Пусть кричит!

— Можно сделаю чай, потом уйду? Или сейчас? — Эмбри… Ханна очень много передавала одним тоном, каким произносила его имя. А еще она имела отличную память, и та ей помогала держать в голове очередное обещание квилетов. Очередное пустое, судя по тому, что Эмбри не вылетел из кухни, едва заслышал пробуждение Колдрой. Как там он распинался, на пару с Полом? Что они будут не просто не попадаться на глаза Ханны, а вообще, даже не дышать в ее сторону? Все то же самое — пустой треп. Но Колдрой, сделав вдох и выдох, скандал не разразила. У нее один глаз еще не открылся, продолжая видеть сон. Потому бледнолицая буркнула себе под нос парочку матов, для хоть какого-нибудь поднятия настроения, после чего прошла к фильтру с водой. Стакан она взять забыла, но не пошла за ним. Поразительным образом он оказался перед глазами Ханны после громкого зевка. Весьма быстро тот перерос в рявканье: — Спасибо, Колл! Ты, как всегда, чрезвычайно заботлив! — Убрать стакан? — ответа Эмбри не получил. Ибо Ханна не жаждала лишний раз разговаривать с ожившими мертвецами. — Хорошо, девочка, извини. Одно радовало — как бы изо всех щелей Колла, пропахнувших тленом, не перли попытки хоть как-то подобраться к Ханне, взгляда с девушкой он избегал. Убрал стакан, вслепую поставив его в шкафчик. Не промазал, что тоже — достижение. Как и владение над дрожащим телом и старания держать лицо. Пусть оно было бледным, пустым. Но не перекошенным от боли. Держал, даже когда Ханна вылила ему холодную воду за шиворот. — А что большая дешевка, мразь — ваши обещания или мое блядское прошлое? — Прекрати, девочка, — слова Эмбри, выданные после вдох и выдоха, отрикошетили ему в морду очередным ядом, пустив импульс в висок: — Ты тут ждешь чайник, Колл, чтобы тут же утопить свою рожу в кипятке? — Хочешь — утоплю? — Эмбри поднял на Ханну глаза. Та бы завыла от грусти, обязательно, но только в параллельной вселенной. — Это поможет? — Уйди, Эмбри. Или не смотри на меня и не разговаривай со мной. Ханна ответа не получила. Но часть требования Эмбри выполнил, укрыв глаза в пустой кружке. Глотнув долгожданной воды, Колдрой поняла, что еще чуть-чуть, и она встанет у нее поперек горла в звенящей тишине. — Тебе нечего ответить, Колл? — Малыш, ты просила с тобой не разговаривать. Или уже можно поговорить? — опять у Эмбри взгляд побитого щенка. Ханна дернула от него головой куда подальше, хмыкнув. — Хорошо, молчу. Пока пальцы Ханны стучали по столу чечетку, разум не одобрял ни ритм, ни мужчину, дождавшегося чайник, сделавшего чай и, по итогу, не выходящего из кухни. Колдрой перестала скандалить — бесполезно. Они, видимо, не держались за свое это обещание бежать от Ханны сломя ноги, потому что Ханна — рядом. Это девушка могла простить. Действительно, могла, но абсолютно не ведала, как ей избавиться от цепей на шеях этих псин. — Ханна, налить тебе чаю? — Еще одно пустое слово, Эмбри. Идешь на рекорд. — Девочка… — Эмбри так резко развернулся к Ханне, впившись в нее неморгающим взглядом, что девушка дернулась, прикусив губу. — Извини, я честно пытаюсь исчезнуть с твоих глаз, но не могу. Уйду, когда ты начнешь меня пугаться, пойму по стуку сердца. Можешь… можешь не прощать, но это просто чай. Просто стакан. И только. Умоляю, малыш, не злись и не расстраивайся, ты тут в полной безопасности. Речь Эмбри, выданная с дрожью и едва слышно, ответа не удосужилась. С надеждой мужчина вернул глаза на Ханну, случайно возведя себе золотых гор. Всем своим поганым нутром, каким бледнолицая его окрестила, Эмбри задохнулся мечтой, что просто не услышал голос Ханны. В принципе, он был полностью прав. Голоса не было, но ответ был. Серые глаза посылали его на три буквы лучше уст. Но бледнолицая подтаяла. Совершенно случайно и никак не намеренно. Шипы вошли назад под кожу тогда, когда Эмбри прикрыл ладонью глаза, хрипло рыкнул и отвернулся от роковой нареченной, поломавшей ему жизнь. Да, его же стараниями, но… Черт. Он действительно выглядел даже внешне побитым, будто сбитым мусоровозом. Мутный взгляд, белое лицо, покусанные губы и вот этот вот надлом в голосе, выданный после каждого слова. А еще кадык Эмбри постоянно дергался. Наверное, он помнил как дышать, но забывал, что именно для этого требовалось. Данного Ханне более чем хватило, чтобы перестать пускать в квилета меткие пули, утихнуть и заняться своими делами. Когда Эмбри в очередной раз подал не свой голос, Ханна уже пила чай, делая укус наспех сделанного бутерброда. — Можно я… Я просто посижу в углу? Окей? — Хочешь просто быть рядом, хоть как-нибудь? — Пожалуйста, Ханна. — Ладно, — бесполезно с ними бороться. Бесполезно. Благо, не пытаются коснуться. — Сиди, Колл, сиди жалкой и бешеной псиной. Очередной удар, но да Бог с ним. Эмбри ненадолго стало абсолютно побоку на весь яд Ханны. В угол между холодильником и подоконником он опустился, впервые за страшные четыре месяца без нареченной ощущая под ногами