Глава 2: Судный день

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Глава 2: Судный день

Battle of Nanaj - Brian Tyler

— Я сделаю всё, чтобы ты умирала каждый день! Чтобы каждый твой вдох стал пыткой. С его словами страх расползался под кожей, вгрызался в кости, сжимал горло, лишая воздуха. С пугающей ясностью стало понятно: он это сделает. Слушая его хриплый голос, я зажмурилась. Тёплая слеза скатилась по щеке, коснувшись его ледяной, и тут же застыла, как и всё во мне. Я сама выбрала этот путь, не ведая, что ждало впереди. Но одно знала точно: расплата за пролитую кровь… Его кровь… Отпустив мои волосы, Архистраг выпрямился. Всё ещё охваченный яростью, он стоял молча, тяжело переводя дыхание. Я же всем телом ощущала невыносимую тяжесть его взгляда — наполненного искрящей ненавистью, словно пламя его синих глаз прожигало меня насквозь, стремясь испепелить дотла. Благо, эхом по камере разнеслись его отдаляющиеся шаги, а следом раздался оглушительный хлопок железной двери; холодные стены задребезжали, заставив меня ещё сильнее сжаться. Всё внутри дрожало: по щекам застыла ледяная влага, в ушах звенело. Нет — не от удара. Смертельным набатом, словно приговор, звучал его безжизненный голос, обещающий превратить мою жизнь в ад. Что ж… вряд ли ты её сильно изменишь... Знакомство с Сыном Могилы получилось совсем не таким, как я представляла. Точнее: я даже в самых смелых мыслях не допускала нашей встречи — не было ни единой причины, по которой наши пути могли бы пересечься в этой жизни. Спасибо Мэйру — услужил. Теперь я была не просто знакома с ним, а превратилась в злейшего врага, которого он жаждал поглотить своей ненавистью до последней капли. Несмотря на то что Мэйр велел назвать его имя, если сотрудники СОКиП выйдут на меня, и несмотря на то что я сама решила прикрыть его задницу, взяв вину на себя, злость на него лишь кипела. Обида за несправедливость диктовала свои правила: пощёчина, после которой атрофировалась половина лица, гнев Архистрага — и всё это совершенно ни за что. Впервые радовало и даже обнадёживало то, что я — женщина, государственный ресурс с неплохими показателями. Это означало, что меня вряд ли подведут под жестокое наказание, которое могло бы подорвать моё здоровье. Разве что Сын Могилы постарается, чтобы всё сложилось иначе. Долго размышлять не пришлось: вскоре ко мне вернулся мужчина с волосами, собранными в пучок, в сопровождении молодого солдата. Он остался в стороне, скрестив руки, и наблюдал, как младший по званию отстёгивал туго затянутые ремни на моих щиколотках. Затем мужчина грубо поднял меня на ноги. Перед глазами всё поплыло, кости заныли, особенно рёбра в груди — там, куда пришёлся удар ублюдка на развалинах. Я вымученно простонала, пытаясь справиться с болью, но парень лишь резко схватил меня за плечо и дёрнул в сторону выхода. Пришлось тащиться из последних сил, не в состоянии даже задуматься, куда именно меня вели. Оказавшись на улице, я тут же огляделась, пытаясь понять, где меня держали: ни одно здание не казалось знакомым. Подойдя к заведённому фургону, меня толкнули внутрь через заднюю дверь. Тело мгновенно напряглось, когда ко мне обернулись восемь пар глаз — членов отряда Алой Мети, расположившихся в два ряда вдоль окон. Я неуверенно опустилась на сиденье у выхода и, словно загнанный зверёк, пробежала взглядом по лицам. Узнала тех, кто испытал на себе моё сопротивление. Я ждала, что они — с уязвлённой гордостью после того, как их уделала девчонка — набросятся с колкими фразами и издевательскими усмешками, но их лица оставались беспристрастными, пустыми. Красноволосого подонка среди них не было. Я надеялась, что мой ножевой удар был достаточно глубок, чтобы он сдох в луже собственной крови. Машина