Глава 11. Мне нужна ваша помощь

Гермиона спешила в кабинет МакГонагалл. Едва мадам Помфри сжалилась достаточно, чтобы отпустить ее, она устремилась к своему настоящему декану. Ей больше не у кого спросить, не с кем поговорить или попросить совета. Единственным человеком во всем Хогвартсе, кто мог хоть как-то ей помочь, была Минерва, вот только Гермиона решила ничего ей не рассказывать. Это может быть слишком опасно. Еще рано. Она пересекла двор трансфигурации, оглядываясь по сторонам. В любой момент Гермиона ожидала увидеть Монтегю со своей компанией почти-Пожирателей, а тот совершенно точно был опасным как для Курат, так и для Грейнджер. Гриффиндорка встала перед старыми дверьми кабинета профессора, прочистив горло, прежде чем постучаться. Привычка, преследовавшая ее с первого курса, никуда не делась. — Войдите, — послышался голос МакГонагалл. Гермиона еще раз посмотрела по сторонам, прежде чем рывком раскрыть дверь, быстренько шмыгнув внутрь. Кабинет МакГонагалл практически не изменился — тот же герб льва на весь потолок. Огромный преподавательский стол, вечно заваленный бумагами, позади которого располагалось окно — от пола до потолка. Вдоль стен по бокам растянулись книжные полки, тома на которых были аккуратно выложены в алфавитном порядке. Разве что цветов стало поменьше — в дальнем углу красовался одинокий фикус, колышущийся от несуществующего сквозняка. — Мисс Курат? — лицо профессора редко содержало в себе эмоции. Зачастую это был жест нетерпения, выраженный в поджатых губах, или укора, так явно читающегося во взгляде. Но сейчас обе брови декана подскочили вверх, а МакГонагалл немного наклонила голову, чтобы рассмотреть ее поверх очков. — Добрый день, профессор, — Гермиона слабо улыбнулась, но увидев в глазах декана ледяную стену, быстро стерла эмоции со своего лица. — Можно к вам? — Вы уже у меня, мисс Курат, если этот вопрос задан вами буквально. Гермиона знала этот тон. Так профессор говорила, когда не была настроена вести диалог. Примерно так она говорит со Снейпом или задает вопросы слизеринцам. И оказаться в их числе было для Гермионы подобно болезненной пощечине. Стоять вот так в кабинете родного декана, женщины, которая всегда защищала их и беспокоилась всем сердцем, было невыносимо. Она первая обратила внимание на Гермиону, с такой непривычной для нее теплой улыбкой вручая значок старосты в прошлом году. В ее глазах Грейнджер всегда искала поддержку, ее осуждения опасалась больше, чем возможности получить самое суровое наказание. МакГонагалл была ее проводником в мир магии и волшебства. Мерлин, да Гермиона была готова называть ее своей второй матерью… А сейчас в глазах этого бесконечно дорогого человека царил леденящий холод. Колкий, но спокойный. Равнодушный, что причиняло ничуть не меньше боли, чем если бы она просто выставила ее из кабинета. Слова застряли где-то на подходе, не имея возможности вырваться наружу. Гермиона была готова заплакать, как маленькая девочка. Как тогда, на втором курсе, когда ее впервые назвали грязнокровкой, и именно Минерва провела с ней весь вечер, рассказывая разные истории про Хогвартс. Совершенно бессмысленные, но так необходимые Грейнджер в тот день. — Мне нужна помощь, профессор. Повисшая тишина давила на виски. МакГонагалл неотрывно смотрела на Гермиону несколько секунд, прежде чем ответить: — Смотря какая помощь, мисс Курат. — Что, если, — Гермиона медленно подошла к столу профессора, поближе к тому самому красному креслу, которое она так хорошо помнила. — Если есть некий темный артефакт, он… Он очень нужен, чтобы… Чтобы изменить некоторые вещи, профессор. — Присядьте, — велела МакГонагалл. Гермиона с некоторой долей облегчения упала в знакомое кресло. Даже сейчас оно по-прежнему было ей родным. — И этот артефакт спасает жизнь тому, кто его носит, но… Но он очень стар и восприимчив к определенной магии, и, когда волшебник ее использует, он разрушается. И такое ощущение, что разрушается вместе со своим носителем. МакГонагалл свела брови, впившись проницательным взглядом