голове царила странная пустота, в которой постепенно нарастал гул. Он нарастал, становясь все громче и громче, пока не превратился в невыносимый вой, раздирающий барабанные перепонки. Я не знал, откуда он доносился — из внешнего мира или изнутри меня самого. Может, это просто кровь так шумела в ушах, напоминая о том, что я ещё жив, хотя и не был в этом уверен. Время потеряло значение. Казалось, что я лежал так целую вечность, погруженный в эту пульсирующую боль. Каждый вдох, каждое малейшее движение отдавалось эхом в каждой клетке тела. Я не помнил, кто я. Я не знал, где нахожусь. Все, что оставалось — это боль. Боль, которая была моим единственным спутником в этом бесконечном кошмаре. Пальцы дрожали. Я попытался поднять руку, но мышцы отозвались тупой, ноющей болью, словно я пытался поднять пудовую гирю. Пальцы казались чужими, не моими, как будто это была чья-то оторванная конечность, подброшенная мне в качестве издевки. С большим трудом я снова открыл глаза. Но то, что я увидел, шокировало меня настолько, что даже вездесущая, смешавшаяся с самой моей сущностью, боль отступила. Вместо руки была волчья лапа. Какая-то странно неправильная, изломанная, тощая, как у голодающей больной собаки. Нет. Этого не может быть. Это бред. Я сплю. Я умер. Что угодно, но только не это! Но как только эта мысль мелькнула в голове, лапа начала меняться. Кожа трескалась, как старая пергаментная бумага, когти втягивались обратно, заменяясь какими-то обломанными, будто ими пытались копать яму в асфальте, ногтями. Плешивый мех сменился тонкой человеческой кожей. Очень болезненной на вид бледной кожей землистого цвета… Я покачал головой, пытаясь осознать, что это сейчас было — глюк умирающего сознания или реальность. Зря… В глазах потемнело от боли. Мало того — меня еще и ужасно затошнило. К горлу поднялся ком — и через секунду окружение помимо хрипов боли наполнилось еще и звуками тяжелой рвоты. Да… Меня вывернуло. Я буквально чувствовал, как мышцы живота сжимаются в очередной конвульсии, и в этот момент мне казалось, что я просто развалюсь на части. Но… после очередного приступа стало чуть легче. Как будто вместе с рвотой из меня вытянули часть той всепоглощающей боли, что сковывала тело. Я тяжело дышал, ловя рваные, резкие вдохи, и с каждым новым глотком воздуха мир вокруг становился чуть менее размытым, менее далеким. Боль в спине оставалась, она все еще пульсировала огненными кольями в моих мышцах, но теперь она больше не была абсолютной. Я осторожно открыл глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. Передо мной была земля — темная, влажная, с валяющимися на ней лохмотьями. Лохмотья… Я моргнул еще раз, медленно осознавая, что это не просто мусор. Это была моя одежда. Точнее то, что от нее осталось. С трудом подняв дрожащую руку, я посмотрел на нее. Рука… она снова была человеческой. Длинные тонкие пальцы, изможденные, с грязью, забившейся под ногти. Кожа бледная, почти полупрозрачная, натянутая на кости, словно давно не видела ни солнца, ни еды. Я медленно опустил взгляд вниз — ноги были такими же, костлявыми, будто высохшими. Рваные штаны еле держались на худых бедрах, оголяя синяки, царапины и засохшую кровь. Что за хрень?.. Что это? Кто, блядь, это? Я не узнавал себя. Даже через боль я помнил, каким был. Я всегда следил за собой. Да, я не был атлетом и в зале себя тренировками не изматывал, но и не запускал себя, равно как и не был дистрофиком уровня «год Освенцима». Да и никогда не одевался как бомж. Ну, кроме, разумеется, случаев, когда приходилось лазить по подвалам, протягивая сети. А это… это жалкое подобие человека, изможденный скелет, обтянутый кожей и завернутый в лохмотья. В горле пересохло. Я попытался сглотнуть, но только почувствовал металлический привкус крови. Сердце колотилось в груди, как испуганная птица в клетке. Я не понимал, что происходит. Снова гул в голове… Тот самый, что разрывал мне голову раньше, теперь сменился слабым звоном, как будто я оказался внутри огромного пустого колокола. Но вместе с ним пришло странное чувство… облегчения. Как будто боль начала отступать, медленно, неохотно, оставляя за собой тупую, но уже терпимую ноющую тяжесть. Я попробовал сесть. Руки дрожали, словно я только что снова проснулся после вечеринки в честь диплома. Мышцы откликались болезненно, но уже не так отчаянно, как раньше. Медленно, очень медленно я поднялся на локти, и, стиснув зубы, сел, прислонившись