Неэтичность

Ты спрашиваешь: «а вы знали?»  Лакус и Рене не переглядываются, смотрят на тебя и не моргают, тем самым дают положительный ответ.

***

Белый халат, круглые очки, темные и зализанные назад волосы. Как у слизняка. Черные глаза, папка с бумагами в руках, ручка торчит из нагрудного кармана. Он смотрит на тебя сквозь полуразомкнутые веки бездушно, как-то даже отрешенно, почти как все эти вампиры-стражи на детей. Ты напряглась, будто вновь столкнулась с кем-то, кто в разы сильнее тебя и может внезапно убить, если захочет. Привезли в эту комнату, обложенную плиткой и кафелем, как обездвиженный манекен, что не было таким уж далеким от реальности. Инвалидная коляска неприятно скрипит и каждым свистом железа отбивает прощальный звон колокола. А ты — в ней; голова безвольно болтается на груди, кости словно атрофированы, кисти рук лежат на подлокотниках, свисают пальцы вниз. Накачали так, что до конца вообще непонятно происходящее. Твои локти подхватывают люди в халатах и небрежно перебрасывают тряпичную тушу на стол. Должно быть, разделочный. Чутье трясется, жмется в угол и молит о пощаде: «вот, мы с тобой и попали. Искала правду — получи, не факт, что теперь останешься жива. Кто же мог предположить, что призраки прошлого могут так незаметно тебя перехватить?» Мика как-то сказал, что люди намного страшнее и хуже вампиров, потому он сам — он не за бессмертную власть, но против человечества, не верит больше в него. Сначала ты не до конца его поняла, а теперь у тебя только-только пробилось осознание этой позиции. Увы, что только теперь, оказавшись вместо дичи на скотобойне. Дверь с тяжким грохотом захлопнулась, отрезая путь к спасению и отторгая надежду на лучшее. Над твоим лицом нависает бледный лик мужчины, стекла в оправе нелепых очков отражали яркий свет над койкой, включенный за секунду до его приближения. Его тонкие губы намечают подобие ухмылки, а потом он снимает очки, складывает и вальяжно убирает в нагрудный карман к шариковой ручке. Они ему не для зрения, скорее, какой-то маскировки или насмешки. «А ты знала, что можно создать клон, используя лишь клеточное ядро и мембрану носителя?» — тихий и безмятежный тон приводит тебя в чувство, выводит из ступора, заставляя слушать и смотреть. Ты сразу его узнаешь. Ведь это он говорил с тобой из-за двери в той темной комнате, дразнил и посмеивался. Зайду с другого хода…  Обещал и сделал. Пришел в сопровождении работников в белых халатах, кои с нечеловеческой силой опрокинули тебя, ввели через шприц какую-то дрянь, после которой твое тело сдалось в угоду патовой ситуации. И прежде, чем исчезнуть из заточения, ловила взором третье послание брата на потолке, переливающееся красным под светом с коридора. Было очень плохо, когда ты открыла полусонные глаза, морщась и видя лишь свет: все белое и тяжело сфокусироваться. Ослепла наоборот. Вместо тьмы горящая белизна с запахом хлорки. В глаза тебе светят фонариком, проверяют реакцию, и ты вздрагиваешь. Левая рука горит, ощущение было из тех, будто облили кипятком, а теперь кожа привыкает и быстро регенерирует. Щиплет и колется, зуда нет, крайне неприятные и мутные чувства, будто снова больна и обездолена, беспомощна и совершенно одинока. Твоя жизнь без страха продлилась очень недолго, так мало, даже не распробовала, а уже вновь узница отныне у людей. От безысходности хотелось плакать. Выть. Тело как-то незаметно и быстро закрепили ремнями, не давая пошевелиться в том случае, если токсин начнет отпускать, а мышцы вновь станут слушать мозг. «А ты знала, что если клетку взрослой особи внедрить в оплодотворенную яйцеклетку, появится точная копия источника?» — фонарик выключают щелчком пальца по кнопке, страшный врач отходит в сторону и перебирает какие-то документы, что-то черкая ручкой и вводя в тихий транс шороха бумаги. «Есть такой опыт с овцой по имени Долли, только