в Гермиону. Ей всегда казалось, что когда профессор смотрит так, то она видит ее насквозь. Это было настолько неуютно, что она поерзала в кресле. — Темные артефакты не спасают жизни, мисс Курат, — выдохнула МакГонагалл. — И вряд ли способны что-то изменить в лучшую сторону. Что касательно того, о чем говорите вы, то почему бы просто не перестать использовать эту магию? Полагаю, настолько же темную, насколько и сам артефакт. — Представим, что волшебник не может ее не использовать. Почему это вообще происходит? В смысле, разрушение артефакта. — Мисс Курат, зачем он вообще вам нужен? — Простите, профессор, это личное, — опустила голову Гермиона. Она не могла позволить себе подвести МакГонагалл под удар. — Мне просто нужно кое-что исправить. — Что ж, — женщина глубоко вдохнула, неспешно продолжив: — старые артефакты таят в себе массу опасностей. Их магия и так нестабильна, а использование некоторых, как вы выразились, «определенных» заклинаний может разрушить их защиту окончательно. МакГонагалл бросила взгляд на один из пергаментов, лежавших на ее столе. Он был похож на образец, с которым сверяют другие работы. И Гермиона узнала на нем свой почерк. — Если он не связан с жизнью своего носителя, то едва ли это способно причинить вред волшебнику, — продолжила профессор, пока Грейнджер неотрывно смотрела на свою работу трехлетней давности. — А если связан? — задумчиво прошептала Гермиона. — Магия будет защищать законы, на которых работает, — подытожила профессор. Это могло стать отличным объяснением — почему Гермиона застыла, не в силах снять ужасное проклятие с Невилла или увидела чужого человека в отражении его глаз. Амулет пытается сохранить созданные им правила. Маска, которую Грейнджер примерила, стала отличным способом это сделать, так что каждый раз, как через ее холодную фарфоровую поверхность пыталась пробиться настоящая Гермиона — тот начинал сопротивляться. — С этим можно бороться? Ей нужно было знать наверняка. Догадка, витавшая в воздухе, была слишком призрачной. — Артефакт — не живое существо, мисс Курат, — покачала головой МакГонагалл. — Он создает магию, но управляет им волшебник. Иными словами, это скорее борьба с самим собой. — То есть… Он просто создает иллюзию выбора. Если есть нечто, за чем можно спрятать свои страхи, то мы сами будем интуитивно искать способ, как это сделать, — Гермиона уставилась на стол профессора невидящим взглядом, пока осознание постепенно врывалось в ее разум. — Он не меняет личность. Он вынуждает волшебника ее поменять. — Не меняет личность? — выгнула бровь МакГонагалл. — Просто задумалась, извините, — поспешила исправиться Гермиона, вставая с кресла. Она и так находится на грани провала. — Простите, профессор, мне уже пора. Гермиона в несколько широких шагов добралась до двери, уверенно потянув ее на себя, но голос МакГонагалл ее остановил: — Надеюсь, мисс Курат, оно того стоит? — Более чем, профессор, — на выдохе ответила Гермиона, юркнув наружу. Гермиона поначалу двинулась в гостиную Гриффиндора. Она даже усмехнулась этой мысли: было бы забавно, если они оставили пароль прежним, и ей удастся попасть внутрь. Выражения их лиц наверняка останутся фееричным воспоминанием в голове Гермионы. Жаль, что последним. Ответы МакГонагалл и радовали, и угнетали одновременно. Амулет не пытается захватить ее сознание, он не разрушает ее память, она все это делает сама в попытке защитить себя. Тот лишь создает нужные для этого условия. Он разливает перед ней ледяное болото, до невозможности вязкое, и пытливо наблюдает, пока Гермиона сама лезет в его глубины. И в этом заключается центр ее ужаса — во всем, что происходит, виновата она. Она добровольно закрыла глаза, чтобы не видеть мрачную дорогу, по которой идет, а потом удивляется, что та привела ее к насыщенной тьме. Ей придется бороться. Не прятаться за выдуманной личностью Аурелии, которая стачивает ее быстрее, чем любое проклятие, а кромсать Гермиону Грейнджер, пока еще что-то осталось. Надо бы только найти крестраж до того, как это «что-то» закончится. Гермиона уже спустилась в главный холл, намереваясь добраться до гостиной, закрывшись в спальне, чтобы провести остатки дня в одиночестве. Сегодня в Хогвартсе появится Беллатриса, и Гермионе нужно к этому морально подготовиться. — Где ты все время пропадаешь, Курат? — Мало кто мог отличаться столь недовольным тоном с первого слова. — Интересуешься моим временем? — криво улыбнулась Гермиона, останавливаясь перед лестницей, ведущей в подземелье. Малфой стоял у главных дверей школы. На нем был легкий длинный плащ черного цвета и кепка, вышедшая из моды маглов лет восемьдесят назад. — Пошли, — без лишних разговоров он протянул ей сверток из ткани угольного цвета, перевязанный атласной лентой. — Что это? — наморщила лоб Гермиона. — На улице холодно, а у нас нет времени, чтобы ты переодевалась в гостиной, — пояснил Малфой, буквально ткнув этой тканью в нее. — Это плащ, Курат. — С подарочной лентой? — усмехнулась она. — А как, по-твоему, он у меня оказался? — Малфой, не дождавшись, пока Гермиона примет плащ, кинул его ей в руки. Грейнджер едва удалось поймать сверток, пару раз неловко подкинув тот в воздух. — Ты думаешь, у меня в гардеробе есть женские плащи? Я его купил час назад, когда не нашел тебя в гостиной. А вещи всегда во что-то упаковывают, если ты не знала. — Ну… Спасибо. — Это не подарок, — фыркнул он. — Пошли, надо успеть до того, как моя тетушка приедет в Хогвартс. — Снова в Хогсмид? — Ты ведь можешь задавать вопросы на ходу? Гермиона недовольно сдула прядь волос, упавшую на лицо, и развернула сверток. Это был вполне обычный однотонный плащ, не считая того, что изнутри он был выполнен из мягкой шерсти. Достаточно было накинуть его на плечи, чтобы понять, что это наверняка не самая дешевая покупка — ткань сразу начала отдавать теплом. Они вышли из Хогвартса, когда Гермиона впервые в жизни могла позволить себе мысленно поблагодарить Малфоя. На улице накрапывал моросящий дождь, а поднимающийся временами ветер продувал до самых костей. Лицо быстро ощутило на себе холодные колючки, а волосы нехотя начали намокать, рискуя превратиться в пышный букет кудрей, как высохнут. — Ты никогда не носила плащи от Таттинга? — Малфой с недовольством зыркнул на нее. — Там капюшон есть, Курат. «Твилфитт и Таттинг» — Гермиона не просто никогда не носила хоть какие-то вещи из одного из самых дорогих бутиков магической Европы, она вообще ни разу в него не заходила. Они молча добрались до Визжащей хижины, что, казалось, постарела еще лет на десять за то недолгое время, что их тут не было. Пол скрипел еще сильнее, а двери требовали настолько нежного обращения, что висли на одной петле, стоило только схватиться за ручку. Малфой снял пальто, закатывая рукава на белоснежной рубашке. Омерзительная Метка сразу же бросилась в глаза — она источала из себя яд темной магии. Если даже один ее вид вызывал приступ тошноты, то что станет, когда Гермиона ощутит ее на коже? Нет, она не позволит этому случиться. Грейнджер найдет крестраж гораздо раньше. — Мы снова будем испытывать мои защитные чары? — легко бросила она, стягивая пальто с плеч. Зачарованная ткань оставалась абсолютно сухой, в отличие от волос, успевших промокнуть. — Нет, Курат, — Малфой пододвинул к себе единственный уцелевший стул с помощью магии, усаживаясь на него. — Темную магию. — Не думаю, что это хорошая идея… Сейчас Гермионе на самом деле было страшно. Что, если она снова потеряет сознание прямо здесь, находясь рядом с Малфоем. Никого, кто мог бы ей помочь, не было рядом, к тому же, слизеринец может заметить ее Амулет. Прикоснется к нему, и тогда… — Ты как-то несильна в хороших идеях. — Можно хотя бы иногда не колоться? — недовольным тоном пробурчала Гермиона, доставая волшебную палочку. — Что ты хочешь увидеть? Мне запустить в тебя Инкарцеро? — С учетом того, что в прошлый раз эти чары снял я, — надул щеки Малфой. — Нет, Курат, спасибо. Выберем что-нибудь попроще. — Адское пламя? — стоило некоторых сил говорить это серьезным тоном, наблюдая за его реакцией. Малфой