Часть 41

Когда Северус очутился один в темноте, больше всего его поразила неизменность. Абсолютная неизменность Тупика Прядильщиков. Мир снаружи вывернулся наизнанку, казался неправильно-чужим, но здесь, здесь кружились те же клочки пыли, словно заключенные в вакууме. Здесь Северус не нуждался в свете волшебной палочки, он мог передвигаться по этим комнатам во сне, слепым, пьяным... мертвым. Это место было словно неснимаемое проклятие, словно часть его самого. Его дом. Он наконец-то вернулся домой. Сделав три шага к дивану, Северус сел на пахнущие плесенью подушки и услышал скрип старых пружин. Почему, ради бога, он оказался здесь, в этом доме, куда никогда не собирался возвращаться? Разум быстро и раздраженно ответил: потому что больше некуда было идти. Война завершилась, Поттер выжил, оба хозяина мертвы, но вместо бесконечных возможностей у Снейпа не осталось ни одной. Бесконечные возможности. Снейп тихо хмыкнул в темноте. Что это вообще означало? Вернулся ли он в свои восемнадцать лет, в ту ночь, когда стоял на коленях перед Темным Лордом в Малфой-мэноре? Был ли снова на холодном каменном полу, в шелковой благоухающей мантии, расплывшейся вокруг него, протягивая левую руку? Имел ли шанс отдернуть руку и убежать? Северус отложил палочку и закатил рукав. Позволил себе погладить кожу, которой не смел касаться двадцать лет и которая снова принадлежала ему. Скольжение пальцев по собственной коже казалось интимным, возбуждающим, словно мастурбация. Снейп закрыл глаза, наслаждаясь тем, как редкие, короткие волоски щекочут кончики пальцев. Это все снова принадлежит ему. И все же совсем не ему. Снейп уронил руку, взял палочку и молча призвал доставшийся ему от матери графин из прессованного стекла, который тяжелой дешевкой опустился ему в руку. Перед ним лежали те же возможности, что и в восемнадцать: напиться или не напиться. Северус щелкнул пальцами, и пыльный стакан пролетел через всю комнату и ударился в ладонь. Затем он щедро плеснул себе янтарной жидкости и начал пить большими обжигающими глотками, не заботясь о приличиях. Война закончилась. Он выжил. Он снова налил себе. Снейп встал и подошел к окну, легко скользя в темноте и огибая громоздкое кожаное кресло своего отца. Отодвинул шторы. Улица была погружена в темноту, несколько отдаленных огоньков мерцали в лужах на тротуаре, еще больше подчеркивая черноту ночи и беззвездное небо. Северус внимательно осмотрелся, никого не обнаружил и снова глотнул из стакана. Прятался. Он прятался. У него сжалось горло и защипало в глазах, что он списал на опьянение. Обычно ему было гораздо опаснее пить в компании, чем в одиночестве, и он так редко за последние двадцать лет по-настоящему наслаждался уединением, что почти забыл это ощущение. Одиночество — да. Чаще всего он оставался в одиночестве. Но вот это уединение... Знать, что никто внезапно не призовет его ночью, что он проведет здесь столько часов, сколько захочет, никем не потревоженный... что никто не вломится в его разум, разыскивая воспоминания, освобожденные алкоголем... Эта идея в равной степени ужасала и успокаивала его. Он не желал скрываться. Он был шпионом — был, запротестовал его разум, был? — но почти всегда работал под пристальным наблюдением. Он никогда не уклонялся от своих обязанностей, никогда не прятался от Темного Лорда. Он казался сам себе неуместным в этом пыльном доме, надежно укрытый, бессильный, ничто. Ему захотелось выбежать на улицу и аппарировать прямо в центр Косой аллеи. Я все еще здесь, пришла нелепая мысль. Он вполне мог бы так сделать, и пусть его поймают. Какая разница? Если бы он вышел на поляну, его бы повязали с остальными Пожирателями и отправили в Азкабан. Но он не