именно твердый пол. Поразительно, каким вскоре он стал мягким, когда чувствительный слух ловил тихое дыхание Ханны, нюх наслаждался запахом ее шоколада. Да даже громкое чавканье девушки, не отличающейся приличием, грело ему душу так, будто она говорила заветное «Прощаю.» Жить дальше ему и Полу помогала простая мысль. Чтобы возникла такая ненависть, надо очень много любви, и только. Вдруг, она у Ханны еще осталась? Ну вдруг? А дальше Эмбри стало еще лучше. Он сам не понял, как растянул губы в широкой улыбке, сомкнув веки. Темнота всегда удручала — уж кто-то, а два горячих индейца знали об этом не понаслышке. Как нельзя лучше тьма сообщала, что никакого света не было. Но не сейчас. Эмбри распахнул глаза, кожей почувствовав на себе внимание Ханны. А та растерялась, зависнув с пустой тарелкой у раковины и не сводя взгляд с Колла. Ситуация была катастрофической. У Ханны в запасе не осталось подходящего выражения лица. — И чего улыбаешься? — Тебе правда интересно? — в Эмбри было столько же издевки, сколько в Ханне спокойствия в последующем ответе: — Ясно. Дави лыбу дальше. — Я слушаю стук сердца малыша, Ханна. Очень хорошо его слышу. — Что… — если на этой кухне резко вспыхнет сам Иисус, Ханна и то меньше удивиться, чем такому заявлению. — Ты совсем крышей съехал, Колл? Ты не можешь его там слышать. Только вблизи, ухом у живота. Мне Джаред сказал, что он слишком тихий. — Все равно, девочка, если мне он лишь кажется. Ханна подумала — он либо сошел с ума, либо издевается над ней. Оба этих довода вынудили девушку с нажимом повторить свои слова, что Колл никак не мог слышать сердцебиение плода. А тот смиренно повторил, с легкой ноткой радости в голосе, что точно его слышит. В широкой улыбке Ханне хотелось пересчитать все зубы, свет в глазах потушить, как свечу. Неимоверно раздражал этот славный парень, который в последствии перестал отводить взгляд от бледнолицей. Та сделала вдох и выдох. И начала заслуженную истерику: — От души прошу прощение, скотина, но ты вроде как совсем дал ебу. Тем более, раз заявляешь, что тебе похуй, если звуки надумывает твой поехавший чердак. Иди проспись, Колл. — Ну, мне правда похуй, Ханна. Не кричи, пожалуйста. Не нервничай. Давай я… — Эмбри прервался, сделав вдох и выдох. И свет в глазах потух, когда мужчина взмел на ноги, остекленев внутри. — Уйду, девочка, чтобы тебя не напрягать. — Дошло! Проваливай! Что может сделать любовь, если ее не пускают внутрь? Бегать вокруг да рыдать? Попытаться поговорить, хотя бы о погоде или новом сезоне «Доктора Кто»? Эмбри мог все и ничего ему не помогало. Сердечка своего ребенка он больше не слышал — кричащая Ханна заглушила не только его, но и все остальное, в радиусе двух километров от дома. Мужчина кинул на бледнолицую взгляд, но промазал. Она скрестила руки на груди, отвернувшись к кухонной раковине. Ханна испытывала странное состояние. Когда Эмбри тихими шагами подходил к выходу из кухни, будто кто-то держал его на прицеле и не давал лишний раз дернуться, бледнолицая делала вдох и выдох. Как странно, что на спине глаз нет, а все равно, Колдрой слишком четко видела перед собой славного парня и точно была уверена, что взгляд он с нее не сводил. Хотелось девушке поорать белугой и зарыдать дурниной, одновременно. Было его и жаль, и не жаль. И было ясно как день, что ребенок-то, в принципе, не причем. Он не был в ответе за своего папашу. Тем более за то, что тот летел по наклонной, раз слышал в ушах невозможное, ну никак. Всегда можно совершить добрый поступок, в особенности тогда, когда нет другого выбора или когда нет своего мнения. Иными словами, как говорил любимый Джаред — ради него. — Послушай его, Эмбри. Может, дойдет, что тебе кажется. Эмбри чуть замешкался. Ему пришлось перехватить хоть парочку адекватных мыслей, а то остальные улетели в стратосферу, заслышав такое предложение. Да более того, оно было сказано тем голосом Ханны, который квилет не уставал вспоминать. Вот таким бледнолицая никогда не кликала их мразями, тварями, псинами. Никогда. Развернувшись, Эмбри забегал глазами по кухне. Он сразу ее не поймал, и запоздало заметил сидящей за столом. Ханна похлопала по нему ладонью, устало покачав головой и тихо цокнув. — Так надо или нет? У меня тут благотворительность, думаешь, что еще такая будет? Отомри. Ханна говорила с угрозой. И не предупредив. Достаточно Эмбри успел оплошать, потому ожил, с удушающей радостью осознав, что девушка говорила всерьез. Не знал мужчина почему она отложила лопату, с которой склонялась над их могилами, потому быстренько и бестолково списал эту щедрость на некий приступ любви. Встав напротив сидящей Ханны, Эмбри ненадолго сомкнул веки. Как бы это было не смешно, но он боялся ее испугать даже резкими движениями. Колл потер рукой затылок, взлохматив волосы. С неаккуратной прической он выглядел очень милым. Ханна на него смотрела и думала так: очень милый Эмбри. Прям клад. Закопать бы. Он