насупился, с опаской смотря на нее. Он явно оценивал, как много шутки было в этом выражении, и, видимо, не найдя таковую, нахмурился еще сильнее. — Адское пламя? — медленно, даже с небольшой долей растерянности переспросил он. — В старом сарае? От волшебника, который от Инкарцеро впадает в ступор? — Не так много темных… — Империус, Курат, и это самое безопасное, — перебил ее Малфой, доставая свою волшебную палочку. Он наколдовал парочку защитных чар, которые больше оберегали хижину, нежели его самого. — Чтобы ты тут случайно все не спалила, — пояснил он. — Давай, пробуй. — В смысле, на тебе? — Гермиона в недоумении подняла бровь. Малфой театрально оглянулся, вызывая в ней новые волны раздражения. — Не обращай внимания, я просто жду, когда здесь пробежит крыса. — Тут есть крысы? — Ты знакома с таким понятием, как сарказм, Курат? — Я имею в виду помимо той, что сидит сейчас на стуле, напыщенно задрав нос, — огрызнулась Гермиона. Но ей совсем не хотелось применять Империус. Эта Темная магия хоть и была самой безобидной, но требовала проникнуть в его голову. Гермионе, во-первых, не хотелось изучать глубины его мрачного разума, хотя интерес к предмету «Малфой» был очень высок. А во-вторых, она не знала наверняка, что случится. Случится с ней, конечно же, потому что этот засранец все выдержит. Она нацелила на него палочку, не решаясь произнести запретные слова. Сердце начало биться громче, сотрясая своими ударами грудь. Гермиона закусила нижнюю губу, нервно переступив с ноги на ногу. — Сегодня тебя попросят применить чары посерьезнее, — его голос стал на пару градусов холоднее, а от былой насмешки не осталось следа. — Я бы не хотел, чтобы ты свалилась в обморок на виду у всех, опозорив меня. — Опозорив? — нервно хихикнула она. — Я твой типа тайный любовник. Хорошо, что на этих словах уголки его губ дрогнули, выдавая самую нелепую, идиотскую, лишенную права на существование шутку, которую Гермиона только слышала. Ее едва не передернуло. — Ты мой типа любовник, — поправила она, сделав акцент на правильном слове. — Разница в два раза больше Темного озера. Даже мысль была омерзительна. Настолько, что Гермионе пришлось делать глубокие вдохи, чтобы ее не начало тошнить. Небо снаружи, затянутое темными тучами, стало окончательно терять остатки света ослабевшего солнца. Вечер опускался слишком быстро, а тьма охотно протягивала свои лапы в сторону Хогвартса. — Курат, у нас нет времени, — Малфой тоже это заметил, наполняя голос требовательными нотками. — Ладно, хорошо, — Гермиона сделала еще несколько коротких вдохов, прежде чем снова направила на него палочку. Пальцы слегка подрагивали, а в горле пересохло, так что любой звук должен был сначала с боем продраться сквозь него, вызывая боль, а уже затем вырваться изо рта. Свойственная Гриффиндору смелость вежливо уступила место страху. — Империо. Она старалась. Гермиона сосредоточилась, заставляя голос звучать увереннее, прежде чем из ее палочки вырвалось маслянистое пятно магии, словно воздух танцевал над пламенем, и устремилось к Малфою. Он даже не шелохнулся. Гермиона была уверена, что правильно использовала заклинание. Ее мышцы сковал ледяной холодок, а опустошающий ветер внутри выл изо всех сил. Темные проклятия всегда давались ей сложно — они будто скребли по костям, навевая уныние похлеще любого дементора. Сама ее магия противилась им, с трудом перемещаясь по венам, чтобы нехотя воплотиться в это чудовищное нечто. Гермиона тяжело задышала, смахивая каплю пота, одиноко скатывающуюся с виска. Империус требовал, чтобы его постоянно поддерживали. Но Малфой продолжал смотреть на нее ничего не выражающим взглядом, вместо глуповатой улыбки, которая должна была растянуться по его лицу. Гермиона словно бросала камни в бетонную стену, надеясь, что крошечная трещина появится там раньше, чем у нее закончатся силы. Но она не намерена отступать. Если Малфой хочет проверить ее силы, то сегодня у него будет отличная возможность. Гермиона усилила давление, направляя потоки магии в его защитную дамбу. Они