Часть 26

Когда ты в отчаянии, трудно оставаться целым.

Жорж Батай©

Ева сидела около стены непонятного помещения, подтянув колени к груди и обняв себя руками за плечи. Её состояние близилось к истерике, но пока этот эмоциональный взрыв был тихим и лишь клокотал внутри, нарушая работу сердца и постоянно заставляя глаза становиться влажными. Но она не плакала, она не могла себе позволить заплакать, хоть и знала, что никто не сможет увидеть её слабости. Глухие стены, которым так не хватало плесени и подтёков мутной влаги. Казалось бы, кому может не хватать подобных мерзостей, но это странное помещение так прочно ассоциировалось в сознании Евы с подвалом в заброшенном полуразрушенном здании, с давно забытым горожанами бункером времён второй мировой войны, что плесень и сырость казались такими уместными. А себя девушка чувствовала покинутым всеми пленником, за которым уже никто и никогда не придёт… Она была так далека от истины и, одновременно, близка к ней, как никогда. Ева уже сбилась со счёта – сколько дней она провела здесь. Один? Два? Неделю? Неужели, больше? У неё не было ни единого шанса узнавать о времени и дне недели, она была полностью изолирована от внешнего мира глухими стенами этого бункера-подвала. И, пусть по ту сторону тяжёлой двери были люди, но девушка об этом не знала. Охранники вели себя тихо, как и положено вести себя сторожевым псам. Их делом было «подавать голос» только в том случае, если что-то пойдёт не так. Но всё шло, как было задумано, даже более того – Ева была тиха и даже больше не кидалась на стальную дверь, не пыталась выбить её или сломать. Ей достаточно быстро удалось понять, что её силы – ничто, по сравнению с мощью безразличного металла. Да, умная девочка. Вместо безрезультатных попыток выломать дверь, Ева выбрала путь сохранения энергии и сил. Она понимала, что долго ей не протянуть, если она будет растрачивать энергию впустую. Вместо «кидания на амбразуру», девушка начала медленно и методично изучать глухие и такие толстые стены на предмет наличия чего-нибудь, через что она сможет покинуть их. Надеяться на то, что искомое будет найдено, было глупо, но ведь это помещение так напоминало бункер, а в бункере просто обязан быть запасной выход, через который безвинные люди смогут его покинуть в случае, если основной окажется завален! И она искала. Медленно, буквально по сантиметру изучая четыре стены и пол, вглядываясь в высокое полотно потолка. И даже тогда, когда Ева поняла, что никакого запасного выхода здесь нет и в помине, она не перестала искать. Человеку нужно найти смысл в бессмысленности, иначе он просто не выживет. И она нашла его. Смыслом Евы был поиск эфемерного выхода. И он пришёл на смену смыслу предыдущему – дождаться похитителя и договориться. Но непонятный незнакомец, который так легко справился с ней, никак не желал приходить и навещать свою пленницу. В конце концов, девушка пришла к неутешительному выводу о том, что нет никакого плана у этого безликого злодея. Она пришла к выводу о том, что её просто похитили и бросили здесь умирать самой страшной смертью: от голода и жажды; медленно сходить с ума от отчаяния и отсутствия здорового сна, которого не допускал бесконечно льющийся от ярких ламп резкий голубоватый свет. Еве и правда казалось, что она вскоре сойдёт с ума, что придёт конец не ей, как живому человеку, но ей, как человеку разумному и адекватному. Она всё больше чувствовала, как сильно страдает её разум от постоянного гнёта этих унылых тёмных стен, она начала так скучать по светлым стенам своей спальни, которая немного напоминала операционную. Она даже начала вспоминать о той самой комнате в ледяных тонах в доме Блейда, совсем немного, но начала. Там, в том «ледяном царстве», хотя бы был свет, хотя бы были туалет и ванная, была кровать, было питание и даже общение. Да, воистину, отчаяние способно довести человека до чего угодно, даже до того, что он начнёт вспоминать о самом ужасном времени в своей жизни с тоской и любовью. Для этого достаточно лишь обеспечить человеку ещё более худшие условия. Чтобы справиться с «голодом разума» и не допустить расслоения сознания и личности, которое непременно приходит, когда человек лишается всего и у него не остаётся ничего, помимо собственной личности и голоса своих мыслей, Ева старалась как можно больше думать: вспоминала свою жизнь и сюжеты прочитанных книг и просмотренных фильмов, декламировала немногие стихи, которые помнила наизусть. Но, чем дольше будет продолжаться вынужденное затворничество, тем меньше будет личности и больше голосов, которые будут рвать её изнутри на куски и со временем не оставят от полноценного человека и следа. Останется тень, оболочка, наполненная страхами и безжизненной апатией, а личность навеки уйдёт в небытиё. И едва ли даже у самого блестящего психолога или психиатра хватит мастерства и терпения на то, чтобы воскресить в таком человеке человека, отыскать его в дебрях погрязшей в унынии и ужасе души, которая стала тёмной и сморщилась до размеров печёного яблока. И от этого осознания становилось по-настоящему тошно и жутко. От осознания того, что она будет медленно сходить с ума, а только потом умрёт телом, хотелось взвыть зверем, забиться в судорогах на полу, требуя свободы, которую ведь никто не имеет права отнимать у человека! Никто! Только закон. Закон имеет право отнять свободу у того, кто его преступил. Но Ева его не преступала. А о житейских законах она как-то не задумывалась… Она не могла помыслить такой вещи, такого поступка, за который бы она могла попасть сюда. Чем она могла