аккуратно присел перед девушкой на корточки, после чего вытянул ладонь, но приостановил ее в сантиметре от небольшого живота. Ханна отвела от Эмбри взгляд, просто кивнув. Вот ответ на его вопрос. Прикосновение квилета к животу бледнолицей, скрытым под свободной синей футболкой, было таким неощутимым, будто скользнувшим легким ветром. Колдрой не видела, как Эмбри смотрел на нее, не моргая. Изучая реакцию и надеясь поймать на лице хоть что-то, кроме холодного безразличия. Но, в принципе, и холодное безразличие ко всяким запечатленным дурням можно постараться переиграть на свой счет. Ханна его не боялась, а это уже — победа. Эмбри аккуратно погладил живот девушки, после чего притянулся ближе, прикладываясь к нему ухом. В мыслях бледнолицая вела отчет, но цифр в нем не было. Были только отметки между «Как я его ненавижу» и «Мне уже все равно». — Ты права, Ханна. Вообще другой стук, меня реально глючило. — Я всегда говорю правду, Колл. Помнишь? Очередная оплеуха вынудила Эмбри непроизвольно отстранится, дернуться, прикусить губу и постараться вновь не утонуть. Ханна больше не избегала с ним взгляда. И Эмбри глаза не отводил, когда вернул ладонь к ее животу. Теперь единственное, чем он мог гордиться, так это неотъемлемым правом иногда на нее смотреть. Но дитенок ненадолго перетянул на себя внимание и, когда Эмбри вновь к нему прислушался, прикрыв глаза, то подал хриплый голос: — Я тебя не пас, Ханна, как ты просила. Ты разрешишь мне с ним видеться? — Да, — не думая, порадовала Колдрой. Эмбри громко вздохнул и вдруг, сорвался практически на писк: — А с тобой? Когда найдем чужаков, выиграем битву, то… — То потом я вернусь в родительский дом, продолжая навещать остальных, а вас обходить десятой дорогой, — Ханна резко вскинула ладонь. Все потому, что Эмбри не менее резко поднял на нее голову. Молчать он не планировал. Да и никак — не лечится у Эмбри эта зараза, не лечится. По-детски наивная склонность к надежде. — Я не прошу тебя меня простить, девочка. Мы оба на это не надеемся. Ты верно говорила, что ни одно свое обещание не сдержали, но это вышло не намеренно. Просто обосрались по всем фронтам, решив, что никуда ты не денешься. — Потому можно лить на меня помои, Колл?! — Хватит! Не кричи! Очевидно, что Эмбри тут же пожалел о своем крике. И в нем скользнул рык. Зверь, в котором Ханна души не чаяла, взял и поздоровался, вынудив девушку запрокинуть голову и закрыть глаза. Но это просто закон подлости, не меньше. Поет Эмбри одно, а псина внутри вновь все портит. В отличии от человека, она гневается с непреклонной нареченной, которая гладила его против шерсти. Эмбри завыл, встал на ноги и заговорил скороговоркой, надеясь, что снова все не откатил к нулю. — Я усыплю его. Пол усыпит. А дальше, Ханна, впредь никогда не попадемся тебе на глаза. Не увидишь ты наши рожи, голоса не услышишь, но блять… Девочка, я умоляю, пожалуйста… Просто разреши быть рядом. Никогда ты не поймешь, когда мы будем рядом. И в одном ты не права. Извини. Теперь мы их очень хорошо контролируем, иначе ты бы уже через неделю, после ухода, увидела бы нас под окнами. А мы справляемся. — Это все, Эмбри? — Наш грандиозный проеб никак не влияет на главное, малыш, — говоря, Эмбри возвращался на корточки, внимательно вслушиваясь в стук сердца Ханны. Та не боялась. — От своих длинных языков мы тебя не защитили. Но от остального ты всегда будешь под защитой больше, чем кто-либо другой. Это была катастрофа, Ханна. Но они… Они не повторяются каждый день, неделю, месяц… Если ты дала мне услышать малыша, то значит, что не боишься и его доверяешь. — Доверяю, потому что Джаред от меня этого требовал. Мол, будешь отличной папашей, Эмбри. Дело только в этом, а не в том, что… Раз я подпустила тебе к ребенку без страха, то и тебя подпущу. Не надумывай, окей? — Ханна, — девушка расширила серые глаза. Ну никак она не ожидала, что на лице Эмбри вспыхнет улыбка, а голос зазвучит громче. — Но ты же больше никого не слушаешься. Ты врешь. Дело не в Джареде, это чисто твое решение. Аккуратно, не спеша, Эмбри вынуждал Ханну переваривать каждое свое слово. Он подбирался к девушке ближе, притягиваясь к ее растерянному лицу. Ладонь гладила живот, изредка сминая ткань большой футболки. Потом стало тихо. Взгляд они с друг друга не сводили. Ханна-то так, подвисла и чувствовала очень знакомые эмоции, вспыхнувшие в груди. В близости своего волка, нареченная, волей не волей, ощущала по телу приятную щекотку. И будто накрывало теплым, теплым одеялом, под котором было безопасно, даже под огненным градом. Ниточка натянулась. И Ханна, сделав вдох и выдох, тихо пропищала: — Не хочешь меня полапать, Колл? А то я, определенно, пахну вашим любимым гормоном. — Слабо пахнешь, — известил Эмбри. Вздохнув, он совершил ожидаемое. И грех было в этом винить разбитого волка. Ханна не боялась, не противилась, не уходила. Но он не собирался в конец распустить руки, а так, отдался