тронулась. Дорога тянулась, и у меня было достаточно времени во всех красках представить, как со мной расправится Сын Могилы. К слову, его с нами тоже не было. Являясь вторым по значимости человеком в государстве, Архистраг в иных обстоятельствах имел полномочия единолично вынести приговор — но не в этой ситуации. Здесь он выступал потерпевшим, заинтересованным лицом и, поддавшись эмоциям, мог бы принять несправедливое решение. Да и не стоило забывать: обвиняемая — женщина; подобные дела имели особый статус и всегда рассматривались высшим судом Альтаара, где последнее слово принадлежало Супримусу — верховному правителю. Спустя полчаса машина наконец остановилась. Отряд зашевелился, и я, приникнув к решётчатому окну, всмотрелась. Пустота: лишь в сотне футов стоял заведённый «Оркан», очевидно поджидавший нас. Сомнений не осталось — догадки подтвердились: меня везут в Цитадель.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Dle Yaman - Djiban Gasparyan

После впечатляющего перелёта — признаться, дался он мне с трудом, ведь летать никогда не доводилось — я едва успела прийти в себя, как меня снова усадили в машину и привезли в величественное многоэтажное здание. Одна камера сменилась другой — чище, без удушливой вони, но от этого не менее тягостной. В Цитадели не было тюрем: нарушителей закона, которых тут за людей не считали, отправляли в колонии Земель Бриатэна как отбросов. Так что где именно меня заперли — я не имела ни малейшего понятия. Как и то, сколько времени пролежала на жёсткой койке с тонким матрасом, уставившись в пустоту: кромешная тьма не позволяла различить ничего — ни окна, ни малейшей щели, через которую мог бы просочиться свет. Лишь глухие стены и железная дверь, которая за всё моё пребывание здесь открывалась всего дважды. Первый раз — когда принесли поднос с бутылкой воды и миской безвкусной жижи, едва похожей на кашу. Второй — когда тишину разорвали тяжёлые шаги, и сердце вздрогнуло, будто его сжали ледяной рукой. Я сразу поняла, кому они принадлежали, и притворилась спящей. Он остановился возле кровати — слишком близко. Я вновь ощутила на себе этот взгляд: тягучий, неотвратимый, словно колючая проволока, обвивавшая тело и вгрызающаяся прямо в душу. Сын Могилы снова молчал и смотрел, а я считала последние секунды своей никчёмной жизни, уверенная, что вот‑вот его руки сомкнутся на моей шее. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбилось, а ладони непроизвольно сжались в кулаки, пытаясь удержать себя. Неожиданно он двинулся к выходу. Не знаю, зачем, но я распахнула веки, поддавшись непреодолимому желанию взглянуть на него, хотя страх сковывал каждую мышцу. Его громадная фигура, словно каменная скала, притягивала взгляд, и я ощущала, как напряжение медленно сковывало плечи, как железные тиски. Вдруг он обернулся, чтобы закрыть дверь — и наши взгляды встретились. В этот миг время будто остановилось: мысли замерли, дыхание перехватило, и тело задрожало, словно сама тьма вокруг содрогнулась вместе со мной. Сын Могилы на мгновение растерялся — он явно не ожидал, что я наблюдаю за ним. Моргнув, он быстро вернул себе ясность — его кристально-голубые глаза снова потемнели и стали жёсткими, колючими. И всё же в их глубине мелькнуло что-то иное — не боль и не ненависть. Мои же глаза, полные необъяснимого безумства и жгучего любопытства, не могли оторваться, цепляясь за него словно за последнюю искру в беспросветной тьме. Выдернув себя из внезапно вспыхнувшего наваждения, я нахмурилась и резко отвернулась лицом к стене. Затаив дыхание, ждала, что он вернётся и выколет мне глаза за ту дерзость, с которой я осмелилась смотреть на него. Ведь для Сына Могилы я была убийцей его семьи — по его мнению совершенно не сознающей вины. Но вместо этого