Часть 36

Солнце едва показалось над горизонтом, когда Снейп аппарировал к Хогвартсу. И не успел он дойти до замка, как на руке вспыхнула Метка. Неужели Темный Лорд узнал, что Снейп был в мэноре, и теперь требует встречи? Это был особый вызов — только для Снейпа и ни для кого другого. Северус остановился, попытался как можно тщательнее скрыть свои мысли за плотным слоем тьмы и поспешил к аппарационному барьеру. Но в этом не было необходимости. Волдеморт уже стоял у ворот, его серебристая мантия развевалась на слабом ветру. — Северус, я хочу войти. — Мой Лорд, — поприветствовал Снейп с легким поклоном и начал снимать защитные чары, тихо добавив: — Вы могли бы свободно войти в любой миг. Я не поставил никаких преград, которые могли бы помешать вам. Темный Лорд искривил губы в тонкой усмешке. — Ты и не смог бы остановить меня, если бы я действительно захотел попасть сюда. Однако мы друзья, верно, Северус? А друзья всегда предупреждают о... визите. — Вы правы, мой Лорд. Я ценю вашу дружбу превыше всех благ. — У меня здесь дело, — сказал Волдеморт, минуя стоящего у ворот Снейпа и направляясь к южной дороге. — Оставь меня. Но, думаю, ты еще понадобишься мне в скором времени. — Не смею вас задерживать, мой Лорд. Буду надеяться на скорую встречу. Снейп повернул обратно к замку и уже начал подниматься по лестнице, ведущей к главному входу, когда, оглянувшись, увидел, что Волдеморта нигде нет. Но и так было ясно — он отправился к озеру, к могиле. За Старшей палочкой. Когда Снейп вошел в кабинет, то застал на портрете явно ожидающего его Дамблдора, который даже не потрудился притвориться спящим. — Дамблдор, — начал Снейп, отводя взгляд в сторону. Он пытался не думать о том, как выглядит старый маг, которого вот-вот потревожат в его последнем пристанище. — Северус, — в голосе Дамблдора слышалось тихое осуждение. — Должен ли я напомнить, что ты являешься директором школы? Что у тебя есть обязанности... Снейп резко вскинулся, сразу позабыв о сочувствии. — Вы находите, что я не справляюсь со своими обязанностями? — Больше двадцати студентов пропали с рождественских каникул, а ты даже не упомянул об этом. Вообрази мое удивление, когда я обнаружил их в Выручай-комнате, где они заперты, словно пленники. Если бы я случайно не нашел в замке портрет своей сестры и не отправился к ней... Снейп, некоторые дети ранены. Нескольких пытали. Им пришлось искать убежище в этой комнате, и ты ничего мне не сказал, ничего не предпринял. Объясни — почему? Ты не посчитал это важным или не знал? Последнее время ты не получал вызовов, но все равно постоянно где-то пропадаешь. Запросы на взыскания идут лавиной, но ты никак не реагируешь. Ничего удивительного, что дисциплиной теперь занимаются Кэрроу. Как думаешь, сколько еще пройдет времени, прежде чем они доложат своему хозяину, что директор потерял интерес к управлению школой? Снейп ощетинился. — Чем конкретно вы недовольны, Альбус? Тем, как я исполняю свои обязанности перед Темным Лордом или перед вами? — И тем, и другим. — Ясно. — О чем ты думаешь, Северус? Что собираешься делать? — А что я, собственно говоря, могу сделать? Вы прекрасно справились с организацией моей смерти. Так что сейчас я просто пытаюсь оттянуть неизбежный конец, как могу. — Не вижу в этом ровным счетом никакого смысла. Если только ты не собираешься сделать что-то важное. Война — это не только три ребенка в палатке посреди леса. Снейп, поджав губы, смотрел на портрет. Он едва сдерживался от едкого ответа. — И, скажи мне, ты хоть задумывался над тем, как сообщить Гарри о его долге? — Дамблдор, неужто вы думаете, что я... — А разве нет? Время на исходе, Северус. Даже я вижу знаки, чувствую, как нарастает напряжение. Ты должен быть готов. Нельзя скрыться от того, что нас ждет. Ты обязан вести себя так, словно ничего не изменилось. Словно ничего не изменилось... Волдеморт в Хогвартсе, собирается осквернить могилу Дамблдора, но