легкой нежности, когда спрятал голову в коленях девушки, аккуратно обхватывая руками ее талию. И тогда Колдрой подумала — она теперь не понимает, где ее чувства, а где чувства, навязанные блядскими духами племени квилетов. — Пользуешься положением, славный парень? — кличку Колла Ханна произнесла с интонацией, которая отлично подошла бы для озвучки книги о геноциде североамериканских индейцев. Эмбри хмыкнул, ответив честно: — Немного. Но я ничего не делаю, девочка, просто теперь ты можешь меня выслушать. Спасибо, что разрешишь мне видеться с ребенком. Это мальчик или девочка? — Охуеть, Колл! Ты будто, блять, не знаешь! Словно тебе семейка не сливает обо мне всю информацию! — Нет, девочка, — Эмбри ответил растерянно, слегка подняв голову. А Ханна растерялась не меньше, нахмурившись. С последующих слов ее сердце сжалось в комочек, ощущая смутное подобие вины. — Ты же сказала, что без нас будет чувствовать себя защищенной. Мы ничего о тебе не спрашивали, пресе… Пресекали все разговоры других, боясь, что ты обо этом узнаешь. Знали только то, что ты в порядке. Ханна, все так, как ты хотела. Поэтому, можно… Можно узнать кто там? — Не знаю, Эмбри. Хочу, чтобы был сюрприз. Откровения Колла слегка обескуражили. Их было достаточно, чтобы Ханна в мыслях отдала мужчинам должное. Хоть где-то они сдержали свое слово. Эмбри затаил эффектное молчание, которое великолепно побудило Ханну расслабиться, не натягиваясь струной и не готовясь парировать каждой очередной мольбе. В конце концов, пока резервация жила, а этот дом не подавал признаков жизни, Эмбри попридержал все слова. Он тут был близок к Ханне, слишком близок, а подобное сокровище на дороге не валялось. Выплыла из потока мыслей, крутящихся вокруг индейцев, Колдрой лишь тогда, когда почувствовала поцелуй на животе. В отношениях все поцелуи Эмбри, касающиеся тела бледнолицей, были мокрыми и жадными, а тут, Ханна бы сказала, что это даже на чмок было с трудом похоже. Так… Будто опалило первым солнечным лучиком, первым, за долгие месяцы без нее. Надо было закатить скандал или впасть в паническую атаку. Со всем Ханна была в отличных отношениях. Но незачем. Потому что Эмбри поцеловал не саму девушку, а того, кого она носила под сердцем. — Все, прекращай, — попросила Ханна после второго поцелуя. — Никогда больше такого не будет, Ханна. Никогда. Мы купим в дом пистолет и, если каким-то чудом вновь откроем пасти, ты спустишь в нас всю обойму. Потренируешься на холостых патронах, поймешь, в какие точки нужно попасть, чтобы точно сдохли. Ханна ответила. Все ответила ледяным взглядом и закрытым ртом. И как вчера, позавчера и неделю назад, душу Эмбри охватило чувство, с которым оптимистичный суицидник пускает себе пулю в висок. По Коллу было видно, что он хочет сказать что-то еще, после чего Ханна, незамедлительно, закрыла руками уши. Вряд ли это была острота, скорей, очевидный факт. Эмбри сделал вдох и выдох, поднимаясь на ноги. Сущий ад, когда в разговоре с Колдрой приводишь факты, аргументы, доводы. Взываешь к прощению, подкрепляясь абсолютной честностью. А потом выясняется, что ей противен один звук твоего голоса. — Если бы мы забыли Крэйга, девочка, то никогда бы так не взбесились из-за своей тупой догадки, что ты решила вернуться на работу. Никогда, понимаешь? Тут дело не в тебе. А в том, что мы никогда не забудем эту историю. Ярость относилась не к тебе, а к нам. Если ты туда вернешься — значит, мы оказались абсолютно бесполезными. И если бы мы… — Достаточно! — И если бы мы реально забыли Крэйга, то нас бы никогда не коробила мысль о твоем прошлом, потому что он напрямую на это повлиял. Как бы объяснить, степлер… Будь нам похуй на твоего брата, абсолютно похуй, то и на твою работу было бы похуй. Когда о ней идет речь, даже в тупых шутках еблана Кэмерона — он всегда перед нашими глазами. Всегда. Ханна, мы тебе сразу сказали, что эту вину не сможем загладить до конца жизни. А тогда мы решили, что на нас теперь висит не только эта вина, но и вина, что тебе не смогли помочь. Волки пасти оскалили, а ты попалась под удар. Ответила за то, что мы сочли себя абсолютно никчемными. Это не оправдание, Ханна. Просто правда. А что касается ревности, то она никуда не денется. Просто впредь мы разорвемся, но сразу будем мыслить трезво. И еще мы тупые, девочка. Одна извилина не у тебя, а у нас. У нас и в мыслях не было сразу взять и поговорить. Как-то так. Спасибо, что выслушала. Люблю тебя. Закончив говорить, Эмбри попытался натянуть на себя улыбку, но та оказалась на размер меньше. Он видел эффект, произведенный на Ханну. Несказанно радовало, что она не только слушала, но и не перебивала. Колл буквально слышал звук винтиков, крутящихся в голове нареченной. Слово за словом она обдумывала, явно пытаясь уловить в нем подвох. Но после усталого вздоха промолчала, понурив голову. Фантазия услужлива рисовала Коллу все, что требуется для попытки вернуться к жизни. Но