получил бы от толпы разъяренных авроров или даже дементоров то наказание, которое жаждал. Он хотел справедливости, правоты, ощущения, что он каким-то образом уравнял чаши весов мира. И он очень сомневался, что  все это найдет в Визенгамоте. Голос Гермионы прозвучал эхом у него в голове: «Сэр, я хочу сохранить документы для вашего суда». Его суда. Они заставят его рассказать все секреты перед залом, полным людей. Все, что он защищал ценой собственной жизни, выставят напоказ на потеху толпе. Северус Снейп, Пожиратель, наконец окажется там, где они жаждали его видеть. Одна мысль об этом вызывала отвращение. И все же альтернативой было прятаться здесь, словно он виновен, словно он не рисковал всем, чтобы свергнуть Темного Лорда? Что с ним станет? Неужели он хочет провести остаток жизни здесь, в тишине? Он снова посмотрел на улицу и сделал большой глоток огневиски, смакуя острую пряную жидкость, ощущая, как горит и немеет язык. Когда же он перестанет врать себе, что он так высматривает? Сегодня ночью только один человек во всем мире мог бы появиться посреди этой прокоптившейся улицы, только один человек во всем мире знал, где и как искать этот дом. И каждая вспышка света казалась ему вспышкой от ее палочки, а трепещущие на ветру листья напоминали ее локоны. Он снова сделал глоток. Проклятая надежда. Проклятая, бессмысленная надежда, горящая в нем как идиотский волшебный синий огонь. — Для чего? — громко спросил он, почти испугавшись звучания собственного хриплого голоса в тишине. Надежда, что вдруг она придет, останется с ним? А дальше? Запрет ли он ее, лишив света и общества других людей, пока она не станет послушной и легко управляемой? Пока она не возненавидит его, а он — ее? Пока он не умрет? Или он мог бы заставить ее пройти с ним все круги судебного ада Визенгамота. И смотреть, как ее унижают, очерняют его прошлым. «Не приходи, Гермиона, — подумал он. И тут же вдогонку: — Пожалуйста, приди. Я не хочу переживать это все в одиночестве».  Ярость захлестнула его и без того перенапряженные нервы. Это все дело рук Альбуса, который, находись он сейчас здесь, наверняка назвал бы это своим подарком Снейпу. Но Северус никогда не нуждался и не желал себе партнера. Он всегда был в состоянии работать в одиночку... А теперь внутри него образовалась пустота, которая не имела права там селиться. Северус ощущал себя калекой, словно ему отрубили ноги до колен, и это все — вина проклятого Альбуса. Почему Северус должен стоять у окна и надеяться на нечто бессмысленное? Нагретое стекло стакана удобно и привычно лежало в его ладони. Снейп поднес его к губам, но затем внезапно швырнул через всю комнату, слушая, как тот громко разбился о книжные полки. Как хорошо. Приятно. Северус вскинул палочку и резко полоснул ею по дальней стене, не заботясь о том, во что он попадал, просто желая разрушать. Эти стены, эти гребаные ужасные стены с пятнами и отстающими обоями с нарисованными на них розами, которые выбрала его мать в какой-то извращенной, бессмысленной попытке создать уют, — эти стены снова смыкались вокруг него, а он попался в ловушку, скрываясь здесь, как ребенок, как проклятый беспомощный ребенок. Снейп обвел вокруг носа Темного Лорда и выжил, чтобы рассказать об этом. Но здесь он снова стал двенадцатилетним мальчишкой, прячущимся от уличных детей, которые найдут его, причинят боль, побьют и упекут в Азкабан. И скажут, что всё совершенное им  — ничего не стоит, совершенно ничего. Его крик ярости начался со слова «дерьмо», а потом перешел в неразборчивый хриплый звук поражения, перемежающийся шумом падающих книг, трескающегося дерева, звоном бьющегося стекла и осыпающейся штукатурки. «Она не могла оставить меня