дверь с глухим стуком захлопнулась, и мрак вновь окутал меня плотным покрывалом. Следующие часы стали одними из самых мучительных. В голове роились мрачные сценарии последствий моего чёртового альтруизма, и каждый неизменно сопровождался двумя ледяными глазами — будь они прокляты! Как бы я ни старалась вытеснить их из памяти, они возвращались снова и снова, вонзаясь в сознание, словно заноза, которую невозможно вытащить. Уставшая и обессиленная, я едва провалилась в сон, как дверь с противным скрипом снова распахнулась, и в камере раздался визгливый мужской голос, от которого моё лицо сморщилось: — Подъём. Я не шелохнулась, лишь старалась дышать ровнее: нервы и так были на пределе. В следующую секунду почувствовала лёгкий толчок в спину — едва заметный, почти по‑женски; от неожиданности вздрогнула. — Я сказал: встать! — голос сорвался и стал резче. — Иначе за волосы поволоку. Желая взглянуть на источник раздражения, я медленно перекатилась на спину. Передо мной стоял до смешного злой коротышка, уперев руки в бёдра. В иных обстоятельствах я бы рассмеялась, но сейчас лишь выгнула бровь и про себя подумала: «И что ты мне сделаешь, если я вдруг решу сбежать?». — На выход. Тебя ждут на медосмотр, — бросил он. Уверенный, что я последую за ним, двинулся к двери. — Какой ещё медосмотр? Зачем он нужен? — растерянно спросила я, усаживаясь на кровати. Надзиратель обернулся и, прежде чем выйти, рявкнул: — Если назначили, значит, так надо. Мне ничего не оставалось, кроме как безмолвно выполнять приказы, гадая, что происходит. Преодолев белые, пустые коридоры и поднявшись на несколько этажей, мы оказались в хорошо оснащённой клинике. В Валоре таких не было — там царила бедность; здесь же холодная, идеальная стерильность, и каждая деталь кричала о доскональности. Резкий запах дезинфекции обжёг ноздри, а сверкающие поверхности и безукоризненно ровные линии стен давили, создавая ощущение, что ты — объект чужой власти. Увидев надзирателя, к нам уверенно подошла смуглая медсестра с карими глазами и приветливой улыбкой. Представившись Айрис, она внимательно осмотрела меня; её взгляд задержался на руке с засохшей кровью. Не теряя времени, она повела меня в процедурный кабинет, быстро обработала рану и наложила повязку. Затем, взглянув на моё лицо с лёгкой тенью сочувствия, произнесла: — Это уже не исправить. Остаётся только наносить мазь. Я захлопала ресницами, не понимая, что она имела в виду. Разумеется, отёк и пульсирующая боль в щеке были — я ощущала их — но не представляла, насколько всё было серьёзно. Лишь когда Айрис протянула зеркало и в отражении вспыхнула тёмно‑бордовая гематома, охватившая половину лица, меня обдало холодом. Глаза тут же наполнились слезами. Злость на мерзавца Архистрага встала комом в горле, не позволяя вымолвить ни звука. Дальше всё происходило стремительно: сначала у меня взяли все возможные анализы; едва я успевала выйти из одного кабинета, как уже оказывалась у следующего специалиста. Происходящее казалось частью какого‑то ритуала, в котором мне отводилась роль безмолвного участника. Каждое действие, совершаемое над моим телом, оставляло на коже неприятный след; вместе с ним внутри нарастало напряжение и появлялось ощущение, что я здесь не человек, а всего лишь объект наблюдения. Я старалась сосредоточиться на дыхании, но мысли ускользали, плутали между страхом, раздражением и странным, тревожным любопытством, которое я никак не могла объяснить. — Осталось последнее и самое важное: пройти гинеколога, и всё, — бодро проговорила Айрис, на ходу поправляя выбившуюся прядь и разглаживая идеально сидевший на ней халат. — Угу, — выдохнула я и тяжело сглотнула; в памяти вспыхнули воспоминания обследования, проведённого при включении в программу.