реальность была получше. В этой реальности Ханна тихо хмыкнула и пошла делать себе чай. Шипы Эмбри не кололили. Но и лепестки нежно не гладили. Так, просто… Пусто. Ханна стала молчаливой без напряжения и спокойной без угрозы. — Спасибо, Эмбри. Она перекрыла ему кровоток. Коллу пришлось облокотиться на тумбу, дабы не свалиться на ноги. Все внутри приятно завыло от таких слов, подсказанных сердцем бледнолицей. И та обернулась на Эмбри, выглядя не злобной: — Спасибо, что действительно не забыли моего брата. Я вам верю. Теперь оставь меня в покое. — Каковы шансы, что ты позволишь быть рядом, Ханна? — Наверное… — Колдрой вернулась за стол. Напряженное утро к нему приклеило. — Один процент, не больше. — Один? — нахмуренная от неуместно довольного голоса Ханна взглянула на Эмбри. И тот улыбался, как дурачок. — Значит, шансы есть. Спасибо. Его можно было оправдать. Четыре месяца без Колдрой были похожи на километры битого стекла. Хочешь не хочешь, а зацепишься даже за смешной один процент, потому что и его могло не быть. Эмбри собирался выйти из кухни, так непринужденно, будто не вынудил Ханну вернуться к вышедшим из моды гормонам. Дразнилось горячее тело его волка, требуя бледнолицую вспоминать все, что между ними было. От машины до стены, от дивана до кровати. Само собой это получалось. Как и саркастичный комментарий Колдрой, который Эмбри поймал на выходе из кухни: — Так хорошо теперь себя контролируешь, Колл, что даже не планируешь меня засосать? Я же пахну, нет? Или все, член отсох? — Я тебя хочу, Ханна. Так хочу, что мне больно. — Хуй налился кровью, да? А ты таким правильным притворяешься, чтобы опять хуйни не наворотить? — Ты меня не хочешь, Ханна, — очевидно вынес Эмбри. На Ханну он не смотрел, а то бы опять порезался. Итак хватало. — У тебя гормоны, малыш. И только. — И как ты это понял? Может, это именно я тебя хочу, а не наша нить? — Я… — замешкавшийся Эмбри подсказал Ханне, что тот подбирает нужные слова. Много времени у него это не заняло. — Я и Пол тебя прекрасно чувствуем, Ханна. Мы никогда не ошибемся, где отвечает твое тело, а где разум. Не злись. Это тоже просто правда. Ханна действительно разозлилась. Великолепно она залилась пунцовым румянцем, сжимая руки в кулаки. Лицо Эмбри потеряло все эмоции, когда он говорил. И это правильно. Еще чего не хватало давить на Колдрой не только лирикой, но и чувствами. Когда мужчина вышел из кухни, скрываясь в неизвестном ей углу дома, Ханна подумала — если они будут до конца жизни ходить за ней тенью, вместе с ненужной и одержимой любовью, то не словит ли она с этого паничку? Гнев? Стыд? И самое страшное — вдруг все им простит? До чего же сложно было жить эту жизнь без инструкций. В разы приятней было раньше ходить и давить лыбу, быть не думающей дурочкой, которую не волнует абсолютно ничего, пока она ощущает счастье. Много думать очень вредно для здоровья. Потом сам не заметишь, как войдет в привычку. Расправившись с чаем, Ханна услышала громкий голос Эмбри: — Девочка, тебе звонят. Не контролировала Ханна язвы. Ну никак, тем более в такие моменты. — Это мой любовничек, Колл, сам поговори. Затишье. Но объяснимое. Эмбри отправили в нокаут. Ханна бы ощерилась в ухмылке, но не успела. Тихой рысью, выходя из полутьмы коридора, разделяющей гостиную и кухню, к ней приближался Пол. Верх одежды он носил только для спокойствия простых смертных. Тем более, только вернулся с патруля. И, определенно, мог прибыть в дом достаточно давно, но виду не подать. Ханна отошла на шаг назад, сунув руки в карманы черных джогеров. Можно было еще нервно пригладить волосы, под стеклянным взглядом Лейхота, но было некогда. Если Колдрой этим займется, то перестанет в карманах держать кулаки. — Также забил хуй на свое обещание не приближаться ко мне, Лейхот? Пустозвоны. — Я с докладом, куколка, — и откуда в голосе Пола взялось столько уверенности? Он что, не умер? — Ответил на звонок. — И кто звонил? — Не знаю. Это неважно. Важно то, что там было сказано, — с каждым словом Пол был все ближе к Ханне. Еще чуть-чуть, и ее злость пробьет потолок этой кухни. — Там говорили, что такой хуйни больше мы не наворотим. Что ты всегда будешь в безопасности, как никогда. Довольна, счастлива, ни в чем себе не отказывая. Если не хочешь, чтобы мы сдохли, Ханна, тогда давай мы заживем как нужно, чтобы ты дальше улыбалась каждый день? — Вот с этим тебе звонили, да? Юморист! — Я к тебе подошел, девочка, потому что ты меня не боишься. И в первые за две недели в доме не морщишь свое красивое личико. Не трясешься. Вопишь не от боли, а так, от злости. — Возьму, блять, и забоюсь именно тебя, Лейхот, — шипела Ханна, ловко увернувшись от нахального прикосновения мужчины к своей щеке. — Тебя невозможно не бояться, блять, слышала я о всех твоих выходках за эти четыре месяца. — Получается, что ты совершила невозможное, Ханна, — Пол раскинул руки. — Пусть меня боится хоть сам Господь, но не