Часть 26

После разговора со Снейпом Гермиона, Гарри и Рон еще несколько раз переносили лагерь на новое место. Гарри наловчился накладывать скрывающие и маскирующие чары, что никак не получалось у Рона, но он, по правде говоря, и не особо-то старался. И Гарри, и Гермиона считали, что это влияние хоркрукса. Они носили медальон по очереди, сменяя друг друга примерно каждые шесть часов. Но на какое бы время ни выпадало дежурство, они старались не засыпать с медальоном на шее. И бодрствовать было тяжело... но сны... Гермиона первой ощутила их влияние как раз в ночь после разговора со Снейпом. Тогда она растрясла Гарри и вытолкала из палатки, а сама сразу провалилась в сон. Возможно, она просто слишком устала и перенервничала. Или ее усыпил хоркрукс, чтобы проникнуть в незащищенное сознание и выискать скрытые маленькие грязные тайны. При свете дня ночные кошмары теряли свою силу: путанные образы, в которых на предплечье Гермионы горела Темная Метка, знак ее выбора и предательства. Видения, в которых перед ней корчился в муках Снейп, сама она кричала, а Гарри и Рон смеялись. Она смотрела на выжженную землю и обугленные деревья; развалины и пепелище на месте замка; видела новый дом родителей, открывала дверь и находила их среди грязи и нечистот — живыми, но потерявшими рассудок. Эти сны преследовали ее ночами, и каждый раз она просыпалась со стоном, липкая от холодного пота. Она опять очнулась с резким вздохом и, наощупь схватив палочку, выкрикнула: — Lumos! На соседней кровати сел Рон. — А? Ужемояочередьчтоль? И хотя Гермиона смотрела в знакомое лицо, ей с трудом удавалось сдерживать крик. Она пыталась объяснить Рону, что случилось, сражалась с мрачными видениями, надеясь, что их спугнет ее голос и присутствие Рона. Но в то же время могла поклясться, что чувствует, как подрагивает медальон. Он словно смеялся. Насмехался над ней. Гермиона сорвала цепочку с шеи. — Это все она! Жуткая чертова штука! — Гермиона с криком бросила медальон через всю палатку. Рон подобрал его, надел на себя и присел на край ее кровати. — Все хорошо, — неуверенно сказал он. — Это просто сон. — Нет, не просто. Мы на войне, Рон! Сегодня нас чуть не убили. И теперь мы застряли в палатке в лесу и прячемся словно какие-то... как грызуны. — Как грызуны? — переспросил Рон, приподнимая бровь. — Они прячутся, — пояснила Гермиона, немного неуверенно. — Знаешь, от сов там всяких. Рон закашлял в кулак, пытаясь скрыть подступивший смех. — Понимаю, звучит смешно. Но мне приснилось... Рон, — начала Гермиона, и по лицу потекли жгучие слезы. — Мне снилось, что я умираю, что нас нашел Снейп и... — Она никак не могла закончить. — Тш-ш,— зашептал Рон, обнимая ее одной рукой. Его веселье как рукой сняло. — Все хорошо. Ты в безопасности. Снейп не сможет тебя здесь выследить. Ты же самая умная, помнишь? И сделала все, чтобы нас никто не нашел. Сейчас сон кажется страшным, но это пройдет. Все пройдет. — Это хоркрукс, — рыдала Гермиона, — У меня такое чувство, будто он меня пожирает, словно он добрался до самого сердца. Рон обхватил двумя пальцами медальон и скривился. — Чертова мерзость. Точно тебе говорю. Но я поношу его до утра. Не волнуйся. Чай будешь? — Не получится. Я не взяла его с площади Гриммо. Лучше поспи. Со мной все будет в порядке. Как ты и сказал, просто плохой сон. — Я еще посижу с тобой, если хочешь. — Рон широко зевнул. — Не надо. Прости, что разбудила. Нам всем надо как можно больше спать. — Она легла обратно, надеясь, что Рон последует ее примеру. Гермиона была уверена, что больше не заснет, и очень удивилась, открыв глаза только в восемь утра, когда с дежурства вернулся Гарри. Она сонно моргнула. — Решила устроить лежачую забастовку? — посмеиваясь, спросил он. Гермиона редко вставала позже шести. Она улыбнулась в ответ, потирая глаза. — Лучше поговори с Роном. Он проспал почти всю ночь, а я в лучшем случае часа четыре. Рон сидел на кровати, бледный и в испарине. В его взгляде застыла темная пустота. Гермионе стало интересно, верит ли он ей теперь. Этот медальон... оно... преследует даже во сне. — Я бы лучше выспался, если бы Гермиона вела себя потише, — едко заметил Рон. — Извини, — ответила она, с удивлением глядя на него. Он был так добр к ней ночью. Неловок, но добр. — Неважно. Ревешь из-за какого-то сна, словно девчонка. — Рон не двигался с места, плотно завернувшись в одеяло, словно его бил озноб.  