здесь», — подумал Северус, как будто это не он оставил ее там, в Хижине. Она не могла оставить его здесь гнить, словно какой-то ненужный мусор. Ей не стоило оживлять его ради этого. Снейп поднял палочку и провел ею по предплечью, там, где раньше чернела Метка. Ему было необходимо ощутить привычную боль, почувствовать хоть что-то значимое, а не только тоску пьяного мужчины, который изжил свою полезность. Кровь выступила по линии пореза, который он нанес, но боль не успокоила его — это оказалась не та боль, которую он желал, и Северус снова сел на диван, проведя ногтями по шее, где ее прокусила Нагайна. Слишком гладкая, слишком целая, слишком идеальная. Он ощущал неровный пульс кончиками пальцев, кровь текла дальше — бесконечные, как время, толчки крови. Он поднял графин и выпил прямо из него, стуча зубами по краю. — Гермиона, приди ко мне, — прошептал он, прежде чем алкоголь завершил то, чего не смогли добиться шок и усталость. Северус, как был, в пропитанной кровью и потом мантии, погрузился в сон. *** Гермиона, держа в руках небольшой стакан с нетронутым огневиски, сидела за длинным, грубо сколоченным столом на кухне Уизли. После окончания битвы она едва произнесла пару слов. Рон и Гарри привели ее обратно в замок и в кабинет директора. Она так крепко вцепилась в их мантии, что у нее побелели костяшки пальцев, а на ладонях даже через ткань отпечатались четкие полукружия следов от ногтей. Гермиона раскрыла ладонь, невидяще глядя на нее. Они все еще были там. Ее воспоминания о замке казались обрывочными, большая часть просто отсутствовала, словно ее вырезали. Гермиона знала, что в какие-то моменты она просто закрывала глаза и позволяла мальчикам вести себя. Но некоторые мгновения просто стерлись из ее памяти, словно перегруженный мозг протестовал и отказывался запоминать происходящее. Ее впечатления о пути через разгромленный замок приходили вспышками: полностью разрушенный коридор к классу заклинаний; лежащее на третьем этаже тело шестикурсника Равенкло, которое перегородило вход в ванную девочек; несколько мертвых эльфов возле Башни директора. Их тела прижимались к каменной стене, словно они пытались не допустить Пожирателей в бывшие владения Дамблдора. Гарри наклонился, когда они подошли к эльфам, но не смог заставить себя прикоснуться к ним. При помощи палочки он осторожно отлевитировал их тела в сторону, где за ними могла присмотреть раненная горгулья. Он открыл рот, и Гермиона поняла, что он собирается попросить ее о помощи. Протянув руку, она положила ее на треснувшую каменную голову горгульи. Стена за ней растаяла, открыв извилистую лестницу, которая вела в кабинет директора. — Как ты это сделала? — услышала она голос Рона за спиной. — Нам никогда не удавалось... Не ответив, Гермиона осторожно перешагнула через обломки и ступила на лестницу. — Это был кабинет профессора Снейпа, — прошептал Гарри. Гермиона не обернулась, чтобы посмотреть на лицо Рона, когда Гарри продолжил: — Его защитные чары пропускают ее. Это часть их клятв. «Он знает», — подумала она. Снейп сказал ему. — Их чего?! — воскликнул Рон. Гермиона промолчала, заставляя Гарри продолжать. — Их брачные клятвы. Дамблдор поженил их в начале шестого курса. Ради меня. Чтобы у профессора Снейпа была возможность помогать мне. Чтобы кто-нибудь знал: Снейп не был предателем. — Дамблдор... — поперхнулся Рон. — Он... Ты была замужем за Снейпом? — Я и сейчас замужем за ним! — шикнула Гермиона. Воспоминания грозили захватить ее, но она заставила себя собраться. Гарри застыл на лестнице и повернулся к ней с выражением бесконечной муки и сострадания в глазах, и она не сразу поняла, что оно направлено на нее. — Дамблдор однажды сказал мне, что