ударялись о крутую стену, хлестали по каменной кладке, вспениваясь и взмывая вверх, но Малфой не отступал. В те моменты, когда Гермионе казалось, что ее магия соприкасается с ним, она ощущала нечто необычное. Что-то скрытое под толстым слоем темной, колючей сути этого человека. Словно добираясь до мякоти, скрытой под грубой кожурой. Малфой низко хмыкнул. Его скулы напряглись, а руки сжались в кулаки. Она смогла добраться до него, подойти к этой странной загадке, стремясь заглянуть поглубже. Сейчас это было больно, наверняка так же больно, как и ему самому. Это чувство скрежетало внутри, превращаясь в горячие искры, будто она вытесывает безжизненный камень, внутри которого было что-то еще. Что-то… Совсем другое. Не похожее на Малфоя. Чужое, как казалось Гермионе, но скрытое слишком глубоко. Гермиона стиснула зубы, пока скулы не начали ныть от усталости. Рука, державшая палочку, раскачивалась в воздухе как маятник старинных часов, а колени задрожали. Но ей нельзя отступать, она должна добраться до него. Увидеть то, что скрывает Малфой, чтобы… Чтобы что? Зачем ей это нужно? Зачем раскрывать человека, злость к которому питает ее прямо сейчас? Чувства, которые, как она себе обещала, однажды помогут все исправить. Гермиона начала падать во тьму. Она наступала по краям, сужая зрение до его лица, которое окончательно потеряло цвет. Грейнджер качнулась на ногах, не в силах больше сдерживать свое внутреннее сопротивление. Где-то глубоко в ней все еще горел тот самый огонек, который из последних сил уворачивался от капель темной магии, пытавшейся его затушить. — Курат? — голос Малфоя разносился словно со дна глубокого озера. Его очертания плыли перед глазами, постепенно уступая место тьме. Она тяжело выдохнула, выпуская вместе с остатками воздуха крохи сил, что все еще бились в ней, и повалилась вперед. Гермиона не слышала, как Малфой подскочил, хватая ее непослушное тело. Как склонился вместе с ней, удерживая ее над покрытым пылью полом хижины. — Курат? Ты слышишь меня? — Почему его голос звучал так обеспокоенно? — Аурелия! В окутавшей ее леденящей тьме его руки были теплыми. Слишком теплыми, чтобы принадлежать Малфою. В этом бесконечном одиночестве его слова были подобны маяку, не давая ей провалиться глубже. Гермиона тяжело дышала, пока сердце отстукивало неровный ритм. — Фините! — палочка Малфоя коснулась груди Гермионы, постепенно разнося тепло по телу. И внезапно стало необычайно тихо. Не было даже звона в ушах, ничего, будто кто-то выключил звук. Гермиона лежала на полу, поддерживаемая Малфоем, который смотрел на нее. Его лицо было так близко, что в нос бил приятный аромат чая с мятой. Теплое дыхание притягивало кровь, выступающую розовыми пятнами на щеках. Она раскрыла глаза шире, медленно возвращаясь обратно. И как только голова очистилась достаточно, чтобы понимать происходящее, Гермиона резко отпрянула от него, неловко поднимаясь на ноги. — Извини, — ее голос натужно разрезал тишину. — Мне надо было остановиться. — Что с тобой не так? — Малфой не был зол, но все равно звучал неприветливо. — Какого черта происходит?! — Я говорила, — сипела она в ответ, уперевшись руками в стену, чтобы стоять на ногах, молящих дать им передышку, — что никогда не использовала эту магию так. — Твои родители служат Темному лорду, а ты не использовала эту магию?! Ты, блядь, приемная? — Не говори со мной, — пауза, пока это слово не обретет достаточно силы, чтобы быть произнесенным вслух, — как с грязнокровкой. Но это подействовало. Малфой покачал головой, поднимаясь с пола. Он дважды взмахнул палочкой, чтобы очистить себя и Гермиону от крупных следов пыли и грязи, размазавшихся по одежде. — Я не знаю, как ты переживешь этот вечер, Курат, — Малфой подошел к двери хижины, раскрывая ее нараспашку. — Завтра тебе будет очень плохо. Если забыть на минуту, что ты просила меня не выражаться в присутствии своего величества, завтра будет пиздец как плохо, — и он вышел на улицу, где темные тучи уступили место заходящему солнцу с тускло-оранжевым отблеском.