Overcoming the Impossible- Aleksey Chistilin

Медсестра открыла дверь и пропустила меня внутрь. Подойдя к врачу, сидевшему за столом, она с обаятельной улыбкой в очередной раз назвала номер моего биочипа, как и всем предыдущим. Смуглый мужчина приятной внешности поднял на меня внимательный, но мягкий взгляд янтарных глаз и поздоровался: — Слава Интере. — Слава Интере, — выдавила я, остановившись в центре помещения. — Пожалуйста, пройдите за ширму, снимите бельё и ложитесь на кресло, — произнёс он, уставившись в монитор и набирая на сенсорной клавиатуре мой персональный номер. Я бросила взгляд на Айрис, надеясь, что она пойдёт со мной, но та, увлечённая молодым врачом и явно желая привлечь его внимание, едва заметным кивком дала понять, чтобы я шла одна. Скрывшись за перегородкой, я переминалась с ноги на ногу, с трудом преодолевая сомнения, и неуверенно начала раздеваться: сначала стянула брюки, затем трусы и забралась на гинекологическое кресло. Как только затылок коснулся поверхности, в лицо ударил ослепительно яркий свет — пронзительный, словно лазер выжигающий сетчатку. Ладони вспотели, появилось желание прикрыться; я машинально прижала их к себе. Бегло разглядывая помещение, заметила передвижной столик, на котором лежали жуткие инструменты — от одного лишь взгляда на них становилось не по себе. Один предмет особенно привлёк моё внимание: изящное, тонкое лезвие — сталь безупречно острая и почти незаметная; её исчезновение, казалось, никто бы не заметил. В голове вспыхнула безумная мысль: «Он мне нужен!» Но где‑то на грани страха и отчаяния она выглядела как самое верное решение. Сердце забилось так громко, будто сейчас разорвёт грудь. Глаза слепо метались, а вопросы налетали один за другим: «Как украсть?.. Не успею — поймают!.. А если заметят? Чёрт! Чёрт! Чёрт!» Я навострила уши, затаив дыхание, и, сжав губы до побеления, предельно медленно скользнула с кресла, стараясь не издать ни звука. Так сильно нервничала, что боялась сделать даже вдох. Молилась об одном — чтобы меня не услышали и всё получилось. Как только ноги коснулись прохладного кафеля, я на носочках, сделав три широких шага, оказалась у столика с инструментами. Мне понадобилось ровно две секунды, чтобы решиться. Схватив скальпель, я резко приподняла бадлон и одним точным движением проколола ткань топа под грудью, у резинки; образовав потайной карман, осторожно просунула туда инструмент. Я едва успела спрятать скальпель, как послышались приближающиеся голоса. Сердце рванулось вверх, и я, не раздумывая, метнулась к креслу. Прижавшись спиной к его холодной поверхности, я застыла, изо всех сил стараясь стереть с лица следы паники. Дыхание застряло в груди, а дрожь пальцев выдавала моё состояние сильнее любых слов. Сначала появился врач, а следом — Айрис, ослеплённая к нему чувствами. Мужчина направился к столу, и в тот же миг моё тело свело судорогой. Уверенная, что он сейчас заметит пропажу, я обречённо прикрыла веки, живо представляя, как за очередное преступление меня лишат головы этим же украденным инструментом. Но вместо обвинений врач спокойно сказал: — Вижу, вы волнуетесь. Не стоит. Всё пройдёт быстро и безболезненно. Кстати, меня зовут Ливий Пеллийский. Он доброжелательно улыбнулся и натянув на руки перчатки, начал перебирать стёкла для сбора анализа, а мои глаза