мертвые, которых мы любим... Они никогда по-настоящему не покидают нас, Гермиона. — Гарри, это все очень мило с твоей стороны, — сказала она, подавляя странный и неразумный порыв стукнуть его. Если он действительно думал, что ее муж мертв, почему не оставил ее в покое? Зачем потащил сюда, смотреть на все его вещи, стоять в его кабинете? — Но Северус жив. Если бы он был мертв, я не смогла бы сделать так. Страх почти одолел ее, когда она потянулась к дверной ручке, внезапно уверенная, что Снейп каким-то образом умер, пока она поднималась по лестнице, и вот таким образом она сейчас это поймет. Но металл под ее ладонью нагрелся и послушно повернулся. Замок все еще считал ее мужа директором. Гермиона пропустила Гарри и Рона, замерев на входе, а затем вошла и молча осмотрелась. Она никогда не видела этот кабинет после смерти Дамблдора, никогда не знала, как всё выглядело при ее муже. Ничто здесь не напоминало о Снейпе. Диван, ковер, кресло с прямой спинкой, стоявшее у его камина, — ничего из этого не было в странной круглой комнате. На стенах висели лишь портреты директоров, на столе же не лежало ничего, кроме тяжелого каменного думосброса и единственного свитка пергамента. Этот кабинет не принадлежал никому, его хозяин стер сам себя. Гермиона поерзала на стуле на кухне Уизли и провела пальцем по стакану. Она не хотела вспоминать о том, что было в думосбросе. Она не хотела заглядывать туда, решительно возражала, но Гарри настоял. Возможно, он думал, будто она обманывает себя, веря, что Снейп жив, и поэтому должна увидеть его прощание с нею. И да, он действительно прощался. Он обращался к Гарри, передал ему информацию о том, что нужно сделать, а также доказательство своей невиновности, которому Гарри не мог не поверить, потому что оно исходило из уст самого Дамблдора. Но вот финальное воспоминание явно предназначалось Гермионе. И, находясь в нем теперь, она начала осознавать то, что в глубине души уже предчувствовала, но не желала принимать и слышать. И теперь, в ретроспективе, всё выглядело таким ясным, будто Северус сам прошептал ей на ухо: «Гермиона, я так устал. Я просто хочу, чтобы всё закончилось». А затем была их свадьба, его колоссальный риск, когда он прятал ее родителей, несчастный случай в ту ночь, когда они переправляли Гарри... Словно весь год пролетел в быстрой перемотке, и она не успевала все просмотреть, но ее снова охватил страх, хотя она уже видела, как все завершилось. Она оценила, в каком невыносимом напряжении они жили весь год. А потом перед ней предстала та ночь, когда он принес им меч. Когда она снова стояла в грязной палатке, где он поцеловал ее, она четко поняла, прочитала по любимому измученному лицу. Он пытался объяснить ей, что намеревается умереть.  Она не могла вспомнить, как очутилась в Норе или как долго они находились в кабинете директора, ожидая, по-видимому, Дамблдора, который так и не явился. Но она помнила шум, голоса, мелькающих людей, казавшихся лишь смутно знакомыми. Она помнила слезные увещевания миссис Уизли, что нужно поесть. Скорее всего, Гермиона даже поела, но чувствовала она только горький вкус слез. Она помнила Гарри, который молча сидел рядом с ней некоторое время, но теперь ушел спать или Мерлин еще ведает куда. Теперь он скорбел в одиночестве, как и она, и Гермиона бросила взгляд на часы Уизли, где впервые за последние два года все стрелки, кроме Фреда, остановились на «дома». Что она натворила? Всемилостивый Боже, что же она натворила? — Гермиона. Она вскинулась так резко, что почти перевернула стул и свой стакан. Ее глаза лихорадочно обшаривали комнату, пока не остановились на мистере Уизли, который с пергаментом в руках сломленно прислонился к косяку, не