Глава 24. Проблема с обучением

Борьба добра и зла существует с незапамятных времен.

И не нам с тобой менять эту традицию.

— Значит, это ты — тот гений, который сделал для «Граннингс» систему с карточками, нагнув IBM по самые гланды? — Ага, вроде того, — я усмехнулся. — Кстати, это было не сильно сложно. — Ну конечно, не ты же это придумал. Ты просто содрал то, что уже было… — Как завещал Стив Джобс, «не воруй — копируй». Была середина сентября, вот уже две недели, как начались занятия в Кембридже и впервые за все время было организовано какое-то подобие студенческой вечеринки. Наконец-то! А то я уже всерьез подумывал, что у них тут как в каноничном Хогвартсе — ни тусовок, ни вечеринок, все в свободное время только книжки читают и в шахматы играют. Ага, два раза… Охотно верю. Но, по счастью, повезло. Универ оказался именно что универом во всех его традиционных смыслах и пониманиях, включая, разумеется, и студенческие вечеринки. Просто так получилось, что первые две недели все благополучно друг к другу притирались и вообще пытались понять, как и что в университете работает. А как все поступали… Какое счастье и блеск в глазах… Мол, ура, мы поступили! Мы теперь студенты! Уже скоро мы будем бакалаврами наук! Мы крутые! Ага… Посмотрю я на вас через полгода, щеглы, блядь… Под сессию посмотрим. Однако, что ни говори, Кембридж был крут. Очень крут. Причем не в пафосном, туристическом смысле, где ты смотришь на здания, которым по шестьсот лет, и думаешь: «О, как красиво!» — а в смысле самой атмосферы. Здесь было что-то такое, что не передается фотографиями или роликами BBC. В этой древней, слегка мшистой академической среде, под сводами вековых колледжей, казалось, воздух пах не пылью и плесенью, а амбициями и мозговыми штурмами. Я реально попал в место, где в цене — харизма и интеллект! Сбылась мечта! Впрочем, чего я ждал? Компьютерная лаборатория при Кембридже — не место для тупых. Ну, пока, по крайней мере. Вообще, в этой лабе я чувствовал себя как в раю. Почему? А потому, что привет, мое любимое низкоуровневое программирование! Привет, физические устройства! Привет, эстетика ранних локалок и теория радиосвязи! Привет, ранний UNIX! Никаких абстракций, никаких сторонних фреймворков! Никаких «окошек» с нагромождениями виртуализаций! Никаких облачных сервисов! Только лишь физическое оборудование, радиосигналы, Си и ассемблер. Причем ассемблер не привычной х86 архитектуры, а жутко архаичных для меня, но жутко крутых и современных для этого времени MOS-6502. Впрочем, мне ли жаловаться… Архитектура х86 — это вообще победа маркетинга над здравым смыслом, второй раз я бы это не выдержал. И никаких помощников с искусственным интеллектом. Да что там, нет даже стаковерфлоу! Вайб-кодеры моего времени подавились бы лавандовым рафом, увидев, с чем тут работают, и умчались бы на электросамокате рыдать кровавыми слезами в рубашку психотерапевта. За две недели я вполне заслуженно заработал репутацию юного гения у профессоров. Нидхэм растрепал обо мне половине универа еще до того, как я, собственно, закончил процесс поступления и впервые перешагнул порог Кембриджа. Нет, я-то ему, конечно, благодарен, но мне было несколько неловко от того, что именитые дядьки-исследователи выделяли меня из числа остальных. Да, в их глазах я был гением и все такое, да и вообще знал больше, чем положено знать первокурснику, но я ведь тут не один такой! Хватит меня выделять! Ну да, «придумал» подряд два игровых бестселлера. Да, придумал революционную в своей простоте систему контроля доступа, которую купили многие конторы в Великобритании, включая Кембридж — я видел на некоторых дверях подозрительно знакомые электронные замки. Ну и что? В этом универе учились такие мастодонты, как Алан Тьюринг, известный математик и криптограф, по сути основавший понятие компьютерных наук, Стивен Хокинг, который вот уже три года как владел медалью Эйнштейна, Роберт Оппенгеймер, известный ядерный физик, Стивен Твиди, который придумал файловую систему Ext и работал над ядром Рэд Хат, в девяностых здесь защитит диссертацию Иан Джексон, который возглавит проект Дебиан, в нулевых сюда поступит Демис Хассабис, известный исследователь искусственного интеллекта… Куда мне выделяться на фоне ТАКИХ людей в мировой науке?! Студентам я, впрочем, тоже нравился. Как-то так получилось, что в «Компьютер лабс» попали студенты не восемнадцати-девятнадцати годиков, а, так сказать, от двадцати и старше. Привет парадигме gap-year, которая уже существовала и была популярна у многих студентов. Так что ребята тупо пропустили по году жизни на перекур между школой и универом… В этом плане я им завидовал страшно, потому что проверни я такую штуку в моей прошлой жизни — и поехал бы я на год в веселую