надо делать вид, что ничего не изменилось. Снейп мысленно вздохнул. И действительно, ничего особенного. — Темный Лорд в Хогвартсе. Думаю, мы с вами оба знаем, что это значит, — сказал он и направился к дверям спальни. — Северус! — позвал Дамблдор, но Снейп уже закрыл за собой дверь. Снейп кипел от ярости, но сам не знал на кого — на себя или Дамблдора. Конечно, Альбус был прав. Он совсем забросил школу. Не появлялся в Общем зале после того дня, когда Минерва ворвалась в его кабинет и потребовала разговора наедине. Перестал проводить встречи с преподавателями и каким-то образом понятия не имел о пропажах учеников. Пострадали дети, и он должен был об этом знать. Но Снейп все равно был зол. Кто дал им право требовать от него чего бы то ни было? Он не мог отвечать за все, быть везде. Как так получилось, что он оказался всем должен? Снейп опустился на кровать. Ему надо было отдохнуть. У него уже сами собой закрывались глаза и не было сил даже думать о той горе писем и документов, которая возвышалась на рабочем столе. Взыскания можно было отложить на пару часов. И надо было сходить к Кэрроу и напомнить им, кто в этой школе принимает решения. Но даже на границе сна Снейпа продолжали мучить темные тяжелые мысли. Он должен найти способ как-то рассказать Поттеру правду, объяснить, что его ждет в конце этой долгой дороги, какой финал предначертан с той самой минуты, как он впервые встретил Волдеморта. Снейп должен придумать, как сказать сыну Лили, что тот должен умереть. *** Гермиона стояла в разношерстной очереди, ведущей на второй этаж коттеджа. Ее влажные после душа волосы окружали лицо непослушным облаком. Она не принимала душ с тех пор, как они покинули площадь Гриммо. И теперь наслаждалась каждой каплей воды, снова и снова намыливая волосы ароматным шампунем и скользя руками по влажному телу. В лесу они обходились очищающими чарами, и, несмотря на то что умом Гермиона понимала: можно обойтись и без долгого душа, становилось невозможным отказать себе в удовольствии понежится под горячими струями воды. Что-то чудесное было в воде, уносящей в водосток грязь с ее тела.  Вот только ничто, кроме душа, не напоминало о домашнем уюте. Стоило всем проснуться, как дом наполнился шумом, толкотней и неразберихой. Еду готовили и подавали по очереди. Флер, Луна и Гермиона ухаживали за Грипхуком. Рон и Гарри большую часть времени проводили на свежем воздухе, чтобы не толкаться в доме. Долго так продолжаться не могло. Коттедж был просто-напросто не рассчитан на семь беглецов и пару молодоженов. Было ясно, что Билл их немного побаивался. Он ничего не говорил, более того, он ни в чем им не отказывал и выполнял все просьбы, ни разу не спросив, чем они были заняты и как в конце концов очутились на заднем дворе его дома в компании гоблина и с мертвым эльфом на руках. Но в его глазах явно читался страх, особенно когда в комнату заходила его беременная жена. Как легко, наверно, было делать вид, что жизнь идет своим чередом, живя у моря, в маленьком домике с белыми стенами и крошечным садом. Гермиона понимала: они принесли в дом Билла войну. Билл договорился о том, чтобы перевезти Олливандера, Луну и Дина в дом тетушки Мюриэль, у которой скрывались остальные члены семьи Уизли, чтобы не приходилось тесниться в Ракушке. Но перед отъездом Олливандер встретился с каждым один на один, чтобы провести необходимые измерения для изготовления новой палочки. Билл разыскал магическую мерную ленту, и Олливандер начал по очереди вызывать их в крошечную комнатушку, в которой обосновался в Ракушке. Наверное, раньше в этой комнате была детская или место для шитья. Стены как будто сдавливали помещение со всех сторон, и Гермиона невольно вспомнила прежний магазин, где старый мастер словно подчинял себе окружающее пространство. — Милая моя, я сделаю вам палочку так быстро, как только смогу, — сказал Олливандер, едва она перешагнула порог комнаты. Он не сводил с