3.

Она действительно оклемалась. Со временем, конечно. Ходит, всё такое. Но кое-что к ней так и не вернулось. Память. О небо, по-видимому, это заразно. Не слишком давно я живу на Земле, чтобы по-настоящему разбираться в подобном, но было дело, приходилось видеть зашуганных детей. Они вздрагивают от каждого шороха, мгновенно мобилизуются при всяком стрессовом факторе и если и общаются, то двумя способами: молчанием и криками. Затравленные волчата, прячущиеся не за родителями, но от родителей, если вообще есть от кого. При взгляде на неё я не мог больше вспомнить никого, кроме таких волчат. Вообще ничего общего с ней прежней. Нахальной, раздающей дерзкие замечания и с сияющей улыбкой выходящей из побед и поражений. И разбираться с этим, разумеется, мне. «Будем честны, ни с кем она не общается так близко, как с тобой», — аргументировало многоуважаемое командование. Из этого должно следовать, что мне предстоит восстанавливать её память. Я должен напоминать ей её жизнь, должен возвращать в прежнее русло, взять на себя ответственность. И никого не колышет, что о её жизни мне известно ровно столько, сколько я видел собственными глазами. О чём я ей напомню? О себе? И вы, ребята, рассчитываете, что её жизнь от этого станет лучше? Я не знаю, откуда она родом. Не знаю, с каких пор у неё этот её клуб. Не знаю, как она начала работать на правительство, почему из всех источников хорошего заработка выбрала такой рискованный для жизни и как так выходит, что она может ограбить банк и это сойдёт ей с рук. Бесспорно, каждая женщина несёт в себе какую-то загадку, но в лице Руж я только что получил беспощадный сборник задач по высшей математике, причём с вырванными страницами, и ещё неизвестно, как много там вырвано. Со мной было как-то проще: моя жизнь, в действительности, чудовищно коротка, вспоминать особо нечего, а что вспомнишь — так есть ещё свидетели, такие трагедии дёшево не обходятся, не одному мне пришлось откупаться. Взять хотя бы Эйба. Тоже рождённый на Арк, тоже потерявший там всё, только не забывший всего этого и не провалявшийся в какой-то дыре полвека, а эти самые полвека переваривавший пережитую боль и живший настоящую человеческую жизнь. А жизнь Руж, в отличие от моей, длится уже почти двадцать лет; она знает, что такое детство и юность, она видела гораздо больше меня. Почти двадцать лет жизни, которая теперь, как оказалось, никому не известна и всем безразлична. Что-то я не слышал, чтобы кроме меня, Омеги и начальства её состоянием кто-то заинтересовался. Омега, может, и не чувствует, но оценить масштаб проблемы способен. Но и пользы от него не больше, чем от меня. К тому же, Руж в её состоянии пока изолируют от всяких потрясений, а Омегу (что ему только в удовольствие) вообще все считают потрясением. Как скажете. Я, похоже, не настолько велик и ужасен; оно и к лучшему. Прежде чем я сам попробовал догадаться, как именно приступать к задаче, мне дали направление. Руж отправили домой, меня отправили домой. К ней.

