Больше не проклятие

      Нет, они же все предусмотрели, все-все предусмотрели, они не могли так просто взять и облажаться, не могли!       Эта мысль рваными помехами мелькает в мозгу Джинкс, заставляя ее царапать такими же яркими накрашенными ногтями обивку дивана и тихо скулить. В лаборатории Синджеда — единственном безопасном месте — больше не обманчиво тихо: стены то и дело содрогаются, за ними разносятся приглушенные звуки взрывов и крики. Джинкс не в силах понять, что именно там вопят и — а вот это гораздо страшнее — кто именно. Ведь если с папой что-то случится… или уже случилось…       — Ты бесполезная, Джинкс. Такая жалкая, ничуть не изменилась с десяти лет.       — Ты всегда все ломаешь. Никчемная, мелкая идиотка, от тебя одни проблемы.       — Ты — мое проклятие! Это ты убила Вандера, Майло и Клаггора!       «Да нет, черт возьми, замолчите!»       Папа всегда знал, что делать, всегда был на шаг впереди этих идиотов-химбаронов, а сегодня они взяли и перехитрили их! Зашли с козырей, подослав киллеров прямо в «Последнюю каплю», еще и окружили ее, как зверей на охоте.       Зверей. Словно они чертова шайка оборванных койотов, а не правители Зауна.       Синджед сидит в углу и кажется поразительно спокойным. А Джинкс корежит так, что фиолетовые отблески от флакончиков с Мерцанием, разрезающие полутьму, начинают жить в ее глазах собственной жизнью: тоненькие линии собираются в насмехающиеся ужасные фигуры монстров из детских страшилок. Когда-то от них ее спасала Вай. Потом — папа. Сейчас больше некому.       — Малышка. — Джинкс не сразу понимает, что обращаются к ней. Она вздрагивает, очнувшись от кошмара наяву, и переводит взгляд на Синджеда. — Ты ведь хочешь помочь Силко, да?       Помедлив, Джинкс кивает.       Хочет. Но не может. Точнее, не позволит. Она больше не позволит себе разрушить то, что осталось от ее семьи.       — Я не смогу.       Синджед улыбается — странно мягко и понимающе для того, кто проводит сомнительные эксперименты над людьми.       — Возможно, именно поэтому ты и сможешь. Знаешь, я тут готовлю один проект… Впрочем, потом ты и сама все узнаешь. Если все пройдет удачно, вы обязательно встретитесь с моей дочкой. Думаю, будь тебе все еще десять, вы бы подружились. Я вижу, как ты хочешь помочь. Как и я хочу помочь своей малышке. А самая необходимая помочь никогда не спрашивает разрешения. Держи, ты как-то оставила тут парочку своих бомб.       Джинкс протяжно выдыхает через нос, беря из рук дока разрисованную бомбу-обезьянку. Как иронично, мать твою, ведь именно ей она когда-то убила почти всю свою старую семью.       Внезапно возникшую тишину рассекает ободряющий голос папы — совсем, как в тот день, когда он узнал, что она умеет делать бомбы:       — У тебя все получится. Ты, черт возьми, гениальна, ты понимаешь это?       Ладно. Была не была, черт возьми!       Быстро выбравшись наружу благодаря сверхскорости Мерцания, Джинкс наконец среди всполохов огня, обугленных и развороченных кирпичей, которые теперь украшают внутренний двор «Последней капли», видит папу. Эти ублюдки химбароны окружили его, Севика валяется без сознания рядом. А с правой стороны так удачно виднеется уцелевшая стена, и расстояние приличное, по папе прилететь не должно, вот если бы только ее обрушить, только обрушить, она засыплет химбаронов…       — Папа! — Зажмурившись, Джинкс решается. И кидает бомбу. Бах!       Она не может заставить себя открыть глаза. Цветные неоновые линии под сомкнутыми веками трепещут, складываясь в очертания страшных монстров, только теперь они окружают не Вай, Вандера, Клаггора и Майло, а папу. Окровавленное тело Вандера, напичканного Мерцанием, кривым росчерком кинопленки сменяется на изрешеченного пулями и засыпанного обломками папу. Но криков ведь не было, так? Точнее, его криков. Она бы их узнала, правда? Правда-правда-правда?       «Только вот в прошлый раз ты тоже ничьих криков не услышала».       Джинкс ожидает услышать-увидеть что угодно: тягуче-обвиняющий голос Вай, проступающий на обратной стороне сомкнутых век ядовито-зеленой кислотой, красно-угрожающие оскорбления Майло, на худой конец — скорбно-разочарованный сине-лиловый укор Вандера. Но вместо кучи чужих голосов она наконец-то слышит лишь один-единственный — свой. Свой голос в бесконечно-тянущейся черной тишине.       — Джинкс!       Она распахивает глаза, чувствуя запах пороха, и ее резко ставят на ноги, притягивая к себе, знакомые до брызнувших из-под век слез суховатые родные руки.       Папа.       Это действительно он: немного помятый, в порванном и испачканном кровью («Это не моя, не беспокойся») костюме, но зато — живой. Не обращая внимание на кровь, Джинкс утыкается носом в его жилет и стискивает изо всех сил, которые вкладывает в свои тонкие руки.       — Ты живой, — шепчет она, еще не в силах поверить. — Я-я-я не собиралась тебя ослушаться, просто не могла сидеть без дела, потому что ты бы точно не смог, потому что не могла…       «Допустить, чтобы ты умер. Как Вандер, как… другие».       — Эй-эй, — Джинкс гладят по длинным косам, — я не сержусь на тебя. Ты спасла меня, ты защитила меня, Джинкс! А теперь давай-ка поскорее убираться с поля боя и подумывать, как бы нам все здесь восстановить, а?