4.

Can you see all of me? Walk into my mystery? Step inside and hold on for dear life?

Will you remember me

Capture you or set you free?

***

Гостиная располагает диваном. Чем только не располагает, так-то. Просто ближайшее время на этом диване я сплю. На рассвете солнце бьёт мне в глаза. Красота неописуемая, но это что, повод меня будить? Почти засыпаю обратно, когда за стеной что-то стучит. Вроде окна. Тишина.

***

Утро собиралось начаться с кофе, но хрен там. Я ищу её по всему городу. С грехом пополам отыскиваю на вокзале на другом конце города, причём не в попытке куда-то добраться, а старательно разглядывающей схемы и карты и силящейся понять, где она находится. Оригинальный способ определения своей геолокации. Ещё и с выключенным телефоном. Ого, с моим тоже. Я даже спрашивать не стал, зачем. То-то я его не нашёл. — Тебе сколько лет, так бегать? Кошмар, я звучу, как родитель непослушного детсадовца. Но гораздо интереснее то, что Руж не на шутку озадачивается моим вопросом. — А какой сейчас год? — деланно иронично спрашивает через минуту. Называю. Думает. Диссонанс у девочки. — А какой, по-твоему? — уточняю. Не отвечает. Чуть растрёпанная, в длинном платье-свитере. Самое практичное, что отыскала в гардеробе. И пальто. Собралась на все случаи жизни. Я, наверное, сильно контрастирую со своим голым задом. С собой какие-то деньги и что-то ещё, из тумбочек и шкафчиков нахватанное. Опять. И теперь накрашенная. И заблудившаяся среди домов и улиц. Мне как-то одновременно смешно и страшно от неё делается. Укрываюсь кожанкой от зябкой осенней мороси. Предприимчивая, успела часть денег выменять на какую-то еду. Ещё на полдня точно хватило бы. По возвращении упрашиваю её просто подождать меня дома. Соглашается. Руки в ноги и тащусь в штаб в святой надежде, что вернусь назад без приключений. Интересно, как долго ещё это будет продолжаться. И во что выльется. Молча вваливаюсь к командиру. Оба не здороваемся. Две скалы, две бетонных стены, куда нам ещё любезничать. Тауэр так вообще настоящая башня: высокий, прямоугольный, холодный, всё видит со своих двух метров. — У тебя есть вроде её личного дела? — спрашиваю, уронив своё тело на стул напротив него. — Что, пока безуспешно? Чем что-то сказать, выдыхаю — не тяжко, не жалостливо, просто никак. Этого выдоха ему хватает, чтобы понять всё. Зараза, как эти мысли в слова оформлять, чтобы нормально звучало… — Слушай, — собираюсь понемногу, — я не знаю о ней ничего. Единственное, что ясно — она повидала какой-то херни. И сейчас как-то обострённо проживает её заново. Дело оказывается у меня на руках. — Кофе? Соображаю полсекунды. — Давай. Кто бы сейчас, глядя на нас, сказал, что мы в своё время чуть не застрелили друг друга. Выясняю, наконец, где и когда она родилась, когда пришла сюда внештатным агентом и даже нахожу какое-то продвижение по карьерной лестнице. Лютеция. Стоило догадаться, её имя прямо указывает на что-то французское. Диамант. Или Диаман? Где-то попадался этот город. Кофе, откуда-то нарисовавшийся перед моим носом, заглатываю на автомате. Понимаю это, лишь когда вместо нового глотка на язык попадает распоследняя, уже холодная и самая горькая, капля. Интересно, а эти её частные клиенты заметят перебои в работе? Чего доброго, начнут названивать или ещё что. Или наоборот, лучше их и поискать… Забываю про кофе. Одна за другой страницы кончаются. Поднимаюсь и оставляю папку на столе. — Ладно, спасибо, — обнаруживаю чашку в своей руке. — Где у тебя тут её мыть? — Оставь, заберут. — Как скажешь. Собираюсь убраться, но меня окликают. — Если станет невмоготу, передадим это дело кому-то ещё. Или привлечём помощь. Пф-ф. Чёрта с два. — Не надо, — отрезаю. Скрываюсь.