она состарилась раньше срока и пришлось ее усыпить. Это был первый глобальный прорыв клонирования, прелесть, правда?» — напрягшись, ты резко дернулась, но прорвать путы ремней не смогла. Видимо, эти люди, эти звери… они нашли уязвленные места, они будут бить по ним любыми средствами, они знали способ удержать пойманного упыря на месте и придавить его ботинком как таракана. А мужчина удобно делает вид, что не замечает твоих потуг вырваться. Сам собой в его руках появился альбом, который он распахивает и перебирает картинки, достает самые удачные и идет к пленнице своей жуткой палаты, показывает тебе: слайды с фотографиями неизвестных тебе людей, процессов неких исследований в лабораториях, трупы различной степени увечий, ожоги, порезы, глаза закатываются, кожа скатывается, язвы и кровоподтеки, огонь, мясо, вивисекции, потемневшие конечности, мензурки и шприцы… Тяжело отвернувшись, качаешь головой и почти умоляешь без слов прекратить эту зверскую игру на нервах. «Такова система, любому открытию нужны жертвы. Чтобы сделать что-то грандиозно новое, придется замараться и положить что-то или кого-то на кон». Смотри — тысячи ученых сначала погибали в борьбе за свои труды. Начинающие медики проводили первые вскрытия на трупах, которые приходилось раскапывать вскоре после захоронений. Законы запрещали такую практику, мораль всегда была противником прогресса, а они рисковали попасть на плаху, но делали дело. Не брезговали даже материалом не первой свежести. Смотри — любое творчество подразумевает катастрофу, талант почти как синоним глубокого психоза, разновидность травмы. Чтобы сделать что-то особенное недостаточно начеркать на холсте пару линий, тут нужно особое течение красок в голове. Аккомпанемент безумия. Смотри — целителей и травников сжигали на кострах по подозрению в ереси. Мир не умеет реагировать на перемены оперативно, в этом вампиры солидарны с ним. А уж сколько было проведено опытов на животных? А на посторонних людях? Думаешь, этичные нормы останавливают в борьбе за прорыв? — Вот ты псих долбанный! Ты маньяк! Если хочешь меня прикончить, то сделай это сразу, с хрена ли ты тянешь? — шипишь и дергаешься опять, не в силах принять своего положения. Неужели это то, что имел ввиду Микаэла? Они проводят опыты не только над людьми, над вампирами тоже. Продолжают крутить дьявольское колесо даже после кончины мира, после всего, что натворили ранее. Вместо того, чтобы восстановить поверженный мир, они все громогласно рехнулись от собственной жадности. Возомнили себя богами, немудрено отношение вампиров к смертным, они порой их за людей-то не считали. А их план поработить оставшихся выживших и превратить в дойных коров уже не кажется каким-то мрачным или жестоким, это еще очень лояльный подход, учитывая происходящий ад в бункерах. Такие зверства, прикрытые благими намерениями невозможно принять. Промелькнула повторная тебе мысль: лучше плен в Сангвинэме, а лучше бы вообще всего не знать. Но ты сама так сильно хотела узнать правду, так рвалась… — Не говори глупостей, убийства совсем не приносят мне удовольствия, — он совершенно непробиваемый, намеренно игнорирует твои выпады и продолжает свою дьявольскую трель, запутывая тебя окончательно. Не позволяет что-то понять, закидывая непонятной информацией. Намазывает ее слоями. Ты выгибаешь шею вперед и краем глаза замечаешь как твоя левая рука вскрыта от локтя до запястья, видишь свои вены, свою плоть, свою изнанку. Тебе становится еще хуже, ты готова потерять сознание, тебя внезапно затошнило, хотя это отнюдь не характерно для бессмертных. Кровь не идет, само собой, она застывшая, мертвая, темная. Потому что ты мертва, ходячий труп с клыками, ныне лишь подопытная крыса в руках безумного хирурга, который тебе даже не представился. Ты хорошо его запоминаешь, а еще образ огромного разреза на коже очень четко и ясно