***

Нашли, куда меня отправлять. Это же нормальная квартира. Просторная. С гостиной. Со вкусом обставленная хорошей мебелью, но вообще достаточно практично и без лишней мишуры. Как я понял, с изыском, но чтобы нормально отмывалось. Представляю, как здесь уютно и в то же время хлопотно. В общем, с моим образом жизни «жильё — это склад плюс гараж плюс кровать» здесь жить нельзя. Придётся побыть цивилизованным животным. Задача эта дважды сложнее, потому что Руж своё жилище не узнала. Вообще она держится со мной холодно и настороженно. Сколько ни пытались ей представить меня, она не смогла выполнить их требование: прочитать вырванную страницу. Покорно пришла со мной в это приветливое пристанище и осторожно, боязливо озираясь и продолжая молчать, заглядывала в двери. Боже мой, круглосуточно молчащая Руж! Это куда хуже любой её нескончаемой трепотни! Что ж, мне, вроде как, удаётся убедить её, что это — её дом, что вон та комната с постелью вся принадлежит ей и пусть делает там, что хочет. Недоверчиво выдав тусклое: «Хорошо», — там она и закрылась. …Осмотревшись немного, подмечаю множество деталей и ищу им значение и применение. Всё-таки стратега из меня не вытравить. Замечаю, например, что отсюда славный вид на город. И что холодильник практически пуст. Зараза. Я-то переживу, а вот Руж нормальная, ей необходимо есть. Если что-то покупать, надо спрашивать у неё; думаю, о своих вкусах она худо-бедно помнить должна. Не по ресторанам же её теперь таскать. Я и сам там ничего не забыл. Что ж, пойду спрашивать. Стучусь в дверь её комнаты. И тишина… Не получив никакого ответа, всё же вхожу. Так дела не делаются. Можно подумать, я сам собираюсь её сожрать. Успеваю услышать звук резко захлопнутого окна и заметить странное движение: она судорожно ухватилась за оконную ручку. Пару раз дёрнулась, чтобы отпустить её или, наоборот, открыть заново, но так и не решилась ничего сделать. И взгляд, будто я её сейчас убью. Зеркало по мне соскучилось, раз я такой ужас навожу на людей своим видом. И свет весь выключен. В недоумении продолжаю смотреть на неё. Ничего не происходит. Подхожу ближе. — Нормально всё? — выдаю. Она нерешительно кивает. От ручки не отцепляется. Я не знаю, может, там заклинило что-то. Что за неописуемый ужас, в конце концов. Приближаюсь ещё, чтобы разобраться с этой трагикомедией. — Если что-то не так, ты можешь… Резкий пинок под дых. Затем лихой удар под челюсть. Сбить меня с ног ей не удаётся, зато окно уже открыто нараспашку. Сквозняк громко захлопывает дверь. Перехватываю ей руки и силой удерживаю. Хорошо, если это была попытка улететь, а не сброситься к чёртовой матери. Вплотную ко мне, у самой стены, с намертво сжатыми запястьями, обездвиженная, отступать некуда; Руж начинает паниковать ещё сильнее и в попытках вырваться пихает меня ногами, даже пытается зарядить коленом между ними; не вырвав предплечья из моих рук, просто отодвигается, выпрямляет руки и сутулится, чтобы я не дотянулся до неё остальной, а в ответ на мои просьбы успокоиться шипит, задыхается и цедит сквозь зубы неразборчивые угрозы и грязные обзывки. Я выпускаю её, но, прежде чем она успевает шевельнуться, захлопываю исстрадавшееся окно. Руж, чуть не споткнувшись, отскакивает в другой конец комнаты, затем расправляет крылья и взлетает. Невесть каким образом удерживаясь в углу между двумя стенами и потолком, смотрит на меня оттуда, как паук при виде тапка. С меня сходит налёт раздражения, и вдруг окатывает страх, ужас, холодный и липкий — и этот ужас не совсем мой. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько растерянным. Хочется закрыть глаза и очнуться от дурного сна с такой хреновой завязкой. Выдыхаю. — В чём дело, Руж? — Не трогай меня. Как же достало. Ужас во мне сменяется скукой. — Спускайся, — говорю. — Тогда уйди. И ждёт. Я даже напрягаюсь в ожидании новой выходки. Выходки нет. Прогресс. — Я не могу понять, почему ты так напугана. — Зачем ты здесь? Зачем я тебе? — Затем, что ты здесь живёшь. Спустись, если хочешь говорить. — Если ты привёл меня сюда, это не значит, что я останусь. Как же достало. — Не веришь мне. — С чего мне тебе верить? — Если начнёшь слушать, может быть, поймёшь. Руж застывает в неопределённости. Она не доверяет мне, но в то же время уже ничего не может сделать и даже допускает, что я не вру ей. Теперь висит и выбирает между забастовкой и повиновением. Ей попросту страшно, но открыто показать этот страх для неё представляется опасным или позорным. И что, по её мнению, я должен с ней сделать? Взять в заложники? Убить, в конце концов? — Я не буду тебя трогать, — уверяю. Не двигается. — Обещаю. Сажусь на попавшийся под руку стул в подтверждение своих слов. Даже ногу на ногу закинул. Гляди, не собираюсь я на тебя наскакивать. И с ума сойти — сработало! Сползает потихоньку с небес на землю. Лишь бы не догадалась выскочить за дверь и запереть меня здесь. Нет, не выскакивает. Зато что-то вдруг часто сыплется на пол, и я разбираю, что это деньги и ещё какая-то мелочь, натыренная, надо полагать, в моё отсутствие. После такого палева она даже глаза не поднимает на меня. Я начинаю догадываться о чём-то. Едва ли все люди, потеряв воспоминания, сразу уходят в глухой отказ, дерутся и жмутся к стенам. Это что-то из её прошлого. Вот же чёрт… Киваю на её кровать — гораздо просторнее и аккуратнее моей. — Оставь ты эту мелочь и сядь. Хватит тебе шарахаться. Руж посмотрела на собственную постель, как на гильотину, и не сдвинулась с места. — Зачем… — спрашивает она невпопад и срывается в истерику. — Почему ты? Чего ты хочешь?! — Мы напарники, Руж. Мы работаем вместе. Втроём. Ты, Омега и я. — Работаем? Где же? — спрашивает, уже с насмешливым, дерзким любопытством: мол, что ещё выдумаешь в своё оправдание, страшный зверь. Как воробьи хохлятся перед воронами. — G.U.N. Говорю нарочно без пояснений, чтобы понять: может, хоть это название ей о чём-то скажет. Но на её лицо легла тень враждебности. Явно что-то не то оно говорит ей, это название. — И давно?.. — спрашивает, а в голосе абсолютный ноль доверия. Но честно, презрение сейчас лучше, чем испуг. Чем бы доказать… Можно, конечно, пойти за удостоверениями. Лишь бы не вернуться к пустой комнате и распахнутому окну, в котором, к тому же, уже вовсю сгущаются сумерки. В комнате тоже ощутимо темно, так что нахожу выключатель и включаю свет над столом. Несколько встроенных лампочек слушаются и мягко разливают чуть тёплый свет. Как на допросе. Только там, безусловно, не такая домашняя обстановка. Встаю и выхожу, бросив на ходу: — Подожди. По возвращении нахожу её уже с другой стороны той же стены. Не в окне и не на потолке, и на том спасибо. Включаю потолочный свет. Подхожу и протягиваю ей развёрнутый документ. Недоверчивое, напряжённое выражение, не замазанное сверху макияжем, встретилось с самолюбивой и уверенной усмешкой, яркими тенями, блестящей помадой, подведёнными ресницами. На фотографии она выглядит старше, как раз наверняка из-за косметики. И меньше похожа на нервного подростка. Но к Руж приходит осознание, что это уже не может быть враньём, потому что это она, её лицо, подписанное её же собственным именем. Бегающий взгляд перемещается на меня — раскрываю перед ней своё удостоверение. Там, конечно, меньше отличий, хах. Опять смотрит на своё. Вдруг складывает его и пытается спрятать в своих руках. Боится, что отберу назад. Смотрит в сторону, поджимает губы. — А ты уйдёшь? — Куда? — Вообще. — Куда я пойду, если ты в таком шоке при виде самоё себя. Чем больше она говорит, тем меньше я понимаю, что творится в её голове. Не то чтобы и прежде было понятно, но теперь все рекорды побиты. — Но ты можешь пока уйти? — Если не бросишься в окно по новой, могу. Руж думает секунду и кивает. Она даже повеселела немного, кажется. — Что-то вспоминаешь? — решаюсь спросить. Молчит. Ладно, пусть, хватит с меня, по ниточке из неё слова вытягивать. Поворачиваю ручку двери и почти переступаю порог. Напоследок всё же сам вспоминаю, зачем изначально сюда пришёл. — Есть-то хочешь? Думает пару мгновений и коротко мотает головой. Нет так нет. Захочет, найдёт кухню или меня, не заблудится. За собой слышу щелчок от выключенного верхнего света. Иду на кухню сам. Нет, всё же что-то тут есть. Диетические йогурты. Кислятина хренова. Печенье. Куда