ты. Не спорь, девочка, ну. Ты в абсолютной безопасности. Хотя… В одном я представляю для тебя ясную угрозу, и ты мне ничего не сделаешь. — Отойди! — выкрикнула Ханна. Дополнительно она разозлилась на Эмбри, который распевал ей о любви, а сам не появлялся. Не думал он притормозить Пола, который приобнял Ханну, склонившись над ней с ухмылкой. Абсолютно фальшивой, так, для поднятия лишнего тонуса. — Да, Ханна, я для тебя опасен. — Нет… Нет… Не смей! Не сме… Ха… Ха-ха-ха! Да, Пол был прав. Он действительно представлял для Ханны опасность, когда включал в себе балагура, начиная играть на всех слабостях бледнолицей. Иными словами, как раньше, он пустил по ее телу волну щекотки. Тут Колдрой действительно была беззащитной. Ей не хватало сил вывернуться, да даже выдать хоть слово. Серые глаза метали молнии, но протест застревал в горле, преданный этим смехом. Пол знал ее слабые места, каждую точку, где кожа становилась особенно чувствительной. Пальцы скользили, задерживаясь на мгновение там, где отдача была наиболее сильной. Ханна честно пыталась сконцентрироваться на чем-то другом, но тщетно. Когда ее тело начало содрогаться в неконтролируемой дрожи, Пол резко отскочил, вновь раскинув руки и говоря серьезным тоном: — Вот вся опасность, которой я могу тебя подвергнуть, куколка. Других нет. Ее лицо порозовело, губы приоткрылись в беззвучном протесте, а взгляд, отныне всегда острый и холодный, наполнился смехом сквозь слезы. Пол смотрел на девушку живым. Ненадолго, но он нашел подходящее оружие, способное пробиться сквозь шипы. Вызов вернуть утраченное Ханны уловила. Ничего не говоря, она попыталась обогнуть Пола, а тот продолжал: — Причиню боль кому хочешь, Ханна, только покажи пальчиком. Но не тебе. — Ты уже все сделал, Лейхот. — Да, девочка. Дай все исправить. Дай. Опять Ханне стало противно. Она ушла. Верней, осталась, ибо не договорила. Пол дернулся достаточно театрально, когда девушка подлетела к нему молнией, тыкая пальцем в вибрирующую грудь: — Если сегодня я с вами болтала и даже не ушла блевать, это не означает, что вы можете дальше до меня доебываться. Считайте, что мы наговорились с вами на все время, пока я буду тут. — Люблю тебя, куколка. Больше всех на свете. Нахмурившись, Ханна предположила, что чердак Пола опять полетел куда подальше. Но это было невозможным. Ведь когда он вернулся в дом Эмбри, а в первую очередь — вернулся псиной в ноги Колдрой, ни одно успокоительное мужчина не пропустил. Когда те попадали в кровь, то просто запрещали вновь проявить какую-то неадекватность. Ханне пришлось взглянуть в глаза Лейхота, чтобы понять, трезвые они или нет. Трезвые. Отчаянные, грустные и так гармонично контрастирующие с такой же надеждой, какую она видела в глазах Эмбри. Взялась Ханна и сделалась атмосферой, в которой они дышали и существовали. — Уйди. Я хочу выпить еще чаю. — Окей, — Пол не спорил, исчезая и бросая громкое из гостиной. — Любим тебя, Ханна. Ханна сделала вдох и выдох, вновь ставя чайник. Выставить их за дверь — самый лучший способ заставить раздумывать, что осталось по ту сторону. А вообще, была в этом разрыве даже какая-то ирония. Вот Белла всегда бухтела им соблюдать приличия, не выставлять свою жизнь напоказ. Умной была бывшая Свон, как бы не спорила с этим заявлением каждым жестом и словом. Счастье любит тишину. Весь день Ханна провела в своей бывшей спальне. Писала новые главы очередной сказки, сама удивляясь, как муза ее не покинула в этом доме. Поспала, отбилась от звонков настырной семейки уродов, ответила на все сообщения. После трех Ханна появилась на кухне, удачно вспомнив, что не раздражалась как следует больше пары часов. Эмбри и Пол точно были в доме, потому что последний утром вернулся с патруля. А славный парень заменил бы Сета только ночью. Гонялись псы и кровососы по окрестностям Форкса, пытаясь выловить чужаков. Ханна спрашивала, почему у них это не получалось, будто растеряли все свои таланты. Никто ее не просвещал в причину провала. Нередко бледнолицая натягивалась и перетягивалась, нервничая из-за отсутствия всезнания. Но всегда успокаивалась, понимая, что охотой на чужаков заняты не престарелые шерифы Своны, хрустящие каждой косточкой в движении, а непробиваемые нелюди. Лишь некоторые из них могли быть сломаны, но только всякими бледнолицыми девчонками. И эта девчонка, заметив на кухне свою любимую пиццу — со шпинатом и креветками, баночки любимой колы, клубничные «oreo», прокашлялась в кулак и пошатнула дом громким криком: — Не угомонитесь?! Можно просто оставить меня в покое?! Неожиданно, но на кухне возник Эмбри. Ханна моментально утихла. Если она и ожидала его здесь увидеть, так привычно мертвым и разбитым, а не чересчур серьезным. Даже голос мужчины не дрожал, как и пол под ногами, как бы злобно Колдрой на него не смотрела: — Поешь вкусного, девочка. Ты малыша вынашиваешь, а Ким когда-то говорила, что матери должны почаще радоваться, даже