впечатывается в голову своим ледяным импульсом. В тот момент ты готова продать все что угодно, лишь бы тебя отпустили с этой кушетки, лишь бы мучитель замолчал. Не будь ты вампиром, боль была бы твоей вечностью в этот миг. — Зачем ты все это делаешь? Вируса мало, да? Не зря вампиры объявили вам… — каждая фраза кипит желчью, хоть словами пытаешься дать отпор. Этот проклятый человек с клятвой Гиппократа не заберет твою гордость. — Нам? Ах, да… Наша база в Нагое пострадала, столько мороки. Сколько раз я говорил подчиненным, не держите яйца в одной корзине. Как вообще работать с такими людьми? Хваленая японская дисциплина дает сбой в последнее время, — говорит и говорит, а сам достает пинцет из ящика, наклоняется к твоей раскрытой скальпелем ране, что-то выискивает. Как будто обсуждает погоду с коллегой в офисе. Это что-то за гранью. — Блядь, ты ненормальный, — выдыхаешь ты с бессильной злобой. Страх и агрессия всегда шли рука об руку, а облегчения при выдохе ты никакого не ощутила. Напротив, стало труднее дышать и воздух налит свинцом. В уголках глаз защипало, но показать слезы этому психопату равнозначно сдаться до талого. Оставалось лишь молиться и ждать, когда мука утихнет сама собой. — Заметь, — оторвавшись от своего кровавого наблюдения, он поднимает к тебе черные глаза. — Я давно хотел познакомиться лично, а тут такой приз. Сам взялся провести анализ. И тут становится еще страннее. Забываешь что такое кислород, моргание и нервные импульсы, окоченело все, сердце черной глыбой пало. И вся как рыба без воздуха бьешься. Как наизнанку вырвать легкие и разорвать. Беспорядочным мыслям нет конца, а ответа по-прежнему нет, зато вопросов стало через край. — Что это?  — Это химическое оружие. Оно не убивает, но ослабляет, — вежливо и апатично поясняет Симм, смотря на тебя так, словно сильно отвлекаешь неуемным и болезненным любопытством.  — Дурость, — ухмыльнулся его товарищ, сложив руки на груди. — Как говорится: стремясь показать в чем сила трава сама себя косила.  — Зачем они продолжают?  — Дешево и сердито. Мы долго регенерируем от отправления, не можем дать отпор, а у них есть антидот. Смекаешь? — Лакус говорил это так легко и почти беззаботно, как будто заигрывал, уводя в пучину темных фактов о новом измерении, которое когдато было вполне обычным и называлось родным городом.  — Не особо…  — В плен возьмут, — парирует мыслью за соратником Рене. — Кто ты такой? — теперь задаешь правильный вопрос, целишься не в ноги, а прямиком в лоб. В его жестах было что-то близкое к поведению палачей, его голос был очень мягким, его лицо не выражало никакой злобы, тщеславия или удовлетворения, в тонких чертах лишь можно прочесть увлеченность своим делом, безграничное спокойствие в каждой второй нотке его говора слышалась едва уловимая ирония. Он будто знал тебя лучше, чем ты себя… — Хм, такой хороший вопрос. Можешь звать меня Сайто. Так ко мне обращался Коичи, — смотришь с мольбой и думаешь: любая правда, только истина, она близка, выдержу и приму что угодно, лишь бы закончились муки, лишь бы кончилась эра слепоты. Хоть кто-то снимет с твоих глаз повязку, открыв взор тому, что происходит вокруг. В чем ты увязла по праву рождения. — Где он?! — кричишь и почти глохнешь. — Где Коичи? Поцокав и покачав головой, тот игриво убирает твою выбившуюся прядь назад. Это походит на страшную забаву; ту самую, что началась за здравие, а кончилась за упокой. Он отходит в сторону и выключает свет, погружая пространство в полную темноту, оставив тебя в неведении. «Пока ты перевариваешь сказанное, с твоего позволения, я проведу сеанс электросудорожной терапии». Тысячи людей по подозрениям больных душевными недугами лечили лоботомией и тем самым уничтожали разум, превращали в овощей. Сотни преступников за свои деяния казнили на электрических стульях, пойманных ведьм пытали раскаленным металлом и