Можно было подумать, что он сам недавно плакал. — Отдай мне хоркрукс, — попросила Гермиона, неуверенно протягивая руку, так, словно перед ней незнакомая собака. — Нет. И слышать ничего не желаю об этом проклятом хоркруксе. Обычный кусок металла. Гермиона перевела взгляд на Гарри, намекая, что надо бы забрать медальон. — Сейчас моя очередь. Давай сюда, — сказал Гарри. — Не понимаю, какая разница, чья очередь,— огрызнулся Рон, но все-таки отдал медальон. Бросив на Гермиону извиняющийся взгляд, Гарри надел на шею цепочку и заступил на дежурство. Шесть часов бодрствования без перерыва, если только ответственный за медальон не становился совсем уж невыносим, что сильно затрудняло передачу хоркруска —  чем сильнее он влиял на своего владельца, тем упрямей и несговорчивее тот себя вел. Особенно заметно это проявлялось у Рона. Гермиона даже представить боялась, что же ему снится. Осень вступила в свои права, испортив и без того тягостное настроение. Терпение истощалось так же быстро, как и их тела. На похудевшем Гарри мешковато болтались свитера, да и Гермиона, хотя и нечасто заглядывала в зеркало, знала, что из стройной и изящной стала совсем худой. Волнения и переживания лишили ее плавных изгибов. Она с трудом узнавала себя в случайном отражении. День рождения Гермионы пришелся на сырой и пасмурный день. Ее дежурство выпало на вечер, так что было целых семь часов на сон и отдых от хоркрукса. Проснувшись в почти праздничном настроении, она поднялась с кровати, натянула джинсы и указала палочкой на свою одежду. — Scourgify. Хороший знак. Она уже несколько дней не чистила одежду. Потом она положила Vita Secundus в карман, собрала волосы в узел и вышла из палатки. Гарри и Рон сидели на земле спиной к ней, склонив головы над каким-то пергаментом. — Доброе утро, — поприветствовала Гермиона, и они резко подскочили на месте. Рон быстро свернул пергамент. Гермиона с сожалением увидела висящий на его шее медальон. Сегодня была его очередь носить хоркрукс утром. — Чем занимаетесь? — Ничем, — ответил Рон. Гарри посмотрел на Гермиону и выразительно вздохнул. — Карта, — сказал он. — Мы смотрим, как там Джинни и Лаванда. — А можно мне тоже? — спросила Гермиона, присаживаясь рядом с Гарри. Он подвинул карту, и Гермиона осторожно провела пальцами по коридорам. На секунду ей показалось, что она видит перед собой гладкие каменные стены, фигуры рыцарей в доспехах, портреты... — Тебе-то что за дело? — спросил Рон.— У тебя все равно никого там нет. — Хогвартс был и моим домом, — тихо ответила Гермиона. Гарри незаметно похлопал ее по руке. Рон резко встал и ушел в палатку. — Извини, если помешала, — сказала Гермиона Гарри. — Да нет. Сама знаешь, он всегда такой, когда носит эту штуку. А еще мы все устали. Вот... смотри. Гермиона увидела точку, подписанную именем Джинни. Она медленно двигалась по комнате шестикурсниц. Этажом выше,  в спальне седьмого курса, можно было увидеть неподвижную точку Лаванды, точка Парвати тоже застыла на места. «Они всегда поздно встают по субботам, — с легкой завистью подумала Гермиона. — Интересно, моя кровать еще на месте? А Лаванда догадалась, где мы? И вспоминают ли они о нас?» — Дай мне посмотреть другие этажи, — попросила она, и Гарри сложил карту так, чтобы получить нужный вид. — Коридор у кабинета арифмантики, — зашептала Гермиона, — и чар... А можно увидеть Большой зал? Гарри опять поправил карту. — Не люблю сюда смотреть, — горько заметил он. — Здесь Снейп. Сидит на месте Дамблдора... проклятый предатель.