нее внимательного взгляда серых глаз, и Гермиона вежливо улыбнулась. Олливандер улыбнулся в ответ, но она видела, как сильно он устал. До этого у старого волшебника побывали Луна, Дин и Рон. — Мистер Олливандер, я не знаю, как вас благодарить. Это действительно... — Я сам этого хочу. Только так я могу вам помочь, — прервал ее он и попросил: — Руки? Гермиона вытянула перед собой руки, и ее тут же обвила магическая мерная лента от плеча до кончиков пальцев, от локтя до запястья, от колен до подмышек и вокруг головы. Пока лента продолжала измерения, Олливандер взял руку, в которой Гермиона обычно держала палочку, и ощупал пальцы, ладонь и запястье. Потом потянулся за второй  рукой. Гермиона немного смущенно спросил: — Мистер Олливандер, мне просто интересно. Вы же помните мою палочку? — Виноградная лоза и сердцевина из сердечной жилы дракона. Гибкая. Одиннадцать дюймов. Отлично подходит для заклинаний трансфигурации. — Да, точно. Но, сэр, зачем тогда надо заново... — Потому что люди меняются, мисс Грейнджер. Вы больше не та девочка, какой впервые попали в мой магазин семь лет назад. И если я собираюсь создать палочку, которая будет подходить вам, — а позвольте вас заверить, что я поступаю так крайне редко, — то хочу быть уверен, что эта палочка будет идеально служить вашим нынешним нуждам. Гермиона внимательно посмотрела на него. — Я вас поняла. — Вы... — начал он мягко, — вы путешествуете с Гарри Поттером. И если я все правильно понимаю, вы останетесь с ним до самого конца. Гермиона кивнула. — Я постараюсь сделать для вас самую лучшую палочку, мисс Грейнджер. Закусив губу, Гермиона подала левую руку, и старый мастер принялся ощупывать ее ладонь. Его взгляд метнулся к ее лицу, когда он дошел до безымянного пальца. Но затем он, так ничего и не сказав, продолжил измерения. — Думаю, я узнал все, что хотел. — Мистер Олливандер... — начала напуганная Гермиона. — Кто бы ни отправил нам помощь, я ему благодарен. Я считал, что умру там, — неожиданно сказал Олливандер. — Удачи, мисс Грейнджер, и храни вас Бог. Пожалуйста, позовите мистера Поттера. Гарри долго не было. Когда он наконец вышел, то позвал Рона и Гермиону в комнату, которую делил с Роном и, наложив, заглушающие чары произнес: — Вы-Знаете-Кто заполучил Старшую палочку. Гермиона сделал глубокий вздох. Рон побледнел. — Я увидел это сегодня утром, после того как поговорил с Грипхуком. Он отправился в Хогвартс. И Снейп позволил ему войти. На лице Гермионы не отразилось ни одной эмоции. — Ты спросил Олливандера? Что он сказал? — Он сказал, что мы не можем быть ни в чем уверены. — Но, Гарри... — начал Рон. — Он считает, что палочка не будет вредить своему истинному хозяину. Это уже неплохо. — Ты ведь знаешь, где ее искать! — продолжил Рон. — Почему... почему бы нам не забрать ее? Если палочка окажется в твоих руках... Ты же настоящий хозяин! — Даже если бы я мог найти его и сразиться, я бы все равно не стал этого сейчас делать. Когда я готовил могилу для Добби, то подумал... мне кажется... наша задача завершить то, чего от нас хотел Дамблдор. Мы отправимся за хоркруксами. Потому что это наше задание. А палочка... Мы сделали все, что могли. Гермиона сжала ладонь Гарри. Он не догадывался, что им угрожает, не знал того, что знала она. Того, что от него ждут. Но ей казалось, он шестым чувством понимал, что будет дальше. Возможно, он стал таким спокойным и собранным из-за пророчества. Потому что ни один из них не может жить, пока жив другой. — Только мы понятия не имеем, где искать оставшиеся хоркруксы! — воскликнул Рон. — Уже нет, — ответил Гарри, и Гермиона молча кивнула. — Что? — не понял Рон. — Хранилище Беллатрикс Лестрейндж. Помнишь, что она сказала? Она ужасно испугалась, что мы побывали там. Наверняка Ты-Сам-Знаешь-Кто приказал ей сохранить там что-то важное. — Но мы не можем туда попасть... Гермиона отпустила руку Гарри, вытащила из кармана ключ и протянула его перед