дыбой, во времена холодной войны практиковалась пытка иглами под ногтями, пытки за истину были всегда. Жертва — это всегда страдания одного человека во благо мысли, чьей-то цели или решения, но это всегда смерть, позор и ужас для всего мира. Теперь пропала и ты, ощущая, как под кожей что-то плавится, искрит и просится наружу. Сгораешь изнутри и мгновенно восстанавливается, а ток продолжает идти сквозь тебя. Зачем он это делал — ты уже не спрашиваешь. А он не скажет. Похожа на обреченного в болезни, вспоротого пациента в морге, держащего свои внутренности в ладонях, захлебывающегося в крови и бездушно повторяя: «пусть это все просто закончится»… В твоем рту зажата железная пластина, к вискам прикрепили провода, ты качаешь головой, боишься боли, разряда, который будет сжигать твои нервные окончания, сильнейший мышечный спазм с поражением органов дыхания, сердца, мозга. Нередки случаи, когда экзекуции на электрическом стуле приводили к расплавленным глазным яблокам, пене изо рта, сгоранию плоти, отчего в камере витал запах сожженной кожи. А еще взрывалась голова. И все это Сайто тебе говорил прямо сейчас, когда проводил пальцами по датчику, готовый пустить несколько сотен вольт через тебя. «Паника ломает любой нравственный хребет, и тебя, Чио, тоже сломают. Дело времени». И потом ты ощущаешь во рту вкус соли, ледяного металла с терпким запахом, потом вздрагиваешь и опрокидываешься, но не можешь слезть. Абстрагируйся от боли, исключи из памяти слова: нерв, импульс, разряд, ток, горение, жжение, спазм и судороги. «А ты слышала о такой пытке, когда внутренности наматывали на столб и заставляли бегать по кругу? Были монахи, которые шли на это добровольно, но перво-наперво утешались опиумом. Печальный факт, что только язык боли может чему-то научить мир», — он продолжал говорить, вводя что-то через иглу в твою правую руку, и тебе будто становится чуть-чуть легче, рассудок на мгновение проясняется, но сразу угасает. «Бесполезно лечить вампира морфием, вы ничего не ощущаете, я проверял. Чем старше вампир, тем сильнее его аналгезия, представляешь какого это? Жить несколько сотен лет, не ощущая ни эйфории, ни боли? Свихнуться можно, но ты недавно обращена, твоя реакция на ток подтверждает». Твои веки дрожат, ты приоткрываешь губы и понимаешь только то, что хочешь пить. Жажда вырвалась кубарем из-за острого угла, завладевая тобой. От бесчисленных регенераций выкрученный на максимум режим сопротивления теперь требовал питья. Из носа пошла тонкая струя крови, будь ты человеком, не смогла бы даже открыть глаза. Мышцы одеревенели после электрического тока, будь бы вместо тебя кто-то живой, то позавидовал бы мертвым. «Прости, но по правде говоря, мне совсем не жаль, что старый мир уничтожен. Он был полон посредственности, а в последние столетия бюрократия уже поперек горла сидела. Зато сейчас все кристально честно и скрываться почти не нужно, разве не прекрасно?» Окончательно устав от бесплотной борьбы, с невероятной мягкостью опустила веки, забываясь и отмахиваясь от настоящего. Чтобы нырнуть в былое и ненадолго в нем захлебнуться. Слова Сайто больше не отдавались в ушах, они захлебнулись в темном омуте.

***

Ты вспоминаешь как познакомилась с Феридом. Запомнила чётко. Такой же отклик, что и в плену — чувство беспомощности.  Очнулась в закрытой комнате, обставленной антикварной мебелью, свет отсутствует, но не сильно он был нужен. С первых секунд ощутила у себя клыки, ясность зрения во мраке, боли нет, лишь сухая резь в горле, нечто отдающее рвением под ребрами. Понять произошедшее не составило проблемы, но всё было таким нереальным для тебя, что в первые минуты веры новому положению не было. А главное, где ты? Что будет? Очень скоро вошел дворянин, ослепив белизной своего образа. Истинный альбинос, лишь глаза цвета бордо контрастировали с бескровной внешностью. Когда он увидