Глава вторая

      Габриэл припарковал машину у калитки. Вышел из-за руля, нервно подкручивая и покусывая усы. Хотя с родителями он помирился ещё в прошлый раз, всё равно их отношения оставались далёкими от идеала, а в последнее время они и вовсе снова натянулись. Что служило тому причиной — Чинк не знал. Выяснить же правду ему не позволяло данное Шарлотте слово не копаться в «скелетах в шкафу» её семьи.              Калитку открыл, как обычно, Жан. Улыбающийся, в костюме кремового цвета и бескозырке с помпоном — уже порядком грязным. Пиджак был по-домашнему расстёгнут; на поясе висели кобура с револьвером и что-то вроде длинного плоского пенала из пластмассы. «Патронташ», — догадался Чинк. Габриэл, нахмурившись, медленно спросил:              — Жан, что случилось? Ты г’аньше не носил ог’ужия… кг’оме шокег’а.              Лис покачал головой:              — Monsieur, мсье и мадам запретили мне говорить об этом. Сочтут нужным — расскажут. Проболтаюсь — увольят… А мне эта работа нужна.              Чинк машинально отметил проскочивший дефект речи. Обычно Жан говорил без акцента. Значит, что-то действительно сильно его взволновало… Вопрос только в том, что именно.              Шарлотта сидела, как обычно, в гостиной, в своём неизменном кресле. И, конечно же, с открытой книгой на коленях. Но на этот раз компанию ей составила Жаклин. Молодая белочка, крутя в руках и сгибая щётку для смахивания пыли, сбивчиво говорила, переминаясь с ноги на ногу и не поднимая глаз от пола:              — Понимаете, мадам… Поставщик сообщил, что пг’одукты поступят… чуть позже. Я пыталась на него повлиять, но… ох… мадам… он был кг’айне, кг’айне гг’уб, такие словечки употг’еблял… Наших запасов, конечно, хватит, там ещё на неделю осталось… пг’иблизительно, конечно… Потом уже пг’идётся пг’инимать более сег’ьёзные мег’ы… но и меня поймите, мадам… я не пг’ивыкла…              — Жаклин, прошу тебя, успокойся, — Шарлотта ободряющее улыбнулась, положив закладку и закрыв книгу. — Я попрошу Грегора позвонить поставщику и поговорить с ним. Он умеет уговаривать такие личности.              — Merci, мадам, — Жаклин присела в реверансе и лишь после этого заметила гостей. — Ох… паг’дон… Вы не пг’едупг’едили, что ждёте гостей. Мне начинать готовить завтг’ак?              — Начинай, — Шарлотта кивнула, перестав улыбаться. Чинк почувствовал, как внутри у него всё смерзается — бабушка смотрела ему прямо в глаза, непривычно холодно и строго.              — Габриэл, — белка не повышала голоса, но в нём зазвучала сталь, — оставь нас, пожалуйста, наедине.              — Конечно, — Габриэл кивнул, нервно подкручивая ус.              Когда за Габриэлем закрылась дверь, Шарлотта кивнула Чинку на кресло:              — Садись.              Бельчонок сел, опустив уши. Ой, что-то будет… Он уже усвоил на своём опыте, что Шарлотта, когда нужно, умеет быть строгой, и этот опыт никак нельзя было назвать приятным.              — Чинк, — заговорила Шарлотта, положив книгу на столик, — я не могу судить и тем более наказывать тебя за проступки, совершённые вне этого дома… этим пусть занимаются Катрин и Габриэл. Судя по тому, что ты здесь, ты всё-таки не наказан… и не могу сказать, что не рада тебя видеть. Рада. Даже очень. Но это не отменяет того, что ты поступил… крайне по-хамски.              — Угу, — виновато пробубнил Чинк. Он и сам это понимал.              Шарлотта, медленно и тяжело вздохнув, неожиданно сочувствующе спросила:              — Переволновался?              — Угу, — повторил бельчонок, чувствуя, как внутренности оттаивают.              — Понимаю, — белка качнула головой. — Но не думай, что намерена это оправдывать. Учись себя контролировать, вне зависимости от настроения. Поверь, это умение тебе пригодится. И не раз. А для того, чтобы тебе это было проще усвоить, на сегодня ты остаёшься без десерта.              «Справедливо», — мысленно признал Чинк, потерев затылок. Ещё легко отделался, если подумать. Могло быть намного хуже. Узнай об этом импульсивном поступке Габриэл — и бельчонка ждала бы получасовая лекция. Реакцию Катрин было представить сложнее. Обычно она обходилась куда более короткой и ёмкой речью, зачастую состоящую большей частью из сглатываемой на полуслове брани. Хоть от физических методов воспитания она со временем полностью отказалась, очистить свой лексикон не могла. Если рядом в такой момент оказывалась Люси, она неизменно косо смотрела на старшую сестру и иногда сквозь зубы бросала: «В этом доме выражаться не принято…», на что Катрин разводила руками и с виноватой улыбкой хрипела: «Ну извиняй, мелкая. Я ж всю жизнь на заводе проторчала… Думаешь, там все как на светском рауте изъяснялись?». Люси устало вздыхала, закатывала глаза и возвращалась к делам. То, что её сестру уже не перевоспитать, она поняла ещё в детстве. Да и, чего скрывать, глубоко в душе была рада, что они снова живут под одной крышей, у её племянника наконец-то вновь появились родители, а у неё — человек, который когда-то заменил ей всех. После стольких лет разлуки, когда сестра вернулась практически с того света, Люси была готова простить ей всё — от «выхватывания ремня» и затрещин в детстве (что не помешало ей обрадоваться, когда Катрин поклялась, что «с этого момента и до конца её дней никто от неё даже ни одного грёбаного подзатыльника не получит!») и до лихого непринуждённого мата, вырывающегося практически через слово. Да, в присутствии Чинка Катрин себя сдерживала (ну, почти всегда), но, когда его рядом не было, мат лился рекой.              — Ладно, Чинк, — Шарлотта перешла на деловой тон, — ты своё получил, и хватит с тебя. Наша семья всегда следовала правилу — с наказанием заканчиваются все счёты. В этом доме никто не смотрит косо в спину друг другу.              В гостиную вошёл Грегор — как обычно, в своём костюме и жилете, с сигарой в зубах и бензиновой зажигалкой в руке. Открыл окно, щёлкнул колёсиком зажигалки, высунувшись наружу. Шарлотта, нервно пошевелив ушами, спросила с неожиданно тревожной интонацией:              — Он ушёл?              — Ушёл, — мрачно подтвердил Грегор, закрывая окно и бросая окурок сигары в пепельницу. — Опять пытался меня шантажировать. Ну ничего… не на тех напал…              Чинк переводил изумлённый взгляд с дедушки на бабушку и обратно. Шарлотта, опомнившись, ободряюще улыбнулась бельчонку:              — Не беспокойся, Чинк. Это наше внутрисемейное дело. Связано с нашим бизнесом… Не след тебе в это вмешиваться.              Последние слова были подчёркнуты особо. Чинк кивнул — он помнил данное слово «не вмешиваться в дела семьи».              В гостиную вошла бочком Жаклин с нагруженным подносом. Лучезарно улыбаясь, сообщила:              — Завтг’ак. Профитроли с сыг’ным кг’емом, омлет с луком, кг’асное вино и чай. Bon appetite.              — Спасибо, Жаклин, — Шарлотта кивнула. — Иди.              — Мне принеси в кабинет, — уронил Грегор, бычкуя сигару.              — Конечно, мсье.              «Интересно, — думал Чинк, жуя омлет, — что же тут происходит? И как бы это выяснить?..». В нём боролись два противоречивых начала. С одной стороны, он дал слово не копаться в делах семьи, а своё слово Чинк привык держать. С другой же… с другой — в воздухе пахло какой-то важной тайной, а раскрывать тайны Чинк обожал. Недаром же он избрал для себя профессию детектива.              Второе начало уложило первое на лопатки, село сверху и подняло вверх руку, сложенную знаком победы. Доев омлет, закусив его профитролями и выпив чай, Чинк собрал грязную посуду, передал её Жаклин и, повернувшись к бабушке, сказал:              — Я к дяде Алену.              — Иди, — милостиво кивнула Шарлотта. — К обеду не опаздывай. Обед подаётся ровно в два.              Накинув плащ и надев шляпу, Чинк вышел из дома и пошёл по знакомым улицам. Всё как несколько месяцев тому назад… Разве что теперь его сопровождало тягостное чувство, что он собирается сделать заведомо глупую и в чём-то подлую вещь — нарушить данное обещание. С другой стороны, что ещё ему остаётся? В конце концов, он ведь — детектив… Ну да. Детектив. Официальное лицо. Ну и что, что всего третий класс кончил… и то не с блестящими оценками… а из оружия при нём и вовсе только ксива, фотокамера и «вырубающий» баллончик… Всё равно он — детектив. И если взрослые что-то от него скрывают — им же хуже. Сам до правды докопается!              Ален снова оказался на дворе, но сам двор заметно преобразился. С верстака исчезли старые инструменты, рядом с ним стояла клетка с пищащими цыплятами, на крыльце не стояли, выстроившись, как обычно, резиновые рыбацкие сапоги. Двор был подметён, и даже вокруг верстака не лежало ни единой опилки. Сам Ален сидел на верстаке с неизменной кружкой чая в руке. Увидев двоюродного племянника, Ален сделал приветственный жест и хлопнул рядом с собой:              — Здорово, малец! Садись, что ли, в ногах правды нет. По делу зашёл или так?              — Так, — Чинк сел рядом с дядей. — Вернее, спросить кое-что.              — Слухаю тебя, — Ален усмехнулся.              Последний раз прикинув, стоит ли так подставляться, и решительно выдохнув, Чинк спросил:              — Ты никого не замечал… странного? В смысле в деревне.              — Хах, — Ален почесал нос. — Ну, ты спросил, кнешн… Был тут один хрен. Коммерсант, судя по виду. Позавчера мимо моего дома как раз проезжал, когда я… ну, неважно.              У Чинка появилось стойкое ощущение, что не только у его бабушки и дедушки есть секреты.              — Поехал потом к дому твоих, — торопливо продолжил Ален, чтобы скрыть смущение. — Выглядел как… ну, не знаю, как его описать. Белка, в чёрном фраке, в брюках, в мокасинах. С ним ещё пара рыл была… видимо, телохранители. Я за ними не следил… уж извини, малец, я не спецагент… да и твои мне бы не обрадовались…              — Ты что-то скрываешь?              — Да, малец… — Ален сплюнул. — Постоялец у меня появился. Батька мой из колонии вернулся. Сказал, что будет у меня жить, пока смерть не выкупит. Не знаю, что с ним делать. Отослать его куда подальше я не могу, он мамке алименты платил честно. Но какие там алименты, блин…              — А за что он сидел? — осторожно спросил Чинк.              — За левые приработки. Он много лет проработал шабашником, где много левого, неучтённого дохода. Вот и доигрался… сел. Семью бросил ещё до моего рождения. Только на фотографиях его и видел. А теперь — нате, пожалуйста… свалился на голову… Вот что мне с ним делать?!              Сплюнув, Ален сказал:              — Ладно, малец, не твоя печаль. И это, Кэсс ничего не рассказывай, а то примчится сюда. А ты чего вдруг заинтересовался, не появлялся ли кто чужой в деревне?              Чинк коротко рассказал о своих подозрениях.              — Эвона что, — Ален усмехнулся. — Ну, малец… Одно могу сказать наверняка. Это — какая-то крупная шишка из бизнеса твоих. Но в то же время… Ты ведь слово дал в дела семьи не лезть?              — Да, но…              — «Но» тут неуместно, малец, — строго осадил племянника Ален. — Дал слово — держи.              Чинк вместо ответа показал дяде значок детектива.              — Не заигрывайся, мой тебе, — буркнул Ален, потирая переносицу. — Ты ещё не детектив, ты ещё малец. Мяч бы тебе гонять, а не за бандитами гоняться самому… Ладно, лирика это всё. Совет ты получил, и следовать ему или нет — решать тебе.              Чинк кивнул.              — Ален, б…дь! — раздалось из дома. — Ты куда лафетники поставил?              Крепко сжав кулаки, Ален нехорошим свистящим шёпотом произнёс:              — Малец, уши заткни.              Чинк послушно зажал уши пальцами, но даже сквозь них услышал, как Ален кроет отца крепкой бранью, самой пристойной из которой было «ё…ный хмырь». Ответ не заставил себя долго ждать — в доме открылось окно, и наружу высунулся старый белка, похожий на пересушенный финик. Стриженные «ёжиком» волосы нависали над лицом. На обнажённой груди была набита какая-то мудрёная татуировка на тему бренности бытия, жилистые руки могли принадлежать атлету, кисточки на ушах свалялись.              — «Хмырь», значит, да?! — выпалил отец Алена, переводя взгляд на Чинка. — А это ещё кто?              — Батя, не наглей, — пробурчал Ален. — Эт мой двоюродный племянник.              — Племянник?.. — белка скрылся в окне и через полминуты появился на крыльце. Из одежды на нём были только пыльные треники.              — Двоюродный, — повторил Ален. — А тебя это не касается, между прочим.              — Касается, ещё как касается… — белка почесал грудь левой рукой. Правую протянул Чинку. — Валентин.              Чинк протянутую руку демонстративно проигнорировал, сунув свои в карманы плаща.              — Вот так, значит? — Валентин усмехнулся. — Я так понимаю, сынок уже рассказал про меня?              Чинк молча поднял бровь.              — Да, рассказал! — выдохнул Ален. — Малец имеет право знать правду… особенно о своей родне. Особенно о такой родне.              — Правду, значит, — в голосе Валентина зазвучала угроза. — А о себе-то ты правду рассказал?              — Не убивал я мамку! — выпалил Ален. — Не убивал! Да и Леон с Винни…              — Участковому будешь сказки рассказывать. Честных людей на двадцать лет не сажают.              Чинк от неожиданности прикусил кончик языка.              — А разве?.. — осторожно начал бельчонок.              — Сейчас уже никто ничего наверняка не скажет, малец, — пробурчал Ален. — А значит, на меня можно всех собак вешать, раз я сидел по тому делу.              — Мне можешь не рассказывать. Я как раз тогда был в Пшеничных Холмах. И кое-что видел, — Валентин нехорошо улыбнулся.              Солнце ощутимо припекало, но лезть в воду Леон братьям не позволял. Винни сидел на камне, подобрав ноги; на нём единственном из троих была рубашка, а на горло был по-прежнему намотан шарф, придающий ему комичный вид. Леон, сидящий у кромки воды, сохранял ледяное спокойствие. На голове у него была адмиральская фуражка, а на носу сидели тёмные очки — сувениры с юга, где он провёл одно из увольнений. Губами Леон гонял из одного уголка рта в другой тлеющую сигарету; рядом в мокрый песок были воткнуты бутылка дешёвого пива и штык-нож в ножнах. Для отвода глаз недалеко от них стоял мангал, на котором жарились грибы. У огня дежурил Ален; по его лицу можно было понять, что он больше всего на свете мечтает оказаться в любом другом месте. В радиусе метров двухсот вокруг никого не было — раннее утро.              Леон, приподнявшись, посмотрел на дорогу со стороны деревни. Несколько секунд он что-то высматривал.              — Атас! Все по местам!              Винни вскочил на ноги, размотал шарф, скинул рубашку. Подвигал плечами — затекли. Ален, обречённо вздохнув, начал с удвоенной энергией крутить шампуры с грибами, про себя вспоминая всех святых. В Бога их семья не верила, но больше надеяться было не на кого. Старшие братья, видимо, выжили из ума, а кроме них во всей деревне не было больше ни одной родной души.              Мариан появилась на дороге чуть раньше, чем рассчитывал Леон. В остальном же его расчёты оказались верны. Белка плелась, обхватив голову руками, массируя виски и что-то бубня. Уже которое утро подряд начиналось у неё с крепкого бодуна. Всё спиртное Леон и Винни вынесли из дома ещё накануне ночью, и их матери ничего не оставалось, кроме как идти за опохмелом. В таком состоянии она не видела и не слышала ничего вокруг.              — Готовность, — в треть голоса распорядился Леон.              Винни кивнул. Мариан, ничего не замечая, вошла на мост, поплелась, прижимаясь к перилам. Примерно на середине перила предательски треснули. Мариан, не успев даже вскрикнуть, упала. Присмотревшись, Леон покачал головой:              — Выплывет. Даже в таком состоянии — выплывет… Винни, план «Б».              — Готов, — просипел Винни.              — Может… — неуверенно начал Ален, но правильно истолковал показанный кулак вкупе с грозной мордой и замолчал.              Леон и Винни прыгнули в воду и в десятка два взмахов доплыли до матери. Мариан, увидев их, слабо улыбнулась, протянула руки — от холодной воды в голове у неё прояснилось, и Мариан подумала, что сыновья помогут ей выплыть. Это стало последней ошибкой в её жизни. Винни по знаку брата подплыл к матери сзади, выкрутил ей руки. Леон перехватил правую руку, Винни налёг на левую. Вместе они окунули мать головой вниз в воду. Мариан вырывалась, пыталась кричать, звать на помощь, но силы были неравны, и она лишь нахлебалась воды. Через несколько минут отчаянной борьбы всё было кончено. Стихли последние судороги. Бросив тело матери в воду, Леон дал Винни знак возвращаться.              — Дело сделано, — неожиданно спокойно резюмировал Леон, когда они оказались на берегу. — Остальное за Трастом.              Ален не выдержал — бросил на песок шампуры и заорал на брата:              — «Дело сделано», сука, б…дь! Ты понимаешь, что только что человека убил?! Мать нашу убил?!              Бунт был подавлен на корню — подскочивший Винни врезал Алену коленом под дых и добавил кулаком в основание шеи. Ален, задохнувшись от боли, повалился на песок.              — Заткни ему пасть, — велел Леон, доставая штык и начиная чистить им ногти.              