5.

Гостиная вообще интересное место в этом доме. Чего здесь только нет. Диван. Мягкий, но не до противности, так что спать или даже просто сидеть на нём потрясающе. И напротив ещё один такой же. Окна чуть не во всю стену, хотя зашторенные. Люстра, что понятно, блестит и переливается. Но не громоздкая. Хоть не возникает мысли, что рухнет на голову посреди ночи. Часть стены состоит из шкафа. Возможно, есть отдельное название, но шкаф он и есть шкаф. На виду из всего его содержимого только алкоголь за стеклом. Вино, виски, ещё какой-то дорогущий спирт. И фужеры. Если Руж принимает каких-нибудь сделочных клиентов дома, то наверняка умеет задобрить их этим разнообразием дурманящих жидкостей. Надеюсь, только ими. А может, это они к ней подлизываются с их помощью, и это всё надарено. Пару раз было дело, и меня заносило с ней в бары: то здесь на Земле, то хрен знает куда на какой-то астероид — везде, короче, найдутся желающие выпить, даже в космосе. Люди, как я понимаю, любят в алкоголе ощущение наступающего расслабления — или слабоумия, кому как везёт. Я либо всегда недобирал, либо в очередной раз на меня не действует никакая отрава, но перемен в настроении со мной как-то не случалось. Хотя вкус иной раз правда хорош. По прочим стенам картины и фотографии, плюс с некими изысканиями развешанные полки, а на полках дизайнерски расставленная мелочь, ароматизаторы. Зеркала. Торшеры. Чёрт знает что, чего только нет. Наконец, пол. Просто в меру мягкий ковёр поверх ламината. В общем, уютнее некуда. По сравнению с этим мой дом и правда просто пыльная коробка. Руж сейчас в своей комнате, менее просторной, но не менее приятно обставленной, но светлее, бежевее и немного проще. Весь минувший вечер пытался объяснить ей, что же такое случилось с луной — ещё б я сам нормально помнил. «Арк. Космическая колония. Вон там. Видишь?» «Арк?..» Помню, устало держала голову, надеясь, что это поможет мозгам не закипеть. «Это было достаточно давно. Ты, я и док. Каждый пытался перехитрить другого, а в результате — да, досталось Луне». Стараюсь не мучить её избытком событий. Довольно и того, что вслепую, в непроглядном тумане, в темноте она разрешает мне вести её, и она движется за моими словами на ощупь. Если подумать, это уже — кошмар, как много. Называю имена. Большая часть их вызывают в её сознании размытые пятна либо совсем ничего, но никак не адекватные образы. На кого-то обращает чуть больше напряжённого внимания. Зато по мере разговора она всё осмысленней смотрит на меня. Не помнит, не понимает, но уже убеждена, что знала и напрочь забыла. Вырванная страница утеряна, но она разглядела, что страница была и что она вырвана. «…Ты нашла меня позже. Целая история, но уже другая. Тогда же Омегу». «Омега…» Как мантру шепчет эти имена, хватается за них, соскальзывает и падает. Замечаю, что она уже зевает, и решаю остальное выдать в другой раз. Порционно. …Таращусь с дивана в потолок. Уличные фонари протянули по нему длинные тонкие бело-голубые полосы, но светлее от этого не становится. Не укладывается в голове, насколько она сейчас уязвима. После пары глав оставляю на стоящем возле столике книгу, прихваченную из дома. Раньше это наверняка было бы что-то о боевых искусствах, но сейчас больше тянет на историю. С другой стороны, что с того? — исследуя запутанную и нелепую историю человечества, я не могу разобраться в истории одной единственной жизни, и это не считая моей собственной. Решаю прикорнуть. Чуткий сон нарушает возня за стеной. Потом щелчки выключателей. И снова возня. Ладно, не моё дело. Вроде сплю. Потом забытьё снова рассеивается. Одинаковые щелчки, уже другие, и повторяются: снова, и снова, и снова, и… Это начинает настораживать. Выхожу. Стучусь. — Всё в порядке? — Да. Зайди, если хочешь. …Долбануться. Сутки. Только сутки назад пыталась слиться с потолком, чтобы я её не трогал. Захожу. Шкафчики и тумбочки разворошены. Стол в драгоценностях, аккуратно разложенных и наверняка тщательно рассмотренных. С ума сойти, сколько мелких блестящих крошек. Не потерять их — уже талант. Хотя есть ребята и покрупнее. Тысячи разноцветных осколочных отражений призрачными отблесками разбросались по всему вокруг. Даже по мне скользят, как звёзды по небу, как северное сияние. Не удерживаюсь и оглядываюсь — грех не залюбоваться. Руж подтягивает короткие перчатки. В руках у неё замечаю шкатулку с инкрустацией. На лице, груди, плечах, самих перчатках — те же многочисленные цветные зайчики. В уставших глазах как свет средневековых витражей. Сидя за столом, она старательно подбирает код к замку. Вот что щёлкало. — Чего не спишь? — произношу я самое банальное, что мог придумать. Опираюсь о стол ногами. На секунду замирает. — Не знаю. Так, сны плохие. Продолжает вращать цифры замка. — Некоторые даже помню, откуда у меня, — дополняет, не делая перехода от темы к теме. Отрывается от взлома и вынимает из всей этой сокровищницы тёмно-красный камешек. Рядом второй, примерно такой же. — Рубины. Там было очень тепло. Где я нашла их. Далеко где-то… Она говорит спокойно и даже отрешённо. Я, наверное, никогда не привыкну. Вдруг заглядывает мне в глаза, пару секунд точно стараясь запомнить их, потом снова обращает взор к рубинам. Тогда в уголке её рта появляется загадочная усмешка. Замечаю на столе неподписанную тетрадь. — Дневник, по-моему, — отвечает раньше, чем я решаю спросить. — Первая запись очень давняя. Я тогда только оказалась здесь, вроде. — Читала его? Мотает головой. — Не хочу. Полурадостно, полураздражённо выдыхает, когда замок начинает поддаваться, но не открывается. Откидывается на спинку красивого стула. — Мне страшно, что я вспомню что-то, что хотела забыть. Может быть, потом… Молчу недолго. Но думаю, раз такое дело, пора говорить. — А Диаман — это где? Руж мрачнеет. — Лютеция. На западе. Откуда у меня такой вопрос — вообще безразлично. Или смотрела мне в экран, пока я искал. Молчим оба. Может, зря я… — Когда увидела, какой теперь год, сначала не поверила. Потом… приняла, что всё, что было там, теперь далеко и давно закончилось. Не помню, как. Но вспоминать не хочу. Щёлк, щёлк, щёлк. Чудо. Замок поддаётся. В шкатулке что-то блеснуло золотистым светом. Руж вздрагивает, выпрямляется и захлопывает крышку. Опущенные крылья подтягиваются к спине. Отворачивается от меня, опять приподнимает крышку и смотрит на найденное сокровище, нарочно закрывая его от меня собой и ещё крыльями сверху. Что ж там за криминал такой… — Руж? Она жмурится, хмурится, выравнивает дыхание и делает всё, что обычно делают при головной боли. Я подаюсь к ней. Прижимает шкатулку к себе. — Ты чего? Тебе не плохо? Оборачивается на меня. В глазах такой ужас и шок, будто инопланетянина увидела. Нет, по фактам, конечно, но дело явно не в этом. Опять смотрит на непонятное сокровище. А потом — на мои руки. Рефлекторно поправляю перчатки. Ей будто бы жаль развенчивать моё трогательное неведение познанием жестокой истины. Но она наконец позволяет мне разглядеть найденное. Тут моё недоумение только возрастает, и я тоже начинаю таращиться то на раскрытую шкатулку, то на свои руки, но в конце концов смотрю на неё вопросительно. — Откуда? — решаю разродиться. — Мы думали, ты умер… — проводит пальцами по гладкой, чуть потёртой позолоченной поверхности. Голос странно изменился. — Он тогда отдал мне его… — Кто? Думает секунду, будто уверяясь, что не ошибается. — Соник. Что-то я пропустил, пока был мёртв. Ну, ничего, бывает. — А второй? — Не знаю. Он, кажется, забрал его. Забрал. Надо же, не сумев вынуть из космоса меня, он умудрился вытащить оттуда мои лимитеры, из-за которых я, в общем-то, и помер. И теперь один из них сейчас не где-нибудь, а у Соника. А другой отдал не кому-нибудь, а Руж. И что вообще важно — отдал. Счёл нас союзниками. Благородно. Пусть дальше думает, что я ничего не знаю. Странно, что он до сих пор не нашёл случая сказать об этом. Они оба. Зато она из всего, что было с ней и со мной, из всех страниц вспомнила только, как я выпилился. Класс. — Моя смерть так тебя потрясла? — звучу недоверчиво. — Шутишь?.. — ещё недоверчивей. Смотрит на меня, явно давая понять, как глуп мой вопрос. В том смысле, что очевидный факт не должен быть для меня открытием. Но это не очевидный факт. Мы не были нужны друг другу тогда, мы были никем, ничего не значили. Но я же вытащил её тогда с острова? Раньше, чем понял, зачем, если вообще понял. Да и Руж, в общем, не бессердечна, чтобы без чувств наблюдать за чем-то вроде того… Я уверен, здесь уместно говорить лишь о простой человечности. И всё же меня кто-то оплакивал. Старый лимитер отличается от нынешних. Изменились вместе со мной. На Руж легла тяжёлая задумчивость. — Не грузись, — говорю. — Всё позади. Я вот жив, на свою голову. Ты жива. Что ещё нужно. — Что ты чувствовал, когда вернулся? Как я выжил — видимо, не такой важный вопрос. Что я чувствовал… Хрен его знает, я вообще не слишком часто об этом думаю. — Не знаю. Мне же тогда отшибло память начисто. Но вряд ли что-то важное. Руж рассеянно кивает. Кошусь на неоткрытый дневник. Вычитать его самому, чтобы знать, от чего беречь её голову? Нужен он нам вообще? Нет, сейчас ей лучше лечь. Мой телефон начинает орать. Нашёл время. Кому я сдался посреди ночи? Снимаю трубку.

***

Возвращаюсь в комнату уже без прежнего философического спокойствия, насколько его во мне было. На востоке страны какая-то страшная террористическая перестрелка. И «подробности на месте», конечно. Сообщаю Руж, что собираюсь уматывать надирать кому-то зад, как она вскакивает и останавливает меня. — Я пойду с тобой. Две минуты. И реально за две минуты, которые я провожу уже в прихожей, она успевает запрятать всё своё злато-серебро прочь и даже переодеться во что-то тёмное. На ходу подкрашивая губы, отчитывается о своей готовности. Как, оказывается, быстро она умеет собираться, если очень нужно. Достаю из колючек зелёный изумруд. Как я с ним сроднился за всё время, даже удивительно. Руж влюблённо ловит каждую искру его блеска. — Блеск изумруда, огранка алмаза… Странно. Неужели не помнит изумрудов? — Хаос?.. Шёпотом, полувопросительно. Нет, Руж не могла забыть. Это же драгоценность. Её специализация.