любимой еде. Считай, что это для него, хорошо? Не кричи, не нервничай, пожалуйста. Мы тебя на глаза больше не попадемся, если сама не позовешь, но, черт… — Порадуй себя, ну, — в разговор включился Пол, также появившись на кухне. Выглядел не менее серьезным. А кто-нибудь замечал, как эта эмоция великолепно сочетается с необъятной тоской? Нет? Как так? — Просто пицца, степлер. Просто газировка, печенье. Просто стакан, как утром. Без всяких подвохов. Для маленького, не для тебя. Окей? — Для маленького… — повторяла Ханна, с презрением обведя взглядом каждого. — Для маленького будет отлично, если я не буду нервничать, Эмбри, ты прав. Я только «за» все эти вкусняшки, но из любых других рук, а не ваших. И я вас не звала. Поразительно, как утро смылось, не прощаясь. Будто его никогда и не было. Сглотнув ком в горле, Эмбри ушел первым. Просто он был более послушным, был запечатленным дурнем, которым нареченная умело дергала за ниточки. А Лейхот не соответствовал ничьим ожиданиям, пока не задерживался взглядом на бледной Ханне. Обязательньно нужно было не пасть в глазах самого себя и уйти попозже, перед этим плеснув себе воды в стакан. Выпить и не подавиться, не сморщиться да так — опять помечтать, что все будет хорошо. Ханна вышла из кухни, оставляя едкое: — Чем дольше ты пьешь воду, Лейхот, тем больше я хочу есть. Водой можно захлебнуться в ванной, если ты все еще хочешь сдохнуть. Пол оставил Ханну без ответа, пулей вылетев из кухни. Остолбеневшие в гостиной мужчины ловили слухом, как девушка наливает воду в кастрюлю, намереваясь приготовить обычные макароны. Пересекшись взглядами, Эмбри и Пол обожглись, вновь разойдясь. Жизнь, конечно, у них кончена, но в остальном все нормально. Когда часы приблизились к восьми вечера, Ханна проснулась от неожиданных звуков с первого этажа. Хотя, больше она удивилась тому, что квилеты надумали отвлечься на телевизор, а тот загорланил в ее спальне громкой перестрелкой. Определенно, тупой боевичок. Сон с девушки спал. Она встала, лениво потянувшись. В горле пересохло. Это прекрасно подстрекнуло Колдрой проделать путь до кухни за водой. К счастью, ей под ноги горячие индейцы не бросались. Теперь планировка дома была для Ханны очень удачной. Она прошла на кухню, минуя гостиную, где мужчины имитировали нормальную жизнь. Но спокойно воды Ханна не попила. Она вообще чуть не выронила стакан из рук, когда перестала слышать перестрелку да театральные и важные речи стандартных героев подобного шлака. Для Колдрой боевики были именно шлаком — за исключением «Форсажа», ибо тот отличался еще и любовными историями. Судя по всему, киношка индейцев была похожа на «Форсаж». Ведь до Ханны доносились громкие и рваные стоны, как в самой грязной порнухе. Пришлось допить воду, чтобы в гостиной никаких хрипы в голосе не мешали разразиться возмущенным воплем. А еще стало обидно — ссали ей в уши о любви, а тут, пока бледнолицая уснула, вооружились каким-то попкорном, наблюдая за постельными сценами. Раньше, когда Ханна с «любимыми» смотрела какие-то киношки и сериалы, резкий секс героев они либо никак не комментировали, либо заводились, спуская пар на Ханне. Появившись в гостиной, та намеревалась открыть рот, но остановилась. Первым глазами она поймала Пола. Сидел тот за компьютерным столом, запрокинув голову и прикрыв глаза. Будто вообще ничего не слышал. Дернув бровью, Ханна взглянула на Эмбри. Тот был на диване, перед телевизором, но тоже — глаза прикрыл. Словно оба они дремали. Как легко у них это получалось. Заслоняя собой телевизор, на экране которого Ханна успела заметить абсолютно обнаженную актрису, оседлавшую абсолютно обнаженного парня, она громко прокашлялась в кулак. Квилеты ожили, моментально. Пол даже чуть не слетел с кресла, а Эмбри заморгал, будто не веря своим глазам. — Вы киношку смотрите? — голос девушки тонул в громких стонах. Эмбри не сводил с нее глаз, отвечая: — Да. Громко? Разбудили? Ответ Ханны ему был не нужен. Ведь он всегда ее чувствовал. Но промолчал, потому что рядом вспыхнул Пол, забирая пульт и прерывая безобразие на экране. Ханна ухмыльнулась, вызвав ожидаемую реакцию — ступор двух горячих индейцев. — Выпали из реальности? Вы вообще что-то слышали, видели? Там ебля была! Актеры на весь дом стонали, а вы будто новости включили! — И что? — недоуменно спросил Пол. Эмбри спросил то же самое. А Ханна цокнула, покачивая головой. Даже мужская природа вдохновилась их страданиями, подумав, что нет — никакого намека на возбуждение, пока в спальне сопит бледнолицая, не думавшая дать им второй шанс. Лейхот быстренько дошел до таких мыслей у Ханны. Та дрогнула, попрекнув добрым словом больное сердце. Ведь ожидаемо, оно застучало быстрей, под неожиданными ухмылками Пола и Эмбри. Ханна громко фыркнула, но ноги ее приросли к месту. Это гормоны и только. — Ну, ты же все понимаешь, малыш. Нам абсолютно похуй на эти ебли, других девчонок. Как мы должны были отреагировать? — Точно не так, будто смотрите какие-то новости. Может, у вас проблема с мужским здоровьем? — Это вызов? Наверное, Лейхот пожалел о таких словах. Они вырвались, как понос, ибо Ханна стояла перед ними уверенной, острящей не от злости, а от врожденной дерзости. И вкусно, вкусно пахла. Да, гормоны. И во всех судах они выиграют. Бледнолицая улыбнулась. Эмбри и Пол заворожились этой улыбкой, обнажившей не зубы, а душу. Так поплыли, что очередная гадость их вообще не расстроила: — Члены себе можете отрезать, парни. Больше не пригодятся, раз другие девчонки вам не нужны. Сделайте тише, потому что я пошла дальше спать. Самые мудрые фразы, сказанные Лейхотом за всю жизнь, он произносил про себя. Но не сегодня. — Опять думаешь только о ебле, девочка. Зря. Она и близко не стоит с твоей улыбкой. — С каких пор стал так красиво говорить, Пол? Ты на рингах пиздишься, а не книжки читаешь. О… — Ханна кое-что вспомнила. — Новым рингом-то заведуешь? Или как, из дурдома было неудобно? — Интересно? Правда? Должен был Пол ответить сарказмом. Должен. Но не смог — опять задохнулся, захлебнулся, ослеп очередной надеждой, что Ханне реально было не все равно. Бледнолицая не выдержала очередных щенячьих взглядов, собираясь исчезнуть из гостиной. Но замерла, а дальше подпрыгнула на месте. Громкий и синхронный волчий вой заскользил в ее ушах посланием для Эмбри и Пола. Те бы подорвались с места, понимая, что Вожаки призывают всех волков. Что-то будет или уже что-то было. Но прежде они метнули взгляды на Ханну. Ведь испугалась. Непорядок. Защитить. Защитить. Защитить. — Все норм, — в ее голосе тоже издевки не было. Только удивление. — Какая-то беда? Надеюсь, что все в порядке… Ну, насколько это возможно. Потом расскажите? Или не расскажите? Хотя, нет, не надо… Не рассказывайте ничего, а то начну переживать. Другие тоже ничего не рассказывают и хорошо. Пока Ханна говорила сама с собой, мужчины в мыслях отдали друг другу пять. Удача им улыбнулась. — Никто не рассказывает, малыш, потому что мы попросили. Не злись. — В смысле, Эмбри? — не поняла Ханна. Эмбри оставил для нее слабую улыбку, сцепив руки в замочек и склонившись ближе к полу. — Попросили? То есть… — Ну ты же будешь переживать из-за любой мелочи, куколка. Мы это знаем. Решили проблему сразу, так, что даже настырная коротышка держит рот на замке. Ханна сделала вдох и выдох. Стояла смирно и таяла. По чуть-чуть. — Знаете? Откуда знаете? — Мы тебя чувствуем, степлер. Полностью чувствуем. — Ложись спать, — говоря, Пол уткнулся в свой телефон, тыкая пальцами по экрану. — Мы на собрание, а к тебе придет Ренесми. — Ничего мне не грозит, Лейхот! — Конечно, с Ренесми тебе ничего не грозит. — А, да, — на такой голос Ханны квилеты не могли не отреагировать. Она опять горела ненавистью. — Вам, как всегда, похуй на любое мое слово, сами все решаете, контролируете. Защитники! Сжав кулаки, Ханна чертыхнулась и собралась опрометью броситься из гостиной. Но путь ей преградил Эмбри. И, взяв пример с Пола, в наглую ухватился за руку бледнолицей, утягивая ее на свою грудь. Он выдержит ее ненависть. Даже в глаза посмотрит и сам не заплачет. — Не делай вид, пожалуйста, что ничего не было. Что ты действительно не в курсе, как хорошо мы тебя чувствуем. Ты права. Если речь идет о твоей защите, степлер, то мы не будем спрашивать твоего мнения. Если чужаки пока не прорвались в резервацию, это не означает, что они никогда этого не сделают. — Не сделают, Эмбри. Не мели чушь. Их заметят за сорок километров до этого дома. — Лучше перестраховаться, куколка, — включился Пол. Когда Ханна упала на него взглядом, Эмбри уже отошел. Сегодня он победил, раз опять смог дотронуться до любимой нареченной, а та даже в него не плюнула. Лейхот продолжал неоспоримое: — Да, не спорю. Мы поехавшие звери, если речь касается твоей безопасности. Поэтому мы всегда предположим плохое, а не хорошее. Тут не исправимся. Никак. Просто будь жива и здорова, Ханна. Хорошо? — Извини, Ханна, — девушка нервно прикусила губу. В первые Эмбри и Пол смотрели на нее без щенячьей преданности. — Мы уроды, ублюдки, твари, мрази. Не спорим. Но мы не заслуживаем быть в твоих глазах таким дерьмом, если просто желаем тебе счастья. Кори заслуженно, а не за то, что мы задыхаемся от любви к тебе. Ладно? Любим тебя. — Очень любим, куколка. Мужчины резко взмели взгляды на входную дверь. Ханна не ведала, что они услышали Несси, подъехавшую к дому. Не было Колдрой дела до любимой Каллен, абсолютно. Ей тут квилеты поведали о наличии хоть какой-то гордости. И попрекнули заслуженно. Как бы Ханне не хотелось обратного. Они вылетели из дома стремительно. Через пять секунд в гостиной появилась Несси. Та помахала ладонью перед лицом Ханны, не понимая причины ее ступора. Да и она сама не понимала. Или не хотела понимать. Но факт есть факт. Защитники все же ее защищали. Там, тут, здесь — все эти четыре месяца. И Ханну это… радовало.