собой. — Рон, ее палочка у тебя? — Да, но я... — Значит, у нас есть ее палочка, волосы и ключ. Возможно, у нас получится. — Как... Когда ты?.. — казалось, Рон был поражен до глубины души. — В Малфой-мэноре, когда она... допрашивала меня. Как раз перед тем, как вы ворвались в гостиную. Она замешкалась, не уследила, и я смогла... Гарри поднял руку, не давая ей закончить. — Вчера я поговорил с Грипхуком. Он согласен помочь нам в Гринготтсе — в обмен на меч Гриффиндора. В комнате повисло молчание. — Тогда, даже если мы найдем хоркрукс, без меча не сможем его уничтожить, — заметил Рон. — Мы должны попробовать, — ответил Гарри.— Может быть, у нас получится уничтожить хоркрукс прямо в хранилище и потом уже отдать меч. — Гарри, — медленно начала Гермиона. — Я тут думала про твой шрам. Ты говорил: ты  можешь чувствовать и видеть то, что чувствует и видит Тот-Кого-Нельзя-Называть... — Гермиона, только не начинай по новой. Я ничего не могу с этим поделать! — Выслушай меня! Гарри, когда такое случается, ты знаешь, о чем он думает? — Иногда. — Иногда? Как часто? — В общем... довольно часто. Особенно если он взволнован. — Тогда, если мы устроим небольшое представление, когда будем выбираться из Гринготтса... Если он заподозрит, чего мы хотим... Рон подался вперед и нервно схватил ее за руку. — Постой. Ты хочешь сказать, что если он начнет о чем-то догадываться, то подумает об этом и сам подскажет нам, где искать последний хоркрукс? Гермиона кивнула. Где бы ни был спрятан хоркрукс, им надо будет очень поторопиться, чтобы добраться до него быстрее Волдеморта. — У нас почти не осталось времени. Как только мы попадем в Гринготтс — конец будет близко. Рон сжал ладонь Гермионы. А Гермиона протянула руку Гарри. — Когда мы отправляемся? — спросила она. И, казалось, все они понимали: стоит покинуть этот дом, и обратного пути не будет. — Как только получим палочки, — после долгого молчания сказал Гарри. — Мы уйдем отсюда, как только получим палочки. *** Снейп с трудом поднял думосброс и отнес его из кабинета в спальню. Будь все проклято, но он не позволит Дамблдору следить за собой. Ему казалось, что раз уж все прояснилось, то теперь события начнут развиваться стремительно. Если Волдеморт по-прежнему будет уверен в его преданности, то не станет убивать без крайней необходимости. По всему выходило, Волдеморт убьет его, только когда будет уверен, что ему требуется вся мощь палочки. И это вполне совпадало с планом Дамблдора. Настанет время, когда лорд Волдеморт перестанет посылать змею выполнять свои приказы... Когда хоркруксы будут уничтожены, придет время рассказать все Поттеру. Снейп снова вспомнил слова Дамблдора. Вот тогда начнется гонка, и не знаю, кто доберется до тебя первым — Гарри или Волдеморт? Снейп тяжело опустился на сундук в изножье кровати и посмотрел на думосброс — самый надежный способ передать Поттеру сообщение, если случится так, что Волдеморт решит заполучить палочку раньше, чем они надеялись. Да и был ли другой путь сообщить обо всем Поттеру? Поверит ли он, что Дамблдор решил отправить его на смерть, даже если ему скажет об этом Гермиона? Ясно, что Поттер не поверит ни единому слову Снейпа. К тому же мальчишке потребуются силы. Станет ли ему легче, если он узнает какой замечательной была его мать? Если он увидит, сколько людей пытались помочь ему, сколько усилий приложила Гермиона, чтобы он смог победить? Будет ли он храбрее перед лицом смерти? И, конечно, Гермиона. В ту ночь в палатке она сказала, что однажды захочет узнать о его жизни до брака. Губы Снейпа искривились в горькой усмешке. Вряд ли она представляла себе этот день таким. Хотя было сложно понять, на что иное она могла надеяться. Как она себе это представляла? Обнаженные тела на свежих простынях в тихий предрассветный час? Шепот в темноте? Вряд ли она была настолько наивна. И все же он должен был объяснить ей, что с ним случилось, и что он совершил. Он