ни шло. Недоеденный салат какой-то. Полуживой за столько дней. Ну его, травиться этой пакостью, выбрасываю. Блин, последнее, чего мне сейчас хочется, это тащиться в магазины и наугад что-то там брать. А чего она знает, я так и не спросил. Ко всему прочему, после того погрома, из которого мы и вышли с такими замечательными последствиями, я так и не удосужился привести в порядок себя. Из зеркала, во всяком случае, на меня смотрит существо с непричёсанными колючками, ершистой шерстью, местами чуть опалённой, и даже парой зарубцевавшихся после регенерации шрамов. А ещё пыльное и с недовольной рожей — точь-в-точь как в удостоверении. Будь я потерявшей голову девочкой, видящей это чудовище в первый раз, пожалуй, тоже полез бы на стены. Может, я успел бы телепортироваться к себе ненадолго и там заняться собой. Лезть к ней в ванную будет как-то чересчур. Только вот если я неожиданно стану ей нужен или что-то такое… Возвращаюсь к её двери и прислушиваюсь. Какие-то шорохи. В вещах копается, похоже. Ладно, пусть. Десять-пятнадцать минут. Не больше. И я снова здесь. Дальше действую на автомате. Гораздо больше моих действий меня занимают мысли. Только что что-то было, а я только теперь решил думать, что именно. Когда со мной иначе было. Во-первых, сколько вообще она забыла и что помнит? В каком куске своей жизни она сейчас находится? Кого я ей напомнил? Или не напомнил? Каким было её тогдашнее окружение? Во-вторых, почему при упоминании G.U.N. её так тряхнуло? Будто у неё счёты с ними. Надо же, сколько у нас общего. И в-третьих: что же для неё теперь эта квартира? Место заключения, по всему? А она уже убеждена, что непременно нужно поскорее уматывать любыми методами и на пушечный выстрел никого к себе не подпускать. Как же мне не по себе от всего этого. Кого искать на помощь ловить эти вырванные страницы?

А если бы, предположим, меня не было?

Что тогда?..

Существо в зеркале, истекающее ручьями воды, выглядит уже немного приличнее. Хоть не так, будто по нему топтались. И пахнет лавандой, что за красота. Растираю себя полотенцем. Даже успокаивает. Странное отношение у меня сейчас к собственному жилищу. Ушёл, думал не возвращаться, а тут вот, здравствуйте. Почти чувствую его терпеливое ожидание, когда я снова уйду и перестану нарушать покой. Идиотизм. Какой я иногда замороченный, с ума сойти можно. Прихватываю банку кофе. Не думаю, что будет хорошей идеей объедать её запасы. Перемещаюсь назад. Гробовая тишина. Только не опять. Очень, очень тихо, насколько это полагается профессиональному шпиону, открываю дверь к ней. Боже ты мой. Она спит. Притулилась на собственной кровати, как бедный родственник, и сжалась, насколько смогла. Свет над столом оставила. Исчезаю оттуда. Пускай. Пускай… Если уж она в своё время прошла через какую-то вселенскую задницу, стоит ли вообще напоминать ей об этом? И главное — как быть, если это, похоже, единственное или последнее её понимание о себе сейчас? Вспоминаю себя, когда она только-только нашла меня и Омегу, какая пустая у меня тогда была башка и как я был счастлив дышать воздухом. Потом? Связался с собственным прошлым — пусть это и было неизбежно. Помогло мне это жить? Хрен знает, по правде сказать. Руж вот тогда не стала мне ни о чём напоминать, берегла мой душевный покой, наслаждалась, пока я улыбался, как ребёнок. Но если и не бередить прошлое, как вернуть настоящее, ту устоявшуюся жизнь, которая вдруг прервалась? От себя я не могу ей дать ничего. Ничего такого, что заменит ей её. А вот из холодильника пропала часть кислых йогуртов. Не помню, сколько их было, но осталось два. Из шкафчиков подтаскано печенье. А сказала, не хочет. Ведёт себя, как ребёнок. Под окнами толпятся какие-то типы. Курят. Время от времени машут руками в сторону дверей закрытого клуба и отпускают язвительные замечания. Ржут. Прежде чем испариться, ещё несколько минут травятся дымом и с чувством выполненного долга присыпают асфальт окурками. Расстроились, наверное, что негде прожечь ночь, деньги и печень. И оставили автограф у дверей клуба. Руж гений, если умеет наживаться на таком сброде. Где, интересно, она выучилась.