к какому-то холодному камню. Мир вокруг все еще плыл, но теперь я хотя бы мог рассмотреть, где нахожусь. Сумерки. Они опустились на окружение, как тяжелое грязное одеяло, пропитанное холодом и сыростью. Свет был тусклым, мертвенно-серым, будто солнце, умирая, испустило последний вздох где-то далеко за горизонтом, оставив мир в серо-стальной пустоте. Воздух казался густым, вязким, как старое машинное масло, и им невозможно было дышать полной грудью — каждый вдох будто тянул за собой невидимые нити, цеплявшиеся за легкие и душащие изнутри. Очевидно, это был какой-то лес. Высокие, величественные деревья, казалось, стояли здесь веками, их толстые стволы были покрыты мхом и лишайниками, словно старые солдаты, обросшие шрамами времени. Ветви тянулись ввысь, переплетаясь в густой полог, через который с трудом пробивались первые лучи восходящего солнца, окрашивая палую листву в медные и золотистые оттенки. Но даже в этой природной красоте было что-то тревожное — как будто лес видел слишком много, знал слишком много и теперь хранил свои тайны в каждой трещине коры, в каждом шорохе листьев. Среди деревьев стелился легкий туман. Сквозь эту дымку лес казался живым, дышащим существом, которое наблюдает за каждым шагом, каждым движением. Где-то неподалеку послышался легкий скрип — скорее всего, это ветер играл с сухими ветками или дуплистым стволом старого дуба. Но в тишине, окутанной мягким туманом и увлажненной утренней прохладой, этот звук прозвучал почти зловеще, как шепот на границе слуха. Слышалось пение птиц где-то вдалеке, порой перемежаемое стуком дятла и треском ломающихся веток. Воздух был насыщен запахами сырости и прелых листьев, но где-то в глубине ощущался слабый металлический привкус, как будто утро принесло с собой отголоски чего-то старого и забытого… Я осторожно повернул голову, чувствуя, как по спине стекает что-то теплое и липкое. С огромным трудом я дотянулся рукой до спины, коснулся того места, где чувствовал струйку. Кровь… Не слишком много, но она была и это меня совсем не обрадовало. Я в довольно густом лесу, до цивилизации, судя по тому, что я ничего вокруг, кроме естественных звуков леса и шелеста палой листвы, не слышу, далеко. Я если не истекаю кровью, то как минимум тяжело ранен… Перспектива, откровенно говоря, не радовала. Я снова посмотрел на свои руки, теперь перемазанные в крови. Опустил взгляд на тело. Я чувствовал каждую косточку, каждую прожилку под кожей. Это было не мое тело. Не мое! Я не знал, как это объяснить, но я чувствовал это всем своим существом. Это не я. Это кто-то другой. Кто-то сломанный, чужой. Как я оказался в этой шкуре? Почему? Зачем?! Вопросы мои, увы, остались без ответа. Не помню, сколько я просидел в таком положении. Часов у меня не было, но, судя по тому, что когда я снова «вернулся в реальность» все вокруг основательно посветлело, прошло несколько часов. Я бы, наверное, просидел и дольше, но добавилась еще одна проблема, которая меня, как оказалось, и разбудила. Я замерз. После пробуждения я это сразу не понял, но на улице было пиздец холодно. По телу пробежала дрожь, будто холод сам решил вселиться в кости. Шевелиться не хотелось, но я знал, что оставаться здесь, на сырой земле, — верный билет в один конец. Гипотермия, пневмония, пиелонефрит и много-много других страшных научных слов… В любом случае, сидеть на заднице явно было нельзя. Я попытался подняться. Ноги отозвались тупой болью, но уже без той изматывающей волны, что накрывала раньше. Стиснув зубы, я встал, сначала на четвереньки, потом осторожно поднялся на ноги. Голова закружилась, мир вокруг на мгновение поплыл, но я удержался, вцепившись дрожащими пальцами в ближайшее дерево. Ствол был холодным и влажным, кора впивалась в ладони, но этот укол реальности помог мне сосредоточиться. Стоял я шатаясь как после трехдневного запоя. Но, черт возьми, я стоял! Боль в спине все еще пульсировала, но теперь она была чем-то вроде фоновой музыки — неприятной, но терпимой. Странно… слишком быстро боль начала утихать. Я должен был орать и корчиться, как мне казалось, несколько часов, но вместо этого… Ну, не то чтобы мне было от этого плохо или я бы предпочел страдать, но это было… подозрительно. Живучесть? Везение? Или что-то совсем другое? Вопросы оставались без ответов, а тело требовало движения. И не только движения, впрочем. Я чувствовал, как живот сжимается от голода, во рту пересохло настолько, что