заслужить это? В своей жизни Ева совершила только два поступка, которые бы она, возможно, хотела исправить. Один поступок был тем, чего она так и не сделала. А вторым, напротив, был поступок совершённый, но с ним были отношения более сложные. С одной стороны, девушка испытывала вину за то, что так поступила, но, с другой, она понимала, что именно в тот момент времени её действия были единственно правильными, иначе была бы смерть. Или не смерть? Именно здесь, в этих унылых стенах, она начала задумываться над всеми своими поступками и действиями, она словно заново проживала свою жизнь и смотрела на неё уже под совершенно другим углом – с ракурса стороннего наблюдателя, которому уже всё равно, потому что он ничего уже не в силах исправить. Прошлого не вернуть, прошлое не переписать. Каждый человек знает это, но для того, чтобы по-настоящему осознать это, пропустить через себя, нужно немалое время и совершенно особенные обстоятельства. И у Евы они были. Что ещё делать, если не вспоминать былое и не переосмысливать свою жизнь, когда кроме памяти у тебя больше ничего нет? Ничего. И со временем девушка пришла к жуткому осознанию – её никто не будет искать. Совсем никто! Владелице съёмной квартиры она уже заплатила и в следующий раз она придёт только через месяц, а, значит, не узнает о её отсутствии. Соседи тоже её не хватятся, потому что она никогда не жила слишком громко, только если в подростковые годы, но это был обычный бунт, практически каждый его проходит. От участия в расследовании убийства Артура её отлучили, потому бывшие коллеги никак не смогут узнать о том, что она куда-то пропала. А родители… А родителям она сама позвонила, когда убили Артура, и сказала, что не приедет в конце апреля, а приедет только тогда, когда найдут убийцу. Матери она строго запретила звонить ей, хотя, это и не имело особого смысла. Миссис Сарториус звонила дочери редко и всегда по какому-то глупому поводу. А отец Евы… А отец Евы по-прежнему был слишком занят на своей работе. И он всегда уважал личные границы дочери, потому, раз она сказала – не звонить, он не сделает этого до тех пор, пока девушка сама не наберёт его и не попросит об обратном. Всё, больше никого у Евы не было. Получается, в лучшем случае её хватятся через месяц, когда хозяйка квартиры придёт за арендной платой, а ей никто не откроет дверь. Но тогда ей это уже будет неважно, едва ли у неё будут шансы выживать этот месяц, если ничего не изменится. А ничего не собиралось меняться. Те же стены, тот же пол, который уже перестал ощущаться холодным, а начал уже казаться даже тёплым, тот же потолок, лампы и та же дверь, по ту сторону которой был целый мир – мир свободы и возможностей, из которого её так беспардонно и несправедливо вырвали, заточив в четыре стены. Ева сбилась со счёта, сколько раз она пыталась звать кого-нибудь, сколько раз бесконечно долго стояла около двери, припав к ней ухом, в надежде услышать шаги или иные признаки жизни по ту сторону глухой стали. У неё по-прежнему была надежда, но с каждым днём она становилась всё меньше и бледнее. Еве нужен был хотя бы какой-то минимум, хотя бы один маленький факт, который поможет выстроить картину реальной действительности, но ничего такого не было. Только стены, только пол, только усиливающиеся голод и особенно жажда. Жажда была особым пунктом, от которого у девушки уже начинало мутиться сознание. А ведь это был только третий день её одинокого заточения, который казался Еве седьмым или девятым. Она мечтала о том, чтобы хотя бы узнать, который сейчас час. Ей казалось, что даже такой мелочи хватит для того, чтобы получить некоторую опору, хоть какой-то ориентир. Но часов в этом бункере-подвале не было. Эта пытка была идеальной и совершенно не затратной для того, кто вызвался исполнять роль инквизитора, ему ничего не нужно было делать, лишь ждать, когда жертва сама сведёт себя с ума. Так бы и было, наверное, но у Блейда были совершенно иные планы. Пусть смерть от голода, жажды и отчаяния и страшна, но она не идеальна. А он всегда любил красивые жесты и совершенные картины. Потому сейчас, сидя в своём кабинете, блондин ухмылялся и, перебирая пальцами по гладкости ручки, постукивая ею по столу, обдумывал переход Евы с нулевого этапа своего прекрасного плана на первый. И вся прелесть его плана была в том, что переход на каждый новый уровень будет зависеть лишь от самой девушки, от её сообразительности, от её поведения. И только на самом последнем этапе она получит приз под названием «Смерть». «Даже не верится, Ева, - думал парень, - что мы вновь встретились, что ты вновь в моих руках. Вот только раньше я был не против подержать тебя в руках совершенно в ином смысле, раньше я испытывал жалость к тебе. Теперь этого не будет. Ты называла меня злодеем, маньяком, но ты никогда не была моей жертвой. Но, и в этом вся ирония, ты сама сделала всё, чтобы ею стать. И теперь, - Блейд поджал губы и положил ручку на стол, - я тебя не пожалею. Я никого и никогда не жалел, но с тобой дал слабину, ты была для меня той самой невинной, которых ты так любишь защищать. В этом была моя ошибка…». Он взял сигарету и, зажав её в пальцах, крутя её и сминая несчастный фильтр, продолжил мысль: «Но ошибок я привык не допускать. Но, раз так случилось, что она уже в прошлом, я буду исправлять её сейчас. Говорят, что прошлого не исправишь, наверное, это правда, но у меня есть возможность переписать его в настоящем. Так что, Ева, - он щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся крепким дымом, - ты хотела стать моей жертвой, и ты ею стала».