***

Диамант, Диамант, Диамант… Или Диаман… Как там работает их произношение? Напридумывали заморочек, а ты разбирайся. А, нет, всё-таки Диаман. Открытые сведения не то чтобы обнадёживают. Город на юго-западной морской границе этой самой Лютеции и по совместительству континента. Оттуда до Объединённой Федерации и Южной Америки через океан добраться только в путь. Ясное дело, там страшная контрабанда и уже лет шестьдесят рулит та или иная мафия. Город так-то не дыра, даже приличный. Но есть город, а есть мощное подполье. И я уже догадываюсь, какая именно часть малой родины так подгадила с биографией моей союзнице. Отправляться туда и выискивать кого-то я желанием не горю и не вижу смысла. Если уж она сбежала оттуда в своё время. Да и толку с ними связываться. В годы её детства там был чуть ли не пик преступности. Сейчас получше, не без вмешательства нашей организации. Когда гановцы навещали эту помойку, тамошние шишки не очень этому радовались, так что выливалось это в перестрелки, драки, выломанные двери, взятие в заложники, кровь, тела, крики, аресты и конфискацию имущества. Всё, что нужно ребёнку для полноценного развития и взросления. На каких правах она там жила, пока точно не скажешь. Может, среди ребят побогаче, с привычкой к роскоши и драгоценностям. Или среди низших звеньев, с вынужденностью выживать и воровать. Кстати, я уже не уверен, покупала она сегодня еду или вернулась домой с теми же деньгами, с какими удрала. Жую кофейные зёрна, на автомате засыпанные в рот. Ладно, в любом случае, она оттуда умотала, и правильно сделала. И потом фиг знает каким образом налаживала здесь связи с президентом, правительством, G.U.N., ещё какой-нибудь подпольной шушерой, основала этот свой клуб, грабила банки, сотрудничала с банками и вообще делала, что хотела. Зато после вчерашнего вечера я понял, что она при этом оправилась от какого-то кошмара. Как, в каких условиях, где переломный момент, что помогло встать на ноги, самой пропускать через свои руки бесчисленные банкноты? Может быть, именно это и нужно знать, чтобы напомнить ей о настоящей, новой жизни, где она уже никого не боится? Где боятся её? Когда в последний раз я так беспокоился о ком-то… Закрадывается мысль: что, если бы она не очнулась после этого взрыва… Что я стал бы делать? Вообще не могу представить. Ну к чёрту!.. Запихиваю в рот ещё несколько зёрен. Язык чуть не онемевает от горечи. На меня с укором уставилась дорогущая кофемашина на столе напротив. Не дождётся. Аромат кофе успокаивает. Вспоминается, как её скукоживало всякий раз при виде такой моей трапезы. Людям в своём уме такое вкусовое извращение, конечно, ни к чему, но я-то грёбаное совершенство. Травлюсь, чем хочу. Опускаю экран ноутбука, откидываюсь на спинку стула и философски рассматриваю кухонный потолок с красивыми абажурами. В любом случае, сейчас я для неё — угроза и незнакомое лицо, говорить нам не о чем. Надо устанавливать… доверие, пожалуй. Удалось же ей в своё время стать для меня не просто назойливой капризной воровкой, а союзником. Кажется, я и сам что-то значил для неё. Хотя не могу представить, зачем я ей сдался. Но нет никаких сомнений, что за исход этой истории ответственен теперь именно я. Нет, поищу ещё. Может, отыщу её родителей. Лишь бы были таковые… Из размышлений выдёргивает короткий вдох, как будто от боли или испуга. Руж. Как из-под земли выросла, стоит у стола и держится рукой за рот, чуть не жмурясь. Смотрит на банку с кофе, стоящую возле меня, потом замечает мой взгляд. В её выражении смешиваются отвращение, страх и как будто даже стыд. До меня доходит, что произошло, и я просто начинаю трястись в приступе смеха. Псих, лучшее, что мог сделать, но я правда уже не могу и не хочу сдерживаться. Руж смывается так же бесшумно, как появилась. — Да подожди, — наконец выдавливаю, унимая свой бестактный ржач. Руж возвращается, готовая к тому, что сейчас её будут отчитывать. Красная, как я не знаю, то ли от смущения, то ли от злости на меня. Кошмар. Боже, как же больно смотреть на неё. — Не понравилось? — спрашиваю. — Как ты это делаешь? Это же невозможно. Не сводя с неё глаз, беру ещё зерно и со смаком разгрызаю. Бедная, лучше мне перестать, пока её не вывернуло. — Зачем ты воруешь? Если хочешь, я тебе и так отдам. Говорю же, ты дома. Её лицо принимает выражение усталости и даже измученности. Ладно, будет мне угорать. Приглядываюсь в полумраке и замечаю, что она накрашена по-новому. И не как-нибудь, а при полном параде. — Ты куда-то собралась? — Нет… — А для чего такой раскрас? Смотрит честными глазами. — Просто интересно, — уточняю. Поджимает напомаженные губы. Тени и тушь наполовину маскируют смятение. — Захотелось. Хвала всем созвездиям. Она говорит. Вижу, как её напряжённые плечи немного расслабляются, но потом зажим опять возвращается в них. Перехожу в наступление. — Когда ты очнулась, врачи не сказали тебе о твоей амнезии? Ты понимаешь, что часть твоей жизни забыта? Её грудь завздымалась чуть чаще. — Говорили что-то. — Ты не поверила им? — Нет. Но сейчас, кажется, начинаю верить. Я не помню, что, но чувствую, что правда что-то забыла. Полминуты думает, рассматривая обстановку вокруг. Или ища, что ещё стащить? — И место это уже не такое чужое, — прибавляет. Почти неслышно. Неужели, коммуникация состоялась. А между тем дело к ужину. И наверняка она уже уничтожила наворованную с утра еду. Поднимаюсь и встаю напротив. — Есть хочешь? — спрашиваю. Её глаза аж загорелись. Как мало нужно для счастья. — Тут особо ничего нет. Пошли, возьмём что-нибудь.