сводя с нее острого, пронзительного от горя взгляда. — Я не хотел напугать тебя. — Все в порядке. Простите, мистер Уизли. Если хотите, я уйду... — Нет, останься. Садись. Похоже, этот напиток тебе не особо по вкусу. Может, хочешь чая? — Я в порядке, правда. Просто задумалась. Я... я устала, но не могу... — Я тоже. Почему бы нам не составить друг другу компанию? — сказал он, отправил чайник на плиту и зажег взмахом палочки огонь. Затем положил пергамент на стол. — Вы уверены, что не хотите остаться один? Мистер Уизли рассмеялся печальным, лишенным всякого веселья смехом. — Последние двадцать восемь лет я никогда не оставался один, Гермиона. Даже не знаю, что стал бы в таком случае делать. Гермиона заставила себя улыбнуться. Ее щеки стягивало от высохших слез. Мистер Уизли был хорошим человеком. Добрым и смелым. Но она не представляла себе, как ей сидеть здесь с ним, за его кухонным столом, под этими часами, напоминающими им обоим о человеке, которого она не спасла, и человеке, которого она спасла. — Гермиона, Гарри рассказал нам, что... от тебя требовалось. Она вскинула голову, настороженно глядя на него. — То, что он сказал… Это... Нет, не смотри на меня так. Я пытаюсь понять. Гарри сказал, что вы двое... что вы нашли общий язык. Она чуть кивнула, но промолчала. — Я не собираюсь копаться в ваших с Северусом отношениях. Сегодня не самое подходящее для этого время, а я уже давно женат, чтобы знать: для внешнего мира брак не всегда то, чем кажется. Гермиона, если ты черпала силы в том, что тебе пришлось сделать, то все мы должны быть благодарными. Если вы оба черпали в этом силы. У нее задрожали губы, и Гермиона с силой их сжала. Она не думала, что сегодня вечером может пролить еще больше слез. Она полагала, что из нее уже вытекла вся влага до последней капли. — Мистер Уизли, мне так... — Тише, тише. — он подошел к ней, взял ее ладони в свои и потянул, заставляя встать. — Тише, Гермиона, наша храбрая девочка. Все в порядке, — он обнял ее, слегка покачивая. — Мистер Уизли, мне так жаль. Так жаль! Я поступила неправильно. Я поступила неправильно, и мне так жаль! Он отступил назад, серьезно глядя на нее. — Ты думаешь, будто я или любой из нас поступил бы лучше? Гермиона, обладание этим зельем стало бы слишком большим испытанием для любого. Мы далеко не боги, и никто не принял бы другое решение чем то, которое приняла ты. Если бы зелье хранил я, — его голос чуть дрогнул, — то Фред остался бы жив. Если бы Андромеда, то жила бы Тонкс. А если Тонкс — то Ремус. Никто не поступил бы иначе. И если они говорят иное, то врут. Мы спасаем то, что любим, Гермиона. Мы ничего не можем с собой поделать. Вот почему зелье так сложно приготовить. Поэтому Дамблдор никогда не должен был требовать этого от бедного Северуса. Ответственность слишком велика. Посмотри на меня. Гермиона попыталась. Но вид его заплаканного  лица больно кольнул прямо в сердце, и она испугалась, что ее стошнит. — Гермиона, если бы зелье было у Северуса и выбирать пришлось бы ему, он спас бы тебя, а не Гарри. Она отчаянно затрясла головой. — Ни за что. Вы его не знаете. Он никогда не сделал бы ничего настолько... — Какого? Человечного? Гарри рассказал мне, что Северус последовал за тобой в Годрикову Впадину и в Малфой-мэнор. Он последовал за тобой. Ты прекрасно понимаешь, что случилось бы, если бы его поймали. Его убили бы. Вероятнее всего, сначала пытали бы и потом убили. И все планы Дамблдора провалились бы. Гермиона зажмурилась. — Ты видела завещание Северуса? Она тут же распахнула глаза. — Завещание? — Гарри уже сказал, что ты не слышала его, когда он говорил тебе это. Северус оставил в кабинете завещание. Я тут же вернулся туда, как только Гарри сказал, что ты... что Северус жив. Я испугался, что завещание используют, чтобы выследить его. — Выследить? — Сядь. Пожалуйста. Мистер Уизли снова усадил ее на стул и вернулся к плите. Налил им обоим по чашке чая и левитировал одну ей. Затем взял пергамент и сел напротив. Гермиона вопросительно посмотрела на мистера Уизли. Она почувствовала, как атмосфера вокруг них изменилась, стала более серьезной, и поняла, что наступил миг, ради которого мистер Уизли и пришел. Сердце бешено забилось в ее груди. — Люди не... — он запнулся, выглядя так, словно подбирает слова. — Людям сейчас больно, — тяжело произнес он. — Цена войны оказалась... очень высокой. Гермиона вытерла с кончика носа слезу. — Боюсь, что Северус, его... даже не знаю, как сказать. Боюсь, люди увидят не его поступки, его самопожертвование и преданность, Гермиона, а то, что он женился на очень молодой девушке, своей ученице. Она открыла рот, чтобы запротестовать, но Артур не дал ей такой возможности. — Хотел он того или нет. Боюсь, смерть Дамблдора оказалась такой неожиданной и сокрушительной для магического мира, что люди будут помнить только то, как Северус убил Дамблдора. Не вероятные причины и не то, что они оба планировали это. Они увидят в Северусе его укрощенного Пожирателя, которого они вправе схватить, отправить в Азкабан и чувствовать себя потом в безопасности ночью. — Но, мистер Уизли, он же... — Я знаю. Знаю. Но и ты знала, что это случится. Гарри рассказал, что в самом начале Дамблдор предупредил тебя о возможном суде. Я лишь хочу, чтобы ты... приготовилась к высказываниям, к вероятным последствиям… Она молча кивнула. Артур пододвинул к ней пергамент, и Гермиона начала разворачивать его. Я, Северус Снейп из Тупика Прядильщиков, Манчестер, настоящим объявляю свою последнюю волю и желание... — Я прав в предположении, что Тупик Прядильщиков находится под фиделиусом? Тупик Прядильщиков. Северус был там. Как она сразу не догадалась? Гермиона почти вскочила, когда вторая мысль пронзила ее, как свинец. Мистер Уизли произнес название, он знал... — Да. Или находился. Как?.. … оставляю своей супруге, Гермионе Джин Грейнджер-Снейп, все свои имущественные ценности и недвижимость... — Из-за завещания. Гермиона, он написал адрес на пергаменте и оставил там, где любой мог его прочитать. Я не знаю, сколько людей уже видели его, но я забрал завещание, чтобы больше никто не нашел его. — Гарри знает. — Да, Гарри и, подозреваю, Рон. Плюс мы с тобой, но больше мне ни о ком не известно... ...включая мой дом, счет в банке и прочее имущество, недвижимое или движимое, материальное или нематериальное, имущество любого характера, которым я могу владеть на момент смерти... Гермиона отложила пергамент. — Но если он жив, то в кабинет директора могла попасть только я! Как туда зашли вы? — пронзительно и испуганно произнесла она. Мистер Уизли нахмурился. — Не знаю. Стена, скрывающая винтовую лестницу, была разрушена, когда я пришел. Может, горгулья умерла или ее убили. Гермиона вскочила, Артур тоже встал. — Нет, я должна идти одна. Он не… — Я понимаю. Просто будьте осторожны. Если найдешь его… скажи ему оставаться в Тупике Прядильщиков, пока действует фиделиус. Свяжись с Кингсли Шеклболтом, чем скорее, тем лучше. Завтра утром, если получится. Постарайся добиться для него какой-нибудь амнистии. Возьми с собой Гарри. — Так и сделаю. Спасибо. Мистер Уизли кивнул. — И еще одно, прежде чем ты уйдешь.  