— Гарри помолчал и обратился к карте: — Тебе пришлось убить его, чтобы занять это место, ублюдок. Точка Снейпа стояла во главе стола. Слева от него расположился Амикус Кэрроу, справа — профессор Синистра. Гермиона внимательно посмотрела на Гарри и глубоко вздохнула. Сейчас она чувствовала в себе достаточно сил. Может, сегодня именно тот день, которого она так ждала. Ведь сегодня ее день рождения. Ровно год назад она поклялась в верности Снейпу. — Тебе не кажется странным, что никто не пришел за нами на площадь Гриммо? Ведь Пожиратели знали, где мы. Они постоянно караулили нас у дома. А профессор Снейп был таким же Хранителем тайны, как и мы. Почему он ничего им не сказал? — Профессор Снейп? — Снейп, профессор Снейп, без разницы. Он мог прийти за нами, но не пришел. — Потому что знал, что против него наведены чары! Он знал, что они не пропустят его... — Но он даже не попытался! — Откуда ты знаешь? Может, заклятие не дало ему войти. Может, он испугался, что будут и другие проклятия! К тому же уверен, он был слишком занят, наводя лоск в своем новом кабинете, чтобы отвлекаться на нас. — Ты правда так думаешь? Что ему просто было не до нас? Когда он мог привести своему «хозяину» самого Гарри Поттера? —  Гермиона, мне хватило такта не сказать «Я же тебе говорил», после того как Снейп убил Дамблдора, но если ты настаиваешь на том, чтобы опять завести эту... Она прикусила губу. Что ж, не сегодня. — Ты прав, Гарри. Извини, просто мысли вслух. Я не пыталась сказать, что... Взгляд Гарри потеплел. — Ничего страшного. Я не должен был на тебя так набрасываться. Знаю же, как тебе плохо из-за Дамблдора. Гермиона отвела взгляд и стала складывать карту. — Думаю, нам лучше вернуться в палатку. — И встретиться с Роном? — Гарри неуверенно улыбнулся. — Заморозков пока не было, — заметила Гермиона. — Может, еще остались ягоды. Пойду и поищу. Если получится, отбери у него этот проклятый хоркрукс, а я постараюсь принести что-нибудь съедобное. Наложив на себя чары невидимости,  Гермиона пересекла защитный круг и сделала пять больших шагов. Она подняла палочку и пометила стоящее перед ней дерево красным крестом. Без этого знака она не сможет найти обратную дорогу. Стоит выйти за пределы защитного круга, и даже она не сможет увидеть палатку или услышать, что происходит внутри. Только Гермиона ходила на поиски еды. Рон считал, что в лесу нет ничего съедобного, а выпускать Гарри было слишком опасно. Если Гермиона не вернется, жаль, но Гарри и Рон как-нибудь справятся и без ее помощи, а если пропадет Гарри... этого просто нельзя допустить. Считая шаги, она вошла в лес. Двадцать пять шагов на восток, туда, где сгущались заросли. Гермиона тихо ругалась, продираясь сквозь колючие кусты в поисках остатков ежевики. Птицы почти дочиста обобрали ягоды, а оставшиеся совсем высохли. Но она все равно собрала их, а потом, отойдя в сторону на сорок пять шагов, к своей огромной радости нашла несколько ягод малины, которые проглядели лесные обитатели. Потом Гермиона повернула на юг, к реке. Тридцать шагов. С помощью Accio она призвала из воды двух тощих форелей и скривилась, когда они с влажным хлюпающим звуком упали ей в руки. Она оглушила рыбу заклинанием и положила на землю. Склонившись к реке, наколдовала сосуд и до краев наполнила водой. Взяла рыбу и повернула обратно к лагерю. Тридцать шагов на север. Всего до круга — сорок пять. На одну жуткую секунду сердце Гермионы замерло. Она никак не могла найти свою метку. Ее охватила удушающая паника, захотелось броситься к первому попавшемуся дереву. «Гермиона, подожди, подумай. Ты не могла ошибиться больше, чем на сорок пять шагов. Вернись к реке и попробуй еще раз». Сорок пять шагов. Сорок пять? Она уже почти решилась криком позвать мальчиков, вдруг они услышат и выйдут. Всего сорок пять шагов отделяло ее от безопасности. Внезапно в голове раздался голос Рона: «Ведьма ты или нет?» Немедленно выровнялось дыхание. Гермиона была благодарна Рону за его сарказм, который помог ей найти выход. Она опустила рыбу на землю, положила на раскрытую ладонь палочку и четко произнесла. — Укажи путь. Палочка крутанулась на месте, и ее конец указал на стоящее прямо перед Гермионой дерево. Оно росло всего в нескольких футах от нее. «Мерлин, — подумала Гермиона, — еще даже не завтрак, а я уже разваливаюсь на части». — Я вернулась, — позвала она Гарри и Рона и подождала, пока кто-нибудь выйдет из палатки и поможет ей пройти сквозь защитный барьер. Почти сразу показалась рука Рона. Гермиона поняла, что лучше не пытаться  попасть в палатку самостоятельно, после того как однажды буквально упала на стену, которая чуть не раздавила спящего внутри Гарри. Стерев с дерева метку, Гермиона схватила протянутую руку и пересекла барьер. Рон посмотрел на оглушенную заклинанием рыбу и вздохнул. — И нечего ворчать, — как можно жизнерадостнее начала Гермиона, — по крайней мере нам троим хватит. Она прошла в палатку и положила рыбу на стол в маленьком уголке с плитой. — Вот, держи воду. Часть используем для мытья, а часть оставим, чтобы пить. — Да, мамочка. — Теперь, когда Рон снял хоркрукс, его голос звучал дружелюбнее. Гермиона очистила рыбу и бросила жариться. Освоить бытовые заклинания ей так и не удалось — дома их нельзя было использовать, а в Хогвартсе незачем, — и хотя она прилежно заучивала их, сейчас ее просто ужасала собственная неспособность готовить еду. «Ну почему эти заклинания так отличаются от всех остальных? — со злостью размышляла Гермиона. — Почему я умею сражаться, но не могу ничего приготовить?» Гермиона резко постучала палочкой под сковородой, чтобы разжечь огонь. Потом она помыла ягоды в неглубокой миске, разложила их на три тарелки и, только почувствовав резкий запах, вспомнила про сковороду. Рыба дочерна подгорела с одной стороны и казалась почти сырой с другой. Черт. Гермиона подцепила ее палочкой и перевернула, надеясь, что это еще можно есть. *** Некоторое время они молча сидели и жевали пережаренную рыбу. — Так, и что дальше? — наконец спросил Рон, и Гермиона ущипнула себя за переносицу. Этот разговор повторялся изо дня в день. Заканчивался он каждый раз одинаково, но создавалось ощущение, что они просто не могут не говорить об этом снова и снова. Рано или поздно один из них задавал этот вопрос, а двое оставшихся признавали, что так и не придумали ничего умного за прошедшую ночь. Несмотря на то, что Гермиона по меньшей мере раз двадцать от корки до корки прочитала все книги о хоркрусках, — она уже почти выучила наизусть «Тайны наитемнейших искусств», — они ни на шаг не приблизились к оставшимся хоркруксам или способам их уничтожения. И она по-прежнему даже не догадывалась, зачем Дамблдор оставил ей  книгу сказок Барда Бидля. Гермиона понимала, что упускает какой-то очевидный ответ, но пока книга оставалась для нее просто потрепанным сборником рассказов для детей. Вот и все, к чему они пришли. Гермиона не злилась на Гарри, понимая, что ему также страшно, как ей или Рону. Если уж совсем начистоту, то на самом деле она была зла на Дамблдора. О чем он думал, отправляя их в большой мир и дав в дорогу лишь старый снитч, дезиллюминатор и книгу с волшебными сказками, но при этом не оставив никакой информации, где и как найти хоркруксы. Неужели было так сложно подсказать, как их уничтожить, или посоветовать, где можно поискать оставшиеся? Ей казалось, что старый маг нарочно не дал им прямых ответов. А когда вспоминала, как он говорил со Снейпом, в чем обвинял его, ее и вовсе переполняла горечь. Она надеялась, что однажды встанет перед портретом и выскажет бывшему директору все, что о нем думает. Первая половина дня прошла в утомительном безделии. После полудня, когда Гарри передал ей хоркрукс, а Рон прилег вздремнуть, Гермиона взяла свои книги, сумку и уселась в ветхое, непонятно чем пропахшее кресло в главной комнате. Втайне она надеялась, что сегодня с ней свяжется Снейп. Бессмысленная надежда — даже если он ее вызовет, то о чем будет говорить? Но она все равно продолжала думать о нем. Волновалась — он ничего не ответил ей на вопрос о Хогвартсе. Казалось, Снейпа ничто не может сломить, но как же невыносимо должно быть жить под неусыпным контролем Дамблдора, когда все вокруг тебя ненавидят. Вся жизнь Снейпа — лишь долгая игра на сцене, где он единственный актер. Она вспомнила их последний разговор. Похоже, в итоге все закончилось хорошо. Она надеялась, что их союз против Дамблдора придаст Снейпу сил. Было в их единстве что-то смутно напоминающее зимние уроки — дружеская непосредственность, по которой она так скучала. В формальном обращении друг к другу ей виделось молчаливое соглашение оберегать их истинные отношения от контроля и насмешек. И это было так же важно, как и выполнение плана. Гермиона и сама не смогла бы объяснить, почему это ощущение важности так ее успокаивало. Ей хотелось забрать карту Гарри. Как хорошо было бы увидеть на ней Снейпа, пусть даже он просто будет сидеть в своем кабинете. Она могла бы провести пальцем по точке с его именем, так, как провела бы рукой по его груди, и никто этого не увидел бы и не стал бы нудно напоминать, что Снейп убил Дамблдора. Спасибо, конечно, но она и сама в курсе. Конечно, в себе она не сомневалась, но что имел в виду Дамблдор, когда просил Снейпа показать патронуса? Очевидно, это как-то связано с мамой Гарри, потому что Дамблдор почти прямо сказал, что уверен — Снейп никогда больше не полюбит. Всякий раз, когда Гермиона думала над этим странным признанием, ее сердце билось чаще, а кончики пальцев начинало покалывать. Она, конечно, не надеялась, что он никого не любил до нее, но все же... Ей стало не по себе при мысли о патронусе. Она вспомнила, как в одном из разговоров Гарри упомянул, что патронус Тонкс поменялся... превратился в волка... потому что она полюбила Люпина. Дамблдор хотел увидеть патронус Снейпа, потому что он как-то связан с Лили Поттер? А если да... увиденное его удовлетворило. Гермиона машинально перебирала висящую на шее серебряную цепочку. Значит ли это, что Снейп до сих пор любит Лили Поттер? Возможно ли, что все это действительно было ради Гарри из-за странной извращенной преданности Снейпа мертвой женщине? Может, она, Гермиона, всего лишь очередная пешка в психологической игре между Дамблдором и Волдемортом? Возможно, Снейп использовал ее, чтобы защитить Гарри? Постепенно она все больше убеждалась, что ее обманули, а Снейпа волнует только его долг по спасению Гарри. Тяжелая уверенность все глубже проникала в сердце. Разве он не сказал ей достаточно? Она перебирала в памяти его слова: «Поттер, идиотка! Все ради Поттера... уверен, вы помните, что у нашего брака была причина... Ваше дело — спасти Поттера». Ее охватила жгучая, непереносимая ненависть к себе. Какой стыд. Он никогда не хотел ее. Почему она вдруг решила, что он передумал? Она просто неправильно его поняла и сама себя запутала. О, как он будет смеяться, если узнает. Он наверняка будет смеяться, а Дамблдор на это заметит: «Я же говорил тебе, Северус. Девочки ее возраста так восприимчивы к романтическим бредням...» Она уверенно поднялась на ноги и повернулась к палатке. Решено. Она уходит. Все бессмысленно. У них нет плана, и у нее больше нет сил притворяться, будто