тем временем предательски скользили к столу. Но стоило ему приблизиться и встать между моих раздвинутых ног, как все мысли мгновенно испарились. Всё, чего я хотела, — немедленно вскочить и одеться. — Сейчас я возьму у вас мазок, — проговорил Ливий ровным тоном. Я только сейчас заметила в его руках тонкий длинный зонд с ватным наконечником. Он слегка наклонился, и я вся сжалась, вцепившись взглядом в потолок. Зонд медленно вошёл в меня; ощущение было чужеродным и неприятным. Лёгкое вращательное движение вызвало тянущую боль внизу живота — я вздрогнула и прикусила губу, сдерживая рвущийся стон. Секунды тянулись бесконечно, превращаясь в мучительные минуты. Я зажмурилась, вонзив ногти в подлокотники кресла, и почувствовала, как по спине скользнула тонкая струйка пота. Но стыд жёг сильнее самого дискомфорта. — Всё, готово, — произнёс Ливий, извлекая зонд. Его голос прозвучал обыденно, и для меня это стало унизительным испытанием. Затем он провёл ультразвуковое обследование и, не отрывая глаз от монитора, почти радостно воскликнул: — Никаких патологий. Твои органы в идеальном состоянии для вынашивания плода. Я внутренне содрогнулась и невольно скривила лицо. Его слова прозвучали приговором — ещё одним напоминанием, что моё тело — чужой инструмент. «Прекрасно, я прямо-таки пригодна для репродуктивной фабрики», — подумала я с горькой иронией. Заглотив своё недовольство, я, надеясь хоть немного прояснить ситуацию, осторожно спросила о цели этой бюрократической профанации над моим телом — разумеется, высказалась более сдержанно. Ливий ответил, что через пару часов, когда будут готовы результаты анализов, мне всё станет ясно, и отпустил меня. «Ах да, конечно — зачем же лишать меня удовольствия сидеть в неизвестности, словно я всего лишь лабораторная мышь?» — проворчала я про себя, возвращаясь к миниатюрному надзирателю и вскоре снова оказалась в камере. Несмотря на беспощадные мысли, разъедавшие мне мозг ожиданием неизвестного будущего, здешнее одиночество и темнота начали казаться даже привычными, почти утешительными. Единственное, чего хотелось сильнее всего, — наконец принять душ, смыть с себя следы побега и медицинского издевательства. И ещё — найти Мэйра, во что бы то ни стало. Зачем именно — я ещё не понимала и не знала, как это поможет, но сейчас как никогда хотела увидеть его, поговорить с ним и рассказать, во что я вляпалась, и понять, как из этого выбраться.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

По моим подсчётам прошло несколько часов, прежде чем дверь камеры вновь отворилась. На этот раз ко мне явился тот самый солдат с собранными волосами. Пожалуй, стоило бы спросить у него имя — мы виделись слишком часто, чтобы оставаться незнакомцами. — Куда вы меня ведёте? — спросила я, не рассчитывая на ответ, стоя за его широкой спиной в лифте того же здания. — На суд, — холодно бросил он. Лавиной обрушилось осознание: «Скоро моя судьба решится». Фантазия мгновенно разыгралась, и, разумеется, не в мою пользу. Словно молитву, я мысленно повторяла: «Я — женщина, я — госресурс, я нужна им». Обследование... — они ведь не просто так его проводили. Ливий сказал, что я плодородна, значит, не убьют… не убьют, ведь? В худшем случае отправят в Земли Бриатэна, но никак не в Пустоши Саурон с моими шестьюдесятью тремя процентами пригодности.