Она остановилась на полпути. — Здесь всегда будет место для тебя, Гермиона. Всегда. Но если сможешь, останься с ним. Я думаю, для оправдательного приговора будет крайне важно, чтобы твоя вера в него казалась очень сильной. Чтобы твой брак казался… — Я поняла. — Тогда иди. И свяжись с нами как можно быстрее. Держи меня в курсе. *** На улице начался дождь, и мантия Гермионы промокла, пока она шла по темной улице, держа палочку наготове. «Последний дом, —  думала она. —  Последний дом в Тупике Прядильщиков». Фонари, которые могли бы указать ей путь, не горели. Гермиона всматривалась в ряды обшарпанных, одно обветшалей другого, кирпичных зданий, которые тесно жались друг к другу. Многие окна были заколочены досками, и все же ей казалось, что за ней наблюдают. Словно окна — это прикрытые глаза, которые тайно следили, как она идет по булыжной улице. Когда Гермиона приблизилась к крайнему дому, то сразу поняла, что нашла правильный, — от присутствия магии ее кожа почти искрила и светилась. Гермиона постучала два раза, но не дождалась ответа и, сомневаясь, взялась за ручку. Дверь была не заперта, но Гермиона боялась того, что может найти внутри, не решаясь озвучить для себя вероятные ответы. Ручка легко повернулась, и Гермиона шагнула в темноту. — Северус, — прошептала она. — Северус? Никто не отозвался. Она зажгла огонек на палочке, и тут же подобралась в тревоге и страхе, увидев гостиную. Раскуроченные стены, разбросанные по полу книги, опрокинутый стул у небольшого камина. Неужели кто-то ее опередил? — Северус! Она прошла мимо дивана в комнату, где развернулась, охватывая взглядом разбитое зеркало, покосившуюся книжную полку, ощущая стойкий запах алкоголя. Посветив палочкой на пол, Гермиона со страхом увидела размазанную по доскам кровь. Кровь, огневиски и... Там. Он лежал на диване, закрыв рукой лицо, другая свисала с края. Гермиона мгновенно оказалась на коленях посреди всей этой грязи, взяла его руку в свои и провела кончиками пальцев по ране. Неглубокая, поверхностная. Слава богу. Наверное, он просто порезался о стекло, сказала себе Гермиона, хотя по ощущениям это больше походило на работу палочки. Гермиона использовала свою, чтобы залечить порез, несмотря на то, что это была всего лишь царапина. У нее в груди росла и ширилась дыра. — Северус. Он вздрогнул во сне, и Гермиона  убрала с его лица спутанные пряди волос. Она осторожно села на диван на небольшом пространстве, оставшемся там, где он поджал колени. Насколько это было возможно, восстановила гостиную, стерев следы битвы, которую он там вёл. — Мне так жаль, — прошептала она. Она подумала о словах мистера Уизли: « Они увидят в Северусе его укрощенного Пожирателя, которого они вправе схватить, отправить в Азкабан и чувствовать себя потом в безопасности ночью». В ней разгорелся гнев. Мужчина перед ней являлся каким угодно, но не укрощенным. Удивительно, что именно эта мысль злила ее больше всего: что ее муж был кем-то, кого можно посадить в клетку. И всё же она сама ожидала, что он останется в этом жалком подобии дома, что его выставят напоказ перед судом, понукая, словно животное. Гермиона смотрела в лицо Северуса, такое напряженное и застывшее, словно он боролся со сном, даже когда все-таки поддался ему.  — Северус, — тихо сказала она, и часть ее почувствовала облегчение, когда он не проснулся, — что бы ни произошло, я не оставлю тебя. Что бы они ни сказали или ни попытались сделать, я этого не допущу. Клянусь. Она постаралась устроиться на диване рядом с ним. Не просыпаясь, Северус подвинулся, подстраиваясь под нее. Для двух менее уставших людей места было бы маловато. Одна нога Гермионы свисала с края, вторую зажал Северус между коленей. Он обхватил Гермиону руками, натягивая на нее мантию, и прижал ее голову к своей шее, где каждый вдох приносил запах битвы, но она не пыталась пошевелиться или оттолкнуть его. Сегодня ночью она примет любое утешение, которое он добровольно или нет предложит ей.