***

Небольшие лужи на тропинке до Хогвартса блестели в лучах солнца. Намокшая земля чавкала под ногами, обильно пачкая собой его туфли, пока Малфой шел чуть впереди. Он не повернулся ни разу с тех пор, как Гермиона его догнала, предпочитая сохранять напряженную тишину. Да и она не знала, что ему сказать. Как с ним заговорить после того, что случилось. Но больше всего она не понимала, что чувствовала в тот момент. Она мотнула головой, пытаясь выкинуть это из нее. Глупо было пытаться рассмотреть в нем что-то хорошее. Идиотская затея — забраться в разум того, кто являлся обычной целью. Безэмоциональной задачей, напротив которой надо было поставить галочку, когда придет время. Но это так сильно вцепилось в нее, что приходилось отдирать вместе с частичкой себя же. Они дошли до ворот, где их уже ждал Корбан. И Монтегю. Эти двое обменивались репликами, разбавляя их своим лающим смехом. — Опять развлекался, Малфой? — агрессивно спросил Монтегю, прислоняясь к воротам. Он задержал взгляд на Гермионе, скривив губы. — Плоховато выглядишь, Курат. Чем это вы там таким занимались? Гермиона подняла на него глаза, до этого неотрывно рассматривающие влажную землю под ногами. Наверное, в ее взгляде читалось презрение. Возможно, она позволила светиться злости, скопившейся внутри, но Монтегю непонимающе свел брови, поджав губы. И едва он раскрыл свой рот, чтобы из него снова хлынул поток грязи, как Малфой схватил Гермиону за руку, притягивая к себе. Он наклонился, оставляя медленный поцелуй у нее под виском. Его губы были горячими, словно тот поднес к коже остывающие угли. Недостаточно, чтобы опалить, но более чем, чтобы разнести жар по телу. — Не твое дело, Монтегю, — насмешливо ответил Малфой, пока Гермиона стояла в глубоком оцепенении. Слизеринец не собирался ее выпускать, ожидая, пока Корбан заставит ворота открыться. Ему понадобилось всего-то четыре взмаха палочкой. Они зашли на территорию Хогвартса, направляясь по главной дороге в замок. Гермиона хотела было ускорить шаг, но Малфой придержал ее, притягивая к себе. — Сыграй до конца, Курат, — шепнул он, раскрывая перед ней тяжелые дубовые двери замка. — Это ужасно, — выдавила из себя Гермиона отстраняясь от него, едва они вошли в школу. Место, на котором минуту назад были его губы, горело, требуя немедленно смыть с себя любые следы. Гермиона только что шла в обнимку с Малфоем. Человеком, который делал все возможное, чтобы каждый ее день в Хогвартсе был ужасным. — Как скажешь, — бросил он, быстрым шагом направляясь в гостиную. Гермиона боролась с мыслью, что слишком резка с ним. Да, это все тот же Драко Малфой, которого она так хорошо знала со школы, но сейчас он не заслуживал к себе такого отношения. По крайней мере, если исключить его вину в смерти Дамблдора и начале этой магической войны. Не от Аурелии Курат. — Черт, — шепнула себе под нос Гермиона, бросаясь за ним. Она догнала его, когда тайный проход в стене разъехался, пуская слизеринца внутрь. — Малфой, — окликнула его Гермиона, продолжив, не дожидаясь его реакции: — Я не хотела тебя обидеть. Просто эта роль… меня смущает. — Угу, — промычал он, даже не поворачивая головы в его сторону. — В общем, — она мялась, не решаясь произнести это вслух, — я хотела извиниться. — Хотела? — Малфой, наконец, развернулся к ней, слегка приподняв брови. Словно подталкивал ее к правильному ответу. Засранец. — То есть, ты передумала или… — Нет, просто… — Этого слова нет в твоем словаре? Можешь сказать на румынском, я не расстроюсь. Гермиона вмиг потеряла свою нерешительность. Она скрестила руки на груди, нарочито медленно моргнув, чтобы он смог ощутить всю злость, что прямо сейчас вызывает. — Прежде чем я скажу, что ты невыносимый, напыщенный… — Аурелия, — Дафна показалась в гостиной, прерывая ее на полуслове. Она подошла к Гермионе, хватая ее за руку. — Идем, там у тебя целый стол писем. — Писем? — Грейнджер в удивлении наморщила лоб, но все же последовала за Гринграсс. — Да, от твоих родителей. Точно. Они ведь обещали писать ей каждую субботу. Поведение Дафны было странным, с учетом того, что на столе лежало, максимум, одно письмо, которое она пропустила, покинув Большой зал раньше прихода почты. К тому же, она спешно тянула за собой Гермиону, стараясь отвести ее как можно дальше от Малфоя. Гринграсс слишком суетилась, продолжая подталкивать Гермиону, даже когда они миновали