Sanctuary - Hans Zimmer

Погружённая в собственный хаос, я не заметила, как оказалась на верхнем этаже перед огромными, толстыми дверями. Они распахнулись с протяжным низким стоном, словно противились впускать обречённую. Каменные своды, обрамлённые тяжёлым бархатом и увенчанные золочёными символами власти, давили сверху, превращая воздух в густой, ядовитый туман. — Приведена обвиняемая, — голос глашатая прокатился по залу, дробясь эхом о стены. Я шагнула внутрь — пять пар глаз тут же вонзились в меня пристальным, холодным взглядом; они смаковали и обнажали меня до костей. Впереди, за длинным столом, сидели, несомненно, самые высокопоставленные люди государства. Четверо из них были облачены в красное — советники, быстро поняла я. В центре же, в белом, возвышался он — Супримус. Глава страны, возродивший Альтаар, — надежда человечества и его величайший кошмар. Зализанные назад тёмные волосы, местами поредевшие и поседевшие, и лицо, иссечённое морщинами, лишь подчёркивали ледяную строгость. Голубые глаза горели бледным огнём; в нём чувствовалось нечто нечеловеческое. Мне не давал покоя мерзкий зуд под кожей — казалось, рой тараканов пожирает плоть изнутри, оставляя после себя только острую боль. Я слегка повернула голову вправо — и чуть не рухнула. В чёрном, словно сама тьма сгустилась в человеческий облик, стоял Сын Могилы. Стиснув челюсти, он смотрел на меня так, будто одним лишь взглядом хотел раскрошить мне кости. В нём не осталось ни капли жизни — только безжалостная ярость и зияющая дыра утраты. Он потерял семью. И виновной в этом считал меня. Внезапно сопровождавший меня солдат надавил мне на плечо и опустил на колени. Холодный пол прожёг кожу сквозь тонкую ткань, и я ощутила себя беспомощной как никогда. Только теперь я осознала, каким абсурдным и отчаянным был мой поступок — непомерный риск, распухший до непостижимых размеров. А чего я вообще ожидала, идиотка, если жертва — жена Архистрага? В голове промелькнуло: «Может, сейчас самое время признаться, что я не совершала это убийство?» Ах да… ложь — тоже преступление. — Итак, — произнёс Супримус неспешным голосом, нарушив тишину. Он казался не столько человеком, сколько статуей, ожившей лишь для того, чтобы вершить судьбы. Его длинные пальцы с изогнутыми ногтями, словно когти, держали лист бумаги, а взгляд оставался расчётливым. — Изучив детали преступления и, учитывая ваше признание, у меня возникло несколько вопросов. Откуда и куда вы ехали в столь позднее время и почему показатели вашего эмоционального состояния не изменились даже на уровне тревожной активности? Сердце пропустило удар. Я онемела — не зная, что ответить. Судорожно перебирая в голове варианты, внезапно выпалила единственное, что показалось более-менее правдоподобным: — Я… я находилась с другом в баре. Верховный выгнул чёрную бровь, его взгляд скользнул по мне с холодным недовольством: — Какие вас связывают отношения? — Исключительно дружеские, — быстро проговорила я, с трудом подавляя дрожь в голосе и теле. — Мы знакомы с детства. Он с подозрением кивнул, словно проверяя меня взглядом. Затем медленно повернулся к глашатаю и элегантным движением худой кисти дал безмолвный приказ. Парень быстро набрал что‑то на планшете, и вдруг на встроенном в стену огромном экране появилось изображение. В верхнем левом углу были указаны мои фамилия, имя, возраст, округ и принадлежность к касте. Но всё внимание приковывал график моих показателей — почти идеально ровная линия, которая подтверждала, что я не испытывала никакого стресса… разумеется, если только не была хладнокровным убийцей. От разглядывания диаграммы отвлёк ехидный голос Супримуса: — Как думаете, когда вы отбивались от отряда, показатели были такими же? Вы комфортно себя чувствовали? — Он наслаждался тем, что загнал меня в угол. Я опустила глаза и заикаясь пробормотала что‑то несвязное, судорожно пытаясь найти оправдание. — Неужели… сбив человека, вы не испытали ни страха, ни волнения? — продолжил он, пристально глядя на меня. — И вместо того чтобы вызвать СОКиП выбрали бежать? — Я испугалась. Всё произошло так внезапно, что под воздействием шока я действовала необдуманно, — совершенно неумело врала я, стараясь изобразить сожаление. — Я уже мог бы вынести вам приговор… — произнёс он медленно, — и он был бы, весьма, тяжким, если бы не одно «но»… По позвоночнику пробежал холод. «Какое ещё «но»»— мысленно взмолилась я. — Девяносто! — он сделал паузу. — Семь! — ещё одна. — Процентов… репродуктивной пригодности! — то ли он процедил эти слова, то ли пропел; я не поняла. Это был очень внушительный показатель и, вероятно, он принадлежал умершей — что только усугубляло моё и так шаткое положение. Я украдкой, исподлобья, взглянула на Верховного. Его голубые глаза впились в меня, пронизывая насквозь. — Ты, Нолиди, плодородна, как сама священная земля. В тебе заложено будущее нашего государства, — заявил Супримус едва скрывая свое восхищение. «Стоп! Что?!» Нахмурившись, я подняла голову и, ткнув пальцем в себя, переспросила: — Я? — Ты, — он улыбнулся и кивнул в ответ. Нервно усмехнувшись, я неверяще покачала головой и поспешила его исправить: — Не-е-ет... Вы что-то путаете. Моя пригодность — шестьдесят три процента. Лицо Верховного вдруг стало суровым. Скрестив пальцы, он произнёс строгим тоном: — Сегодняшнее исследование показало девяносто семь. И да: относительно ложных данных состоится отдельное заседание совета.