смесь цирка и санатория с физическим уклоном под названием «армия», ведь годы моего бакалаврата военкомат лютовал страшно… Чем я заслужил уважение? Да все просто. Я отлично водил ДНД, играл на электрогитаре и отлично мешал алкогольные коктейли. Ну, не только за это, конечно, но в основном… А уж когда студенты благополучно узнали, что «Тетрис», в который активно рубились вообще все на своих «спектрумах» — тоже моя придумка… Однако, прошедшие два месяца касались не только компьютеров и университета. В моей магической жизни тоже хватило всяких новшеств. Во-первых, я закончил познавать учебники для четвертого курса Хогвартса. Увлекательнейшее чтиво для любопытствующих. Умострильное зелье, очищающий экстракт, зелье дубовой кожи, два десятка разных ядов и противоядий, справочники о магических растениях, бестиарии… Закончив читать последние я, знаете ли, серьезно напрягся. Хогвартс — это не школа. Это — натуральный полигон для психов с суицидальными наклонностями, как и вообще весь волшебный мир. Акромантулы, анхолоксы, афемии, аллозавры, арманиты, алкилиты, атропалы, аллипы… И заметьте — это все только на букву «А» и только в учебнике четвертого, мать его, курса! Конечно, не все из этих тварей встречаются повсеместно, даже скорее — наоборот, их встретить очень сложно. И это не просто хорошо — это великолепно! А заклинания?! Это же просто чудо! Непростительные заклинания меркнут и тускнеют на фоне возможностей, которые открывают воспаленному разуму заклинания школьного уровня. Манящие и отбрасывающие чары — это еще полбеды. А вот заговор обмена… Это ведь буквально заклинание класса «получу все, что захочу»! Захотел — поменял местами камешек с улицы на алмаз за бронированым стеклом. Захотел — поменял местами руки и ноги оппонента. Захотел — одним заклинанием поменял местами клыки редкого зверя и кукурузные палочки. А чары хрупкости, которые одним жестом делали большую часть каменных и металлических материалов достаточно хрупкими, чтобы их можно было сломать голыми руками? А заклинания манипуляции водой? Их там целый спектр и они натурально варьируются от уровня «наколдовать стакан воды» до «мучительная смерть от выжимания воды из тела заживо, ведь заклинанию пофигу, из какого сосуда извлекать воду»… А ведь это четвертый курс Хогвартса! Что же будет на пятом?! А на седьмом?! Я посещал магические улицы минимум трижды в неделю, заебал до смерти букинистов и старьевщиков, жадно выкупая книгу за книгой и читая их запоем каждую свободную минуту. Ну, серьезно! Я вот не понимал Поттера, когда читал оригинал. Натурально вырос среднестатистический гопник — никакого интереса к образованию, никаких книг, никакого желания узнать мир побольше. Только туповатый спорт, быдловатый лучший друг, сестру которого он потом поимел с последствиями, да горячее желание подняться в силовых структурах… Где интерес к магии? Где желание стать самым крутым и сильным волшебником на свете если не для своего чувства собственной важности, то для борьбы с Волдемортом?! Вроде ведь не чистокровный, для которого вся жизнь — магия, а потому нет такого сильного интереса к образованию. Вот взять, например, Грейнджер. Да, ситуация несравнима, по большому счету, но бля… Почему Гермиона нашла в себе силы и желание стать лучшей ученицей курса, а этот балбес — нет?! Впрочем, куда больше меня волновала не магия и даже не Кембридж. Куда больше меня волновал внутренний зверь. И с каждым днем он волновал меня все больше. Да, наши с ним взаимоотношения стали несколько теплее, чем полгода назад, но… Меня откровенно настораживал тот факт, как эта скотина на меня влияла. Я не спал ночами, анализируя происходящее и пытаясь понять, в какой момент мне стало плевать на окружение и окружающих. Почему я решил, что убивать людей, даже в плохом районе с огромным процентом преступников — допустимо? Почему решил, что так можно делать? Да, Люпин тоже был не безгрешен и, как показал мне мыслеобразами волк, сам был не против загрызть кого-нибудь. И не всегда по команде зверя. А перед Гарричкой-то как строил из себя несчастного бедолагу, с которым «разговаривать-то перестают», когда узнают о его «болезни»! Даже я, читая канон, поверил, что он весь из себя безгрешный праведник, живущий вдали от людей, чтобы не дай бог никого не укусить. Но с какой такой радости я решил, что тот ход мысли, к которому я пришел, является допустимым и правильным? Почему для меня внезапно стало нормальным загрызть кого-то? Это ведь уже почти каннибализм, если так подумать. Нет, понятно, что волк очень сильно на меня влияет и я перенимаю его повадки несколько быстрее, чем он осваивает человеческие понятия, но не до такой же степени! Июль и август — это два полнолуния. А еще это шестьдесят два дня. То есть, это