Кляпа или чего-то подобного под рукой, ясное дело, не оказалось. Винни завязал младшему брату руки своим шарфом, а в рот затолкал носовой платок сомнительной чистоты. Ален дёргался, извивался, и Винни в воспитательных целях отвесил ему пинка по почкам. Вспышка боли парализовала Алена на несколько секунд.              — Хорош, — так же хладнокровно сказал Леон, когда Винни снова занёс ногу для удара. — Убьёшь и его, чего доброго.              — А может, его правда… того? — предложил Винни. — Он же рохля форменный… сдаст нас — только в путь.              Ален испуганно замер.              — Мозги включи, дубина… Две «случайных смерти» в одном месте и в одно время привлекут внимание. Старший районный детектив и так будет это дело копать. Если ещё и этого на дно отправим, у него вдвое больше материала для работы будет… Да и народ сможет сложить два и два. По мамке плакать никто не будет, ясен хер, а вот этого кадра будут искать — друзья, бывшие однокашники… Историю «Жокея» слышал? Он на том и посыпался, что своего брата завалил… За этот эпизод зацепились, смогли раскрутить. Нет, ментам фору давать не будем.              — Напрасно, — буркнул Винни. — По-моему, лучше всё-таки пришить. А что? Мать сорвалась с моста и утонула, младший не пережил этого и повесился. Очень грустно, очень жаль… ну и по…й, как бы.              — Нельзя, я тебе говорю! — рявкнул Леон. — Нам отсюда валить надо, пока никто не заявился и ментов не вызвал…              — Распряжётся! — упрямо возразил Винни. — Менты нас так и так возьмут, им только время дай… А этого, — пинок в подбрюшье, сдавленный мат через импровизированный кляп, — расколоть никакого труда не составит. Поплывёт на первом же допросе и распряжётся, помяни моё слово!              — Баста! — обрубил Леон. — Перо вогнать никогда не поздно. Договор какой был? Кончаем дело и разбиваем понты. Если хочет — нехай бежит стучать. Доказательств у него нет. К тому же чёрта с два он ментам объяснит, какого лешего был тута и не встрял. Дай ему ума напоследок, и рвём когти отсюда, пока в блудняк не улетели.              — Развязать? — буркнул Винни.              — Обойдётся.              Винни, отвесив младшему брату на прощание ещё несколько крепких пинков в живот и грудь, накинул рубашку и быстро пошёл по берегу в сторону моста. Леон задержался, чтобы присесть рядом с Аленом и, поднеся к самому его лицу штык, ласково сказать:              — Откроешь пасть — получишь перо, — после чего быстро ушёл в противоположную от брата сторону.              Ален остался на берегу один. Когда боль понемногу отпустила, он смог освободить руки и вытащить изо рта кляп. К этому моменту его братья уже исчезли. Быстро одевшись, Ален хотел побежать в деревню, но вовремя опомнился.              Кто поверит, что смерть его матери была не случайностью, а убийством? А если и поверят, то ему от этого будет только хуже… Арестуют и отправят в районную тюрьму. Признание там выбьют, это не проблема. Кроме того, Ален вспомнил предупреждение Ричарда Траста — никуда не соваться, тревогу не бить, бумаги не подписывать, на вопросы без адвоката не отвечать.              Советы Траста Ален вспомнил очень своевременно. Пока он развязывался, ситуация успела измениться. На мосту собралась изрядная толпа; перешёптывались, толкались локтями, а двое мужчин — заядлые рыбаки — спустились вниз и пытались подцепить и вытащить на берег тело. Сообразив, что ему тут находиться небезопасно, Ален начал лихорадочно думать, как незаметно исчезнуть.              — Ален Ланд? — протокольный голос раздался рядом, как гром среди ясного неба.              Ален резко обернулся. Позади него стоял участковый. Кобура с табельным пистолетом была расстёгнута; левая рука лежала на его рукояти.              — Это я, — Ален подавил тяжёлый вздох. Всё. Амбец.              — Пройдите до отделения. К Вам есть вопросы.              — Я уже понял. Штаны разрешите надеть?              Наскоро одевшись, Ален пошёл за участковым.              Чинк долго молчал.              — Значит…              — Ну, да, — кисло признался Ален. — Натолкал я тебе в прошлый раз фуфла, малец. И… Ты куда?              — Домой, — бросил сквозь зубы Чинк, встав с верстака. — Меня… к обеду ждут.              — Малец, ты обиделся, что ли? — поражённо спросил Ален. — Ну, пришлось мне тогда тебе сказать…              Чинк вместо ответа надвинул шляпу на глаза и молча вышел со двора. Внутри у него всё кипело и клокотало.