гостиную. — Что с тобой? — прошептала Грейнджер. — Не говори так с ним, — Дафна была слишком серьезна для того, кто проучился с Малфоем шесть лет. Лицо слизеринки напряглось, словно пытаясь сохранить болезненные секреты, а слова Монтегю гремели в голове Гермионы. Он — изгой, даже среди слизеринцев. Тайна об этом опасно манила, угрожая разрушить тот хрупкий образ, что успел зародиться в голове. Образ, в котором Малфой был просто напуганным мальчишкой, вынужденным совершать ужасные поступки. И сейчас Гермиона, казалось, начала его понимать. Сейчас… — Когда-то он был любимчиком Темного лорда, — шепотом продолжила Дафна, оглянувшись, чтобы убедиться, что ничьи уши не могут уловить эти слова. — В самом начале учебного года он привел сюда одного из членов Ордена Феникса, так называет себя Сопротивление новой магической Англии. И Малфой… Малфой убил его. Это было подобно удару грома, после которого наступает абсолютная тишина. Ошеломительно сильно, чтобы остаться незамеченным или раствориться в хлещущем по земле дожде. Он убил кого-то из Ордена. Гермиона перечисляла в голове варианты из тех, кого не видела в последнее время на Гриммо. И хотя каждая мысль причиняла ей физическую боль, она пыталась подготовить себя к правде, чтобы та не разорвала ее на части, когда будет озвучена. Гермиона уставилась на дверь, ведущую в спальную для девочек. Старое дерево, покрытое небольшим слоем лака, слабо поблескивало перед глазами. Она изучала испещренную морщинами и маленькими трещинками поверхность, будто в этом был какой-то смысл, кроме как бессильная попытка спрятаться от услышанного. Проигнорировать его, сделав вид, что ничего никогда и не было. Странно, но ей было сложно это представить. Одно дело — отравляющая тело Метка на руке, пустые разговоры о чистоте крови и своем надуманном величии, но убийство — это нечто за гранью даже самого извращенного добра. Не смерть в сражении, не попытка защитить свою жизнь, пускай и сторона, на которой ты борешься, и без того воплощает в себе все самое худшее. Убийство человека, который не может себя защитить. — Ты… это видела? — Слабая попытка оправдать его. Гермиона даже себе не могла объяснить — зачем, но слабый голос внутри просил об этом. — Нет, — Дафна мотнула головой, с легким скрипом открывая дверь в спальную. — Но так сказал Кэрроу. Да и Малфой, он… Не отрицал. — Поэтому его все избегают? — Послушай, Аурелия, — Гринграсс зашла в спальню вместе с Гермионой, закрыв за собой дверь. — Это сейчас он ведет себя нормально, если так можно сказать, но была бы ты тут чуть раньше… Он делает все, что ему прикажет Темный лорд. Из-за него мы ходим на эти собрания в Большом зале. У Лавгуд до сих пор шрамы остались после очередного наказания. — Лу… — Луна — едва не вырвалось у Гермионы. — Лавгуд? Что за наказание? — Я бы не хотела об этом говорить. Но… будь с ним осторожна. Дафна опустила взгляд, а затем молча вышла из спальни, оставляя Гермиону одну в тревожной тишине. Грейнджер направилась к своей прикроватной тумбочке, схватив единственное письмо, отправленное родителями Аурелии. Она быстро сняла печать, доставая бумажный сверток, и начала бегать глазами по тексту. Было ли ей интересно то, что пишут ее «родители»? Вовсе нет, но сейчас это был неплохой способ отвлечься. У Аурелии тоже был кот. Стефан писал, что этот «черный негодник» снова забрался в ее комнату, устроив беспорядок на одном из туалетных столиков. Одном из. Гермиона никогда не могла представить себе, какого это — родиться в магическом мире в семье потомственных волшебников. Быть окруженным чудесами магии с самого раннего детства, совсем не заботясь о том, что денег едва хватает на покупку котлов для зельеварения. Мужчина достаточно ловко вставлял в обыденное письмо важную информацию — о школе, где про нее спрашивал директор — миссис Крувье, о немногочисленных друзьях, отправляющих ей свои добрые пожелания. Аурелия была вполне обычной девушкой, не считая того, что ее родители некогда были приспешниками самого темного волшебника последнего столетия. Возможно, она была чем-то похожа на Дафну — фамилия и факультет определили за нее намного больше, чем слова и поступки, даже если их и не было вовсе. Гринграсс никак нельзя было отнести к плохим. Она не выбирала сторону, скорее, родилась на ней. То, что еще вчера было предметом гордости, сегодня носилось как проклятье.