язык казался куском сухой кожи. Мне нужно было найти воду. И еду. И тепло. В этом порядке. Я посмотрел на небо, пытаясь определить, где солнце. Лучи пробивались сквозь ветви деревьев, окрашивая лес в тусклые золотистые и оранжевые оттенки. Восток. Отлично. Если солнце встает там — а на Земле оно определенно встает там, — то определить направление будет нетрудно. Оставалось только выбрать, какое направление мне нужно. Я решил держаться направления на юг — туда, где, возможно, будет что-то, напоминающее цивилизацию. Или хотя бы укрытие. Не знаю, почему я так решил. Наверное просто сработала ассоциация: юг — это вечное лето, теплое море и пятизвездочный «олл инклюзив». Шаги давались тяжело, каждая мышца ныла, будто я вчера оттанцевал чемпионат Европы этап за этапом. Но я шел. Медленно, но уверенно. Ноги скользили по влажной листве, ветки царапали кожу, но я не останавливался. Холод пробирался под кожу, кусал за каждую открытую часть тела, но движение хотя бы немного помогало разогреться. А еще я таки смог как-то закутаться в те лохмотья, что на мне были и при ближнем рассмотрении оказались остатками некогда вполне качественных штанов с начесом, ботинок, которые готовы были развалиться от каждого шага, и подобия осенней куртки из кожи пожилого дерматина. Вообще, если вы думаете, что ходить по лесу без ориентира по прямой реально, то вы — первый кандидат на очередную потеряшку. Наш мозг так устроен, что без ориентира мы начинаем ходить кругами. Так что шел я медленно не только и не столько от боли, сколько от того, что постоянно искал ориентир, чтобы идти прямо, часто останавливаясь и делая «крест», то есть становясь поперек своего движения, разводя руки в стороны и выискивая взглядом сначала предыдущий ориентир, а потом выделяя следующий по пути следования. И так — несколько часов. Дорога казалась бесконечной. Шорохи леса, треск веток под ногами, редкие крики птиц — все это сливалось в однообразный фон, который начинал действовать на нервы. Я чувствовал, как силы уходят с каждым шагом, как тело становится все тяжелее. Но сдаваться я не собирался, хотя и очень хотелось упасть мордой в палую листву и благополучно двинуть кони, примерзнув к земле. И вот, когда я уже начал сомневаться, что увижу что-то, кроме этих деревьев и мокрой земли, сквозь заросли мелькнуло что-то необычное. Я остановился, всматриваясь вперед и пытаясь продрать глаза, чтобы убедиться, что это — не иллюзия и не глюк умирающего сознания. Между деревьями блестела водная гладь. Озеро! Были бы силы — помчался бы туда быстрее ветра, но, увы, сил у меня не было. Медленно, шаг за шагом, я пробрался к берегу. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за рваную одежду, но я их игнорировал. Вода манила, обещая хотя бы временное облегчение. Наконец, я вышел на небольшой открытый участок, где лес отступал, открывая вид на спокойную водную гладь. Озеро было окружено густыми деревьями, их отражение плавно покачивалось на поверхности воды. Вода выглядела чистой, по крайней мере, на первый взгляд. Я подошел ближе, опустился на колени у самого берега и, не задумываясь, зачерпнул пригоршню холодной жидкости. Вкус был странным. Сначала металлический, как будто я пил воду из старой трубы. Но затем пришла освежающая прохлада, и я почувствовал, как сухость во рту начала отступать. Я пил жадно, не обращая внимания на возможные последствия. На данный момент меня больше волновало то, что я хотя бы ненадолго утолю жажду. Когда я наконец оторвался от воды, голова немного прояснилась. Правда, это было не только хорошо, но и одновременно с этим очень плохо, ведь мозг «включился» и начал накручивать сознание как вал станка — пьяного слесаря. Откровенно говоря, я запаниковал. Я в каких-то ебенях! В глубоком лесу! У меня нет еды и укрытия! Я замерз и шансов развести костер у меня никаких — пока я шел, я осмотрел карманы, в которых не оказалось ничего, кроме какой-то не очень гладкой палки. Ну извините! Я не умею разводить огонь трением палочки о палочку… Тем более — о сырую палочку, ведь в лесу было влажно. Но хуже всего пришлось после того, как я, напившись и умыв рожу ледяной водой, рассмотрел свое отражение в воде… Молодое, но уже изможденное, бледное, с чуть впалыми щеками и тенью под глазами, но все равно… это было не мое лицо! Глаза голубые с редкими янтарными прожилками, впалые, под ними — синяки как от трехнедельного недосыпа. Волосы каштановые, слегка