должен был проститься с ней. Сказать последнее «прощай». Снейп поднял палочку. Надо было начать с самого начала. Другого выбора не было. Прикоснувшись палочкой к виску, он вытянул длинную серебристую нить и опустил ее в думосброс. Совсем маленькая Лили — такая, какой он знал ее еще до Хогвартса. Было почти физически больно расставаться с ее образом. Снейп знал, что еще сможет заглянуть в серебристый туман, прежде чем отдаст эти воспоминания Поттеру, но никогда больше это воспоминание не будет принадлежать ему, как прежде. Ему казалось, что он в буквальном смысле лишился части самого себя. Но, возможно, это решение было правильным. Возможно, он вырвал давно омертвевшую часть души, которая лишь жаждала лишить его сил. Лили была единственной, кого маленький Северус мог назвать другом. Он снова поднял палочку и вытащил их разговор о Хогвартсе. Снейп и без думосброса прекрасно знал, как выглядел в то время. Он был странным, даже на взгляд магов. Плохо одетый и неуклюжий ребенок. Его одежда была неопрятной и плохо заштопанной, и хотя родственники отца — это было до Хогвартса, когда Снейп еще общался с ними, — говорили, что у него весь рост пошел в нос, к десяти годам стало очевидно, что расти будет не только нос, но и все остальное. Снейпа тогда переполняло странное смешение неуверенности в себе и высокомерия, должно быть, унаследованного от матери, в которой одновременно уживалась невероятная гордость за свою магию и глубокий страх перед мужем. Снейп выбрал это воспоминание, потому что очень дорожил им в детстве. Он помнил, как лежал рядом с Лили на куче опавших листьев и думал, что она смотрит на него совсем не так, как все остальные, которые всегда отводили взгляд, будто не в силах выдержать его взгляд. Лили смотрела на него с тревогой, надеждой и трепетом. Для нее он не был пустым местом. Потом поезд. Снейп сомневался, стоит ли показывать это мальчишке. Ему могло быть неприятно увидеть то, что тогда случилось. И в то же время он хотел, чтобы Поттер узнал, что происходило между ним и Джеймсом Поттером, едва они оказывались в одном помещении. Снейп не желал жалости Поттера, не хотел, чтобы он сравнивал жалкий вид маленького Северуса и новенькую мантию своего отца, его здоровый румянец во всю щеку. Снейп хотел, чтобы Поттер увидел то соперничество, которое появилось между ними с самого начала. Чтобы разглядел то, что Снейп понял в первое же мгновенье, когда встретил Джеймса, пусть и не мог тогда четко обозначить это понимание. В том поезде Снейп потерял Лили. Он потерял ее прежде, чем смог научиться сражаться за нее. Сортировка. Как он надеялся быть рядом с Лили, и как эта надежда умерла, когда шляпа определила ее в Гриффиндор. Если ему требовалось подтверждение ее выбора, он его получил. Она решила остаться с теми, кого он не мог понять, и оказалась на другой стороне глубоко разделившей их пропасти, пусть в следующие пять лет он и пытался делать вид, будто это не так. Снейп оставил воспоминания об этих годах себе, и сам не мог бы объяснить, почему не стал ими делиться. Почему-то он не хотел показывать, как ни разу не отступился от нее, хотя все вокруг было против них. Он не желал доказывать: в нем было что-то стоящее, что-то, за что она его ценила. СОВы. Это воспоминание было слепком с настоящего воспоминания, которое он уже столько раз перемещал в думосброс. Снейп не раз пытался избавиться от воспоминания — и через несколько лет после самих событий, и когда присоединился к Волдеморту, и после перехода на другую сторону, и когда Поттер поступил в школу. Ему казалось: стоит забыть произошедшее, тот ужасный миг, когда он сам уничтожил все самое лучшее, что было в его жизни, и он сможет жить без той ненависти к себе, которая день за днем пожирала его изнутри. Но каждый раз он возвращал себе воспоминание, потому не мог жить, не зная, что заставило его принести клятву верности сумасшедшему маньяку. Долгие годы он говорил