он есть. Она отправится в Австралию и найдет родителей. Как только она снимет защиту с лагеря, немедленно выбросит прочь палочку и забудет о существовании этих двуличных волшебников с их невыполнимыми планами и бесконечными войнами... Но сперва надо снять это мерзкое ожерелье. Пусть Гарри и Рон сами с ним разбираются. Она не хотела иметь ничего общего ни со старым интриганом, ни с мальчишками, которые, похоже, ее и за человека не считают, только и думают, как использовать в своих целях. Она взялась за цепочку и попытала снять ее через голову, но та оказалась неожиданно тяжелой. Ухватившись покрепче, Гермиона дернула еще раз. Но чертов медальон словно приклеился к телу и заметно потеплел. Она попыталась подцепить его ногтями — не получилось. Метал раскалился под пальцами, словно пытаясь вплавиться в тело. — Гарри! — закричала она. Никого. Никого не было, потому что они ушли. Как-то выбрались наружу... возможно, наложили на себя дезилюминационные чары и проскользнули мимо, уверенные, что заучка и всезнайка Грейнджер будет сидеть, уткнувшись носом в книгу, и ничего не заметит. Они бросили ее одну, в лесу. Оставили на растерзание проклятого медальона. — Что не так? Гермиона! Гарри был здесь, но на самом деле это был совсем не Гарри, а притворившийся им Волдеморт. Он пришел, чтобы наконец схватить ее, показать, как Темный Лорд разбирается с такими никчемными грязнокровками, как она. Он собирался зажарить ее и съесть, как она того и заслуживала. В следующее мгновенье она почувствовала, как Гарри срывает медальон. — Гермиона! Она сидела в том же кресле, куда устроилась, чтобы почитать. Только на улице совсем стемнело. Комнату освещал лишь свет палочки Гарри. День подошел к концу, пока она металась по безумному миру хоркрукса. Она не снимала его почти десять часов. И теперь не могла понять, во сне или в беспамятстве провела все это время. И хотя морок ночного кошмара развеялся на твой выбор, Гермиона ясно помнила жуткие видения. — Что за чертовщина тут творится? — в комнату ворвался Рон. Гермиона едва могла говорить. — Хоркрукс... Сама не знаю как... Наверное, я заснула... — Мерлин, Гермиона. Ты меня до смерти напугала, — немного успокоился Рон. — Никто не будет носить его дольше трех часов подряд, — внезапно приказал Гарри. Он побледнел, глаза его были широко распахнуты. — Гермиона... когда я пытался снять это с тебя... оно прилипло. Я... я боялся, что придется срезать его с кожи. И оно весило чуть не тонну, а ты... ты не спала. По крайней мере, я раньше не видел, чтобы так спали. Гермиону передернуло. Но ей уже стало немного лучше. Гарри поверил ей. Невероятно, но он ей поверил. Рон выхватил медальон из рук Гарри и начал пристально разглядывать в тусклом свете палочки. — Не вижу никаких изменений, — заключил он и повесил медальон на шею. — Уверен, ты просто заснула. Мы все заснули. Оно и к лучшему. Не будем лишний день пялиться на эти стены. Никто ему не ответил. — Я хочу есть, — наконец сказал Рон. — Как думаете, у нас получится добыть еще рыбы... — Помолчи! — внезапно прервал его Гарри. — Что? Хочешь сказать, что ты не голоден? — невинным тоном поинтересовался Рон. — По-моему, я слышу чьи-то голоса! Все трое не смели даже вздохнуть, гадая, выдержат ли защитные заклинания. А в это время снаружи раздавались тяжелые шаркающие шаги, треск веток и низкие глухие голоса. Но к палатке никто не приближался. Гарри, Рон и Гермиона замерли в ожидании. Гермиона беззвучно встала и достала из кармана палочку. Указав на сумку, она прошептала: — Accio удлинители ушей. Она бросила по удлинителю Гарри и Рону и сама вставила в ухо шнур, а его конец просунула под ткань, так, чтобы он оказался на улице. Гарри и Рон опустились на четвереньки и тоже высунули свои удлинители. Прижавшись друг к другу, Гарри, Рон и Гермиона прислушались.