***

Вечер медленно опустился на Хогвартс, погружая замок в темноту. Гермиона помнила, как первые годы наблюдала закат из окон гостиной Гриффиндора — оранжевое зарево, которое окрашивало окрестности школы постепенно сходило на нет, уступая место слабому свету луны и звезд. Здесь же, у Слизерина, из окон можно было наблюдать глубины Темного озера. В этом было что-то потрясающее и пугающее одновременно. Особенно когда из темноты вдали на тебя смотрели несколько пар горящих глаз, сохраняя в себе немую угрозу. Когда большая часть студентов разошлись по своим спальням, в гостиную пришел Малфой. Ничего не сказав, он жестом велел Гермионе идти за ним, взвинчивая и без того заряженное напряжение. Они не говорили. Гермиона боролась с желанием задать ему этот вопрос, опасаясь, что ответ разрушит возможность найти его доверие. Она просто не сможет больше вынести его голос, пускай даже это и был единственный путь к крестражу. В ее голове впервые витала самая эгоистичная мысль за все время — Гермиона просто не сможет себя побороть, если узнает, кого именно он убил. Безымянность давала ей хрупкий поручень, за который она могла ухватиться. В Большом зале никого не было. Они вошли туда вдвоем, сразу же направившись к преподавательскому столу. Малфой обошел один из высоких стульев, отодвигая его, чтобы Гермиона могла сесть. Ей бы проявить воспитанность, ответив благодарностью, но нужные слова совсем не собирались показываться наружу. Двери Большого зала с грохотом распахнулись, поддаваясь силе брошенного в него заклинания. Внутрь ввалился мужчина, падая на пол. Он тяжело кряхтел, пытаясь отползти подальше от того, кто шел за ним. Беллатриса быстро настигла его, подобно пауку, подбирающемуся к своей жертве. Мужчина беспомощно барахтался в паутине заклинания, выл и пытался закрыть голову руками. Лестрейндж пнула его, а затем взмахнула палочкой, откидывая того через весь Большой зал. Сейчас, когда израненный заклятиями мужчина с покосившимися на носу очками, стекла в которых пошли трещинами, оказался достаточно близко, Гермиона смогла его узнать. Амос Диггори — отец Седрика. Грудь болезненно сжалась, не давая возможности вдохнуть. Она безвольно смотрела, как Амос безуспешно пытался стереть кровь, заливающую лицо, слепо озираясь вокруг. Его руки распухли, покрытые страшными волдырями. В какой-то момент Гермионе начало казаться, что все это — страшный сон. Она пыталась спрятаться за иллюзией, не в силах отвести взгляд от страдающего Диггори, лицо которого исказилось от боли. — Вонючий предатель! — выплюнула Беллатриса, направив палочку на Амоса. — Думал, сможешь спрятаться от Темного лорда? Ты такой же никчемный, как и твой сын. Как жаль, что он так глупо умер, и я не смогла забрать его себе. — Здравствуй, тетушка, — голос Малфоя был ледяным озером, над которым дул легкий ветерок. — О, мой дорогой племянник! — Лестрейндж безумно улыбнулась, обнажая почерневшие зубы. Взгляд Пожирательницы был лишен рассудка. В широко раскрытых глазах плясали опасные огоньки. Ее черные волосы торчали в разные стороны, но даже они казались светлее, чем сама Лестрейндж. Она воплощала в себе тьму. — Я его поймала! — весело пропела Лестрейндж, расхохотавшись на весь зал. — А кто это рядом с тобой? Прекрасная Курат? — голос Пожирательницы вмиг переменился, наполняясь напущенным теплом. — Иди сюда, малышка, — мило проворковала она, сложив брови домиком. — Не бойся. Гермиона тяжело сглотнула. Тело перестало ее слушаться, став тюрьмой, в которой она находилась. — Иди, Курат, — шепнул Малфой, не смотря в ее сторону. Грейнджер с трудом поднялась на ноги. Колени отказывались сгибаться, так что она нелепо поковыляла в сторону Беллатрисы, и с каждым шагом сердце начинало биться медленнее. Лестрейндж источала из себя смерть. Это желание ощущалось на коже, покрывая ее морозными мурашками. — О, ты так напугана, — снисходительно прошептала Беллатриса, расставляя руки, чтобы заключить Гермиону в объятия. — Не бойся, я не дам тебя в обиду, — шепнула она ей на ухо, оставив холодный поцелуй на щеке. Слюна Пожирательницы должна была быть концентрированным ядом, от которого голова пошла кругом. Казалось, кожу в том месте начало разъедать, потому как щека неприятно саднила. — Мой любимый племянник выбрал тебя, солнышко, — Лестрейндж, наконец, отпустила ее из своих объятий, давая возможность вдохнуть. — Ты готова? — К чему? — голос едва не дрогнул, следуя за всем телом, которое прямо сейчас содрогалось от каждого вдоха. — Убить его, милая, — ее любезный голос составлял яркий контраст с тем, что она говорила. Беллатриса была нездорова, смотря на Гермиону маниакальным взглядом. Ее глаза блестели, а губы растянулись в хищной улыбке. — Где твоя палочка? Лестрейндж осторожно взяла ее за руку, словно Гермиона хрупкая стеклянная фигура. Она поднесла ладонь Грейнджер к губам: — Давай, милая, у тебя получится, — кивнула обезумевшая женщина, крепче сжимая ладонь Гермионы. Она отпустила ее, мягко притянув к себе, и отошла в сторону, открывая вид на лежавшего на полу Амоса. Диггори посмотрел прямо на Гермиону. На Гермиону Грейнджер, что в эту секунду тряслась в отражении его глаз с застывшим на лице выражением ужаса. И в этот момент медальон дернулся.