себе: он поступил так, чтобы доказать ей, насколько лучше и сильнее Поттера он мог быть. Он пытался убедить себя, что в некотором смысле это Лили подтолкнула его к Темному Лорду. Но это было неправдой. Это никогда не было правдой. Все было не так. Он поступил так потому, что, когда Лили вышла замуж, почувствовал ту же самую чудовищную беспомощность, как и в тот день, когда с его губ сорвалось то проклятое слово. Он понимал: Лили никогда не полюбит его, и с этим ничего нельзя поделать. Снейп не желал быть слабым и беспомощным. Он видел, к чему приводит любовь и слабость. И не хотел для себя такой жизни. Но было слишком поздно. Он уже не мог разлюбить ее. Он знал, каким она может быть другом, какое у нее доброе и открытое сердце. И было уже невозможно не желать того, что он никогда не смог бы получить. Когда Снейп рассказал пророчество, когда он понял, что совершил, его единственной мыслью было «Нет». Нет. Этого нельзя было допустить. Он уже понимал, что разрушил собственную жизнь в угоду глупой подростковой фантазии о любви, и не мог допустить, чтобы его глупость разрушила и ее жизнь. Тогда он отправился к Дамблдору. Директор Хогварста казался молодому Снейпу единственным достаточно могущественным, достаточно хорошим волшебником, чтобы остановить это. У Снейпа не было никакого желания делиться этим воспоминанием, открываться Поттеру так же, как он открылся Дамблдору на том холме, но другого выбора не было. Если Снейп хотел, чтобы Поттер поверил ему, то должен был показать все. Снейп неохотно вытянул из виска серебристую нить и опустил ее в думосброс. Но Лили все равно умерла. Она умерла из-за него, из-за того, что он предал своего единственного друга. И где-то на задворках сознания билась крошечная мысль: а если он присоединился к Темному Лорду назло ей? Словно говоря: «Посмотри на меня, Лили Поттер. Посмотри, что ты наделала. Ты могла спасти меня, но теперь я буду вот таким». Эта мысль преследовала его с самой ее смерти. Неужели он настолько жалок, что разрушил их жизни ради сиюминутного порыва? Неужели он из ревности убил единственного человека, который был добр к нему? Это ведь было так похоже на него: не можешь получить игрушку — сломай ее. Снейпа затопила ненависть к себе, такая же яростная, как в ту страшную ночь. Его горе... он не мог найти слов. Невозможно было описать то, что он тогда испытал, найти одно воспоминание, которое показало бы всю глубину его страданий. Волдеморт пал, но этого было недостаточно. Ничто не могло искупить его вину, только смерть. Если бы Дамблдор не вызвал его, не указал ему путь... не дал шанс, пусть это было и невозможно, искупить то, что он совершил… Снейп не сомневался, что не пережил бы ту ночь. Это воспоминание тоже отправилось в туман. Снейп хотел бы знать, не совершает ли прежнюю ошибку? Будет ли Гермионе больно? Разрушат ли эти воспоминания жизнь его жены, разобьют ли ее сердце, так же, как когда-то было разбито его? И снова перед ним, словно наяву, появилась Гермиона. С каким спокойствием и пониманием она говорила о его патронусе. У Снейпа не было воспоминания, в котором он мог бы показать Гермионе, что его патронус изменился в ночь смерти Лили, когда он пришел в кабинет Дамблдора, придавленный неподъемным грузом вины. Дамблдор предложил сделку, и Снейп согласился. Патронус, как ему казалось, стал напоминанием о предательстве, обещанием защищать Поттера. Всегда. Чтобы ни случилось. И он держал слово. Даже несмотря на то, что Поттер приводил его в бешенство одним своим видом. Рядом с ним Снейпу казалось, будто он снова превращается в ребенка из того поезда —  неуверенного в себе и никому не нужного. Снейп добавил пару воспоминаний из первого года младшего Поттера в Хогвартсе... Квиррелл... страшные месяцы, когда на руке все четче начала проступать Метка... Нет, ни разу он не отступился. Но теперь, подойдя к решающей точке рассказа, Снейп заколебался. Поднял палочку, чтобы