сорок восемь превращений, которые можно условно назвать контролируемыми, двенадцать превращений на грани и две практически неконтролируемые ночи в образе почти безмолвного и бесправного зрителя, наблюдающего из первого ряда за поведением дикого зверя. В июле все прошло без особых эксцессов. Уж не знаю, как, но шляясь по окраинам Саутуарка и темным паркам пригорода, мы не наткнулись ни на единого человека, которого можно было бы записать в преступники. Волк рычал, злился, порывался сорваться с «поводка», но сделать ничего не смог. Уж не знаю, как у меня это получилось, но я смог заставить его остановиться, то напоминая про наш договор, то угрожая запереть его в могиле на месяц. Не думаю, конечно, что его это слишком бы обеспокоило на фоне удачной охоты на человека, но волк поддался на угрозу. Никому не будет приятно сидеть взаперти с абсолютно несменяемым бытом, да еще и в полной темноте. Увы, в августе повторить это дело у меня не вышло: пока мы прогуливались по заброшенному городскому парку Флаксвула, мы напоролись на мужика, запоровшего ножом и увлеченно грабившего какого-то дядьку. Я даже сделать ничего не успел — волк, поняв, что видит преступника, а значит — цель, которая была предусмотрена нашим с ним негласным договором, кровожадно заурчал и помчался на добычу. Незадачливый грабитель, конечно, попытался сделать ноги, но бежать от злого и голодного волка на короткой дистанции по прямой… У него не было ни единого шанса. Причем волк не просто его загрыз, старательно выедая печень, легкие и сердце, но и попытался от получившегося трупа избавиться, выкопав лапами ямку и скинув в нее останки грабителя. Это меня насторожило больше всего. Волк учится. Это факт. И учится эта скотина слишком быстро. Причем везде и сразу. Он научился угадывать моменты моей слабости. Научился контролировать человеческое тело, когда понял, что форму зверя он не всегда в состоянии у меня отбить. Он заучил действия и слова, в результате чего научился воспроизводить простые заклинания и за счет этого сбегать из «могилы». Теперь вот научился прятать тела. Кроме того, он научился отключать некоторые чары простым «фините инкантатем». Да, тоже моей палочкой и без всякого контроля с моей стороны. А что будет дальше? Он научится аппарировать? Или, может, начнет прямо диктовать мне что делать, как под империусом?! Это пугало. И пугало достаточно сильно. И страх этот был не просто в духе «ой, а вдруг я кого-то покусаю в состоянии беспамятства». Это был страх другого рода. Страх проснуться однажды утром и не понять, кто ты. Не в философском смысле, типа «а что, если я не я?», а буквально: проснуться, пойти умываться и увидеть в зеркале не себя. Не в смысле другого тела — в смысле другого взгляда. Взгляда, в котором больше нет ни сострадания, ни сомнений, ни тормозов. Взгляда зверя. Это охренеть страшно. Особенно когда реально можешь трезво оценить перспективу и вероятность наступления подобной ситуации. И это побуждает к построению целого плана действий… — Эй, Римус? — А?! — я оторвался от собственных мыслей. Ну вот, снова залип в самокопание и пропустил весь разговор однокурсников. Надо прекращать подобным заниматься в компании, а то в этой компании я не приживусь. А я, собственно, только ради репутации и знакомств сюда и поступил — едва ли мне на парах расскажут чего-то, чего я не знаю. — Заснул, что ли? — А, да нет, задумался, — я покачал головой. — Есть у меня пара софтин, которые потенциально очень круты, но надо кое-что там продумать. Так о чем речь? — Элли предлагает устроить небольшую тусовку, вроде как в честь посвящения в студенты. Ты как? С нами? Я хмыкнул. Конечно, это максимально безответственно, если на то пошло. Я еще не проверял толком, как поведет себя зверь под действием алкоголя, да еще и в присутствии большого количества двадцатилетних девиц под хорошим градусом. Подозреваю, конечно, что ничего хорошего меня с моим внутренним «попутчиком» не ждет, но надо проверить. И вообще, я ведь не собираюсь там упиваться в сопли. Так, пару стаканов ром-колы за компанию. Для меня это не доза. Только выводу радионуклидов поспособствует. Да, до Чернобыля еще четыре года, но я так… На всякий случай. Да, придется себя контролировать по полной программе и я даже половины удовольствия от студенческой вечеринки из-за этого едва ли получу, но это довольно неплохой способ проверить мои догадки. В конце концов, прикол большой студенческой пьянки в том, что на ней никто не смотрит, кто в каком состоянии и кто когда приходит и уходит. Так что если я почувствую себя странно — просто тут же аппарирую оттуда. — Разумеется! — Отлично! — обрадовался мой собеседник. — Что пьешь? — Ром, — усмехнулся я. — Но предупреждаю: когда я выпью — я превращаюсь в животное!