***

Осень — не успеваешь дождаться вечера, как уже темень. Какая-то рвань волочётся над крышами. Облака, то есть. Того и гляди, опять начнут плеваться. Уж на что люблю осень, но не такую. Люблю, когда листья красные и жара перестаёт высасывать соки из всего, до чего дотянется, а тут ни листьев, ни приятной прохладной солнечности. И промозгло. Руж идёт вплотную ко мне. Кажется, она начинает оттаивать. Или близка к тому. Чувствую, в каком она смятении, сама не знает, чему верить, и как стремится скрыть это своё состояние, умело изображая полную непринуждённость. За меня не держится. Прямая, как аршин. Вспоминаю, как сам носился по всему миру, пытаясь понять, кто пудрит мне мозги: Блэк Дум, G.U.N., в своё время профессор или вся эта разноцветная компания, — готовый сойти с ума, прикончить всех и с ними себя, уставший от правды и лжи, полный злости и горя. Но выбрался же я оттуда. И не так уж недавно. Даже перестал думать об этом. Настоящее приобрело какие-то черты, и прошлое отошло на второй план. Она же и помогала мне мозги на место поставить. Будто для неё это было важно. И вот результат: сейчас я иду по улице, как нормальные люди, и никому дела нет, что я пришелец, чудовище, нелюдим и вообще из-за меня чуть планету не разнесло. Дважды. К слову, из своей старой жизни, до первой неудавшейся смерти, я всё ещё помню не всё. Но мне, в общем, нет дела, потому гораздо удобнее во время ходьбы смотреть впереди себя, а не идти с вечно повернутой башкой. Может быть, чтобы Руж могла дальше жить в настоящем, не так уж и обязательно ей по крупицам собирать свою жизнь — в десять раз больше осколков, чем оставалось от меня. Построим новую. Или нет? Это я пришёл с пустыми руками, как оборванец, и начал с нуля. А у Руж не ноль… Зараза, не знаю я, что делать. Ненавижу думать, но вечно возвращаюсь к этому изнуряющему занятию. Руж сначала задумчиво смотрит на полки, но потом всё же что-то выбирает. По выходе замечаю, что она потихоньку озирается, как бы надеясь увидеть или, скорее, не увидеть кого-то в толпе. И чутко поводит ушами. Может быть, это детская привычка из того дурного общества, а может, привычка из недавней жизни — не пересекаться на улице с клиентами, чтобы не здороваться, не объяснять, не отчитываться, когда она этого не хочет. Помню, как раньше она заставляла нас сворачивать в какие-то переулки, чтобы не показываться им на глаза. Пробую придержать за плечи. Мышцы её спины мгновенно напрягаются, дальше некуда. И крылья поджимает. Этого жеста она явно не помнит. Для неё это не защита, а вторжение. Тьфу, ё-моё. До ушей вдруг доносится звонкий смех, рассыпающийся с самых небес. Я аж ёжусь. Принесла нелёгкая. У Руж тоже встрепенулись уши. Она оглядывается. Чуть не над самой головой проносится ярко-синяя молния, с неумолимой радостью сотрясающая воздух по поводу и без повода, чаще второе. — Салют, ребят! Ну вы выбрали погоду под ручку гулять! Следом за этим сгустком гиперактивности и бесшабашности несётся в воздухе Майлз. Тоже бросает своё: «Ой, приветик!» — и впечатляюще быстро исчезает дальше. Руж застывает в изумлении и какое-то время смотрит им вслед. — Это же этот… Я его знаю. Так. Вот тут уже моя очередь застыть в изумлении. Нихрена себе! Вот это удар под дых похуже всех прочих. Его она знает, блин! А от меня по углам шарахается! Охренеть. Я даже чуть смеяться не начинаю. Какое-то нелепое кретинское чувство ненадолго сдвигает мне крышу. И неожиданно становится жарко лицу. Зараза, я аж покраснел. Отчего именно — не понял. — Значит, его ты знаешь, да? Как мог старался, чтобы это не прозвучало, как угроза. Она наконец посмотрела мне в глаза. И отпрянула. Слегка, почти незаметно — но я замечаю. Моргает. Чуть хмурится, отворачивается, глядит куда-то сквозь действительность. И не отвечает ничего. Может, я переборщил… Тускло-сизое рваньё выпускает на небо раскоканную луну. Белые волосы моей союзницы блестят теперь тем же светом; и сознание её в тех же осколках, что ночное светило. И обе пострадали по какой-то случайности, стали жертвами чужой войны. И сам я, вроде, один из них, нет? Около блестит что-то, для других сливающееся со звёздами. Арк. Славный старый дом, колыбель моей смерти. Хорошо, что меня больше не накрывает каждый раз от этой картины. Так только, кольнёт и отпустит. Даже радостно. — Сколько звёзд… — слышу голос союзницы. — Как бриллианты. Где-то я это слышал… Хотя кто не согласится. Ведь правда, как бриллианты. — Шедоу? Поворачиваюсь к ней и киваю, мол, в чём дело. А она смотрит на небо, как в зеркало, удивлённо и очарованно. — …А что с луной?