оживить память о том дне, когда Дамблдор вернулся в Хогвартс с почерневшей рукой. Можно было закончить на просьбе Дамблдора убить его. Он не был обязан показывать то, что потом последовало. Они могли навсегда сохранить все в тайне, если бы она захотела. Вот только Снейп не хотел оставлять все, как есть, и, если он правильно понимал свою жену, она тоже была готова рассказать обо всем, даже после его смерти. Она со всей серьезностью отнеслась к данным клятвам. Снейп со смесью тупой горечи и признательности вспомнил, что она выкрала их документы о браке, чтобы потом предъявить на суде. На его суде. Неужели она действительно верила, что его будут судить? Что он сможет снова пережить подобное? Он уже проходил это семнадцать лет назад. Их свадьба. В глазах защипало. Как такое возможно? Он мог вынести воспоминания о своем предательстве, о том, что он убил единственного друга детства, свою любовь и не сломаться. И в то же время простое воспоминание о том, как они с Гермионой обменивались клятвами, почти довело его до слез. Там было нечто... То, что хотел бы забрать обратно. Она тогда... Он едва сдержал смех, хоть его сердце и было готово разорваться от боли, когда она заявила: «Смею вас уверить, ваше тело интересует меня не больше, чем гигантский кальмар в озере». Гермиона. Снейп хотел, чтобы Поттер увидел, что ей пришлось вынести, какой невероятно храброй она была с самого начала. Он хотел, чтобы Поттер видел, как она колебалась, когда Дамблдор попросил ее ничего не говорить мальчишке. Как она сказала, что вышла бы за Снейпа, даже если бы этот брак нужен был для спасения Поттера, а не Снейпа, как ей сначала сообщили. Если бы он только мог доказать ей: если стало бы возможным, он снова связал бы с ней свою жизнь. И в этот раз не сомневался бы. Если бы он только мог взять ее за руку и повторить те клятвы, уверить, что никто и никогда в его жизни... Что ему нужна только она. Снова взмах палочки. Поттеру еще много предстоит узнать — родители Гермионы, встреча с Мундунгусом Флетчером, несчастный случай с ухом Джорджа Уизли. Ничего такого, о чем она бы не знала, но на Поттера это должно было произвести впечатление. Снейп усмехнулся, на секунду представив лицо Поттера, когда тот увидит эти события. Какое извращенное удовольствие получил бы Снейп, имея возможность наблюдать за попытками Поттера  осмыслить увиденное. Но все воодушевление прошло, стоило только подумать: следующим должно идти признание Дамблдора. Снейп деталь за деталью оживлял нужное воспоминание: мрачный кабинет директора в тот час, когда все в школе давно стихло, напряженное усталое лицо Дамблдора, когда он, встав со своего кресла, произносил слова, из-за которых даже сейчас у Снейпа от ужаса перехватывало дыхание. Снейп решил на этом остановиться. Ни намека на Старшую палочку или планы Дамблдора. В решающий миг Поттеру нужны будут силы, а не сомнения. Снейп не собирался разрушать привычный образ директора. Гермиона могла бы рассказать мальчишке потом, если он выживет. Если она сочтет это важным. И снова Гермиона. С непередоваемым сожалением Снейп поднес к виску палочку и вытянул воспоминание, в котором они сидели в палатке, их пальцы переплетены, а головы склонились над записями о хоркруксах. Это воспоминание... Он надеялся, что оно останется с ним до самой смерти. Оно было предназначено только для него. И если бы... если бы ему пришлось выбирать, когда умереть, он бы выбрал именно это мгновенье. Он заглянул в серебристый туман. Ему не хотелось расставаться с памятью об этом вечере даже на секунду. Снейп путешествовал по своей памяти. Словно в последний миг перед смертью, он наблюдал,  как в завораживающем водовороте перед ним проносится его жизнь. Пусть эта жизнь была пустой и безрадостной, она была его и ничья больше. И какими бы странными тропами не вела его судьба, он любил и был любим. Последним воспоминанием стала их встреча в лесу. Снейп смотрел, как