Slipping into Chaos - Power-Haus, Joni Filler

— Уважаемый Верховный, я уверен в вашей мудрости и справедливости, — вмешался Сын Могилы стальным голосом; ярость душила ему горло. — Несмотря на высокий репродуктивный статус, я требую для Нолиди заслуженное наказание! Она совершила убийство, скрыла улики и смела бежать, желая уклониться от правосудия. Лишила жизни Альтери, — он запнулся. В громогласном голосе заиграла надломленная боль: — две жизни... Сын Могилы вонзил в меня взгляд, жестокий и кровожадный, и тьма в его глазах будто парализовала грудь, лишая дыхания. — Палачам её тела мало, — прорычал он; свежая душевная рана сочилась и рвала его на части, вынуждая искать отмщение. — Пусть она будет жить и страдать: дни её превратятся в нескончаемую кару, каждый вдох обжигает сознание, пока воспоминание о содеянном не станет для неё пыткой. Он говорил так яростно и отчаянно, что во мне одновременно сплелись ненависть и жалость. Я понимала его чувства и оправдывала жажду мести, однако я не заслуживала тех мучений, которых он требовал. И признаться в правде не могла. Супримус резко поднял руку, и тишина разрезала воздух. Его голос прозвучал странно — глубокий, тягучий, словно вино, настоянное на крови: — Смерть, сын мой, — слишком лёгкая кара. Боль — слишком скоротечна. — Он улыбнулся; улыбка его напоминала трещину в черепе. Верховный вновь замолчал, намеренно смакуя паузу, будто наслаждался предвкушением того, как каждое последующее слово будет сотрясать всё вокруг. В воздухе застыла плотная, почти осязаемая тишина, и время растянулось до предела. — Есть возмездие тоньше… есть возмездие выше… Потому я постановляю: её возмездием будет брак. Нолиди станет твоей женой и вскоре вынесет от тебя наследника, тем самым вернёт то, что отняла. Мир качнулся. Воздух лопнул. Мириады невидимых осколков вонзились в тело, не оставив ни единого живого места. Я попыталась вдохнуть — безрезультатно. Разъярённый Архистраг рванул вперёд; в его крике звучал рёв дикого зверя: — Нет! Я не приму её! Вы требуете невозможного! Это — оскорбление: жениться на убийце собственного ребёнка! — Я согласна на смерть! — сорвалось с моих губ. — На любое наказание, только не это! Наши голоса слились в безумную симфонию отчаяния. Верховный снова поднял руку — и тишина рухнула на зал, словно тяжёлая каменная плита. — Приговор вынесен, — жестко отрезал он тоном, не терпящим неповиновения. — И никто не вправе перечить воле Альтаара. Супримус откинулся на трон, и глаза его заблестели извращённым огнём. Он видел нас обоих — меня, сломленную, и Архистрага, сгорающего в собственной ярости. В этой ломке, в этой ненависти, он находил своё удовольствие. Сын Могилы повернулся ко мне, и наши глаза схлестнулись в безмолвном поединке. Мы тяжело дышали, метая друг в друга сокрушительные искры. Вопреки стекающим слезам я всем видом кричала ему: «Я никогда твоей не стану и никогда не рожу тебе ребёнка!» Цитадель стихла. Мир померк. Суд свершился. Неужели теперь моя клетка обрела новое имя — Амен Грэйвсон?