взъерошенные и, судя по всему, уже минимум несколько недель не мытые. Бородка и усы, которые такое ощущение, что подстригали кусачками для ногтей. Шрамы на морде лица, тонкие губы, искусанные, все в следах клыков. Я узнал это лицо, хотя оно и не принадлежало мне. Я видел его в разных вариациях. Материалы кастов, тысячи артов фанатов, куча дополнительных материалов, фото актера Дэвида Тьюлиса, выглядящего в своей роли так, будто эту роль написали специально под него… Римус Люпин. Сначала мозг отказался принимать это как реальность. Я моргнул раз, другой, надеясь, что наваждение исчезнет. Нет, не может быть. Это не он. Это просто совпадение. Лесные тени, игра света на поверхности воды, усталость — да что угодно! Может, мне уже настолько плохо, что я начинаю галлюцинировать? Может, я просто слишком глубоко ушел в свои фантазии, и теперь они вырываются наружу, принимая облик того, что я когда-то знал? Я опустился на колени, снова глядя в воду, надеясь найти хоть какие-то признаки, что это все игра воображения. Вода была гладкой, как стекло, и отражение в ней оставалось неизменным. Чем дольше я смотрел, тем больше деталей всплывало в памяти. — Ой-бля-а-а-а… — Слова сами вырвались из горла, хриплым шепотом, но в глуши леса они прозвучали как гром, словно сама природа откликнулась на мое отчаяние. Это был он. Черт подери, это был Римус Джон Люпин. Я вскочил, сердце колотилось в груди, как бешеное. Глаза метались по лесу, ожидая увидеть хоть кого-то. Словно ожидая, что кто-то сейчас выйдет из-за деревьев и скажет, что это розыгрыш. Ну или я окончательно свихнулся. Может, это какой-то странный эксперимент, шутка с участием скрытых камер? Но никто не появился. Лес оставался таким же равнодушным к моему существованию, как и раньше. Я уставился в пространство перед собой. Голова трещала от мыслей, как если бы кто-то взял и запустил туда целый рой рассерженных пчел. Я ведь… Я фанат поттерианы, читал книги, смотрел фильмы, писал чертовы фанфики! Я знал эту вселенную лучше, чем свою собственную жизнь, и теперь… теперь я был в теле одного из персонажей? Это что, блядь, за сумасшествие? Это какая-то шутка вселенной? Или я действительно настолько сильно умом поехал?! Так, стоп… Я моргнул, вспоминая, как начался этот кошмар. Волчья лапа. Боль. Проклятые ощущения, будто тело не свое. Образ Люпина в отражении… Я что — еще и оборотень?! Все канонично, конечно, но… — Бля-а-адь! Я резко поднялся, сердце забилось быстрее, словно готовясь вырваться из груди. А еще в глазах потемнело. Слабак… Нужно собраться. Паника накатывала волнами, но я знал — сейчас не время терять голову. Нужно было думать, и думать быстро. Если я — Люпин, то это значит… Это значит, что я в мире магии? Или… Или что? Я встряхнул головой, стараясь вытолкнуть ненужные мысли, но они возвращались с новой силой. Магия. Оборотни. Волшебники. Все это было реальностью? Или я попал в чью-то иллюзию? Я сел на гальку, которой был усыпан берег. Нужно было как-то организовать мысли. Так, если я действительно Люпин, мне нужно понять, в какой момент времени я нахожусь. До событий канона? После? Война уже началась? Или уже закончилась? Или уже успела начаться вторая?! А это вообще канон? Или один из безумных, совершенно, блядь, неправдоподобных фанфиков с родовыми кольцами, псевдоживой магией, блэкджеком и гаремом шлюх?! В голове вспыхивали сцены из книг и фильмов, словно кто-то лихорадочно листал страницы, попутно пересматривая фильм на ускоренной перемотке. Образ Люпина как будто размывался, скользя от юных лет в воспоминании Снейпа до битвы за Хогвартс. Словно по команде, в голове начали всплывать детали канона, которые я знал наизусть. Нет, Люпин в отражении как-то сильно молод… Значит, вторая война еще не началась. Но он не студент по виду. Значит, уже не «Времена Мародеров»… Хотя, конечно, это Люпин — он и в каноничные тридцать с хвостиком выглядел лет на шестьдесят… Но что тогда? Возможно, это тот период, когда он скитался, пытаясь найти работу? Или он только выпустился из Хогвартса? Или, может быть, сейчас вообще только конец войны и вся магическая Британия сейчас дрожит перед одним чучелом-полукровкой?! Так много вопросов. И ни одного ответа! И даже намека на ответ! Но два из всех наличных вопросов были важнее всех прочих. Два самых классических литературных вопроса. «Кто виноват?» и «Что делать?». Стоп… Но если я — Люпин… То, получается, кривая палка в моем кармане — это…