его двойник из прошлого обхватывает лицо Гермионы ладонями, как ее глаза светятся радостью, а губы тянтся к его губам. Он подошел поближе, чтобы лучше видеть лица, когда их губы встретились, и ее руки обняли его за  шею. Снейп из воспоминаний оторвался от Гермионы и спросил: — Ты помнишь.... И его прекрасная, измученная войной жена посмотрела на него блестящими от слез глазами и кивнула. Снейп со стороны наблюдал, как аппарирует его двойник из прошлого, а потом его потянуло прочь из тумана, и он снова оказался в своей спальне. Он не знал, как еще сказать ей «прощай». *** Гарри, Рон и Гермиона почти весь день решали, что делать дальше. Грипхук согласился нарисовать карту подземных ходов и хранилищ. Еще он согласился скрыться под мантией-невидимкой и проводить их в Гринготтс. Так что пока главной сложностью для них было успеть все до того, как закончится действие оборотного зелья. Гермиона легла на кровать. В комнате никого не было, Луна вышла. Гермиона попыталась вспомнить, когда у нее в последний раз была своя комната. Оказалось, что почти два года назад, летом перед шестым курсом. На шестом курсе Гермиона жила сначала с Лавандой и Парвати, а потом жила с Гарри и Роном. И теперь ей стало неожиданно одиноко. Она повернулась на бок и посмотрела на пустую соседнюю кровать. Луна пока пошла к Уизли. С ней все было хорошо, она была в безопасности, с друзьями. И это было замечательно. Но Гермионе не хватало удивительных размышлений, которые она произносила своим странно тонким голосом. К тому же Луна видела Снейпа и могла бы ответить на все вопросы Гермионы. Интересно, как он их нашел? Словно в ответ на ее мысли, на пальце потеплело кольцо. Гермиона посмотрела на надпись, внезапно радуясь своему одиночеству. Внутри ободка проступили непонятные, будоражащие почти забытое слова. «Скажи...» Сказать? Что сказать? Из глубин ее памяти выплыл образ Снейпа, раскрасневшегося, задыхающегося. Она помнила, как падали на ее лицо его волосы, как его зрачки почти слились с радужкой. «Скажи...» И тогда она прошептала: — Северус. Резкий жар охватил ее ладонь. Гермиона снова сняла кольцо. «Я иду». Она вскочила с кровати, выхватила из сумочки мантию-невидимку, которая до этого весь день лежала позабытая всеми на кресле, быстро набросила ее на себя и на цыпочках прокралась по коридору, потом вниз по лестнице и выскользнула из дома через дверь на кухне. Гермиона бежала по саду к границе чар, чувствуя босыми ногами каждую травинку и камень на пути. И едва миновав защиту Фиделиуса, ощутила знакомое покалывание. — Северус, — шепотом позвала она, но он не ответил, так что она протянула руку из-под мантии-невидимки и почувствовала, как теплая сильная ладонь мягко сжала ее пальцы. Он уверенно повел ее по острым камням к возвышающемуся над морем утесу. Дойдя до вершины, он сел на самый край, и Гермиона опустилась рядом с ним. Ее мантия соскользнула с плеч и широкими складками легла на землю. Они не произнесли ни слова, но она чувствовала его настроение. Тихую боль, что охватила его в этот вечер. И, сидя рядом с ним на краю пропасти, она знала: он пришел, чтобы вместе с ней заглянуть в глаза вечности. Они молча наблюдали, как внизу без устали бьются о камни волны. Гермиону всегда завораживало море. Когда она была маленькой и еще ничего не знала о магии, то считала, что в бесконечном существовании моря, в его легком пренебрежении к простым смертным, которые приходили смотреть на него, было что-то волшебное. Для моря все их войны и битвы были лишь ничего не значащей каплей в бескрайнем океане вечности. Здесь было неважно, кем она пыталась быть и кем стала. И эта мысль несла странное утешение, хотя Гермиона и не могла бы сказать почему. Положив голову на плечо мужа, она наслаждалась теплом его тела, защищающего ее от промозглого ночного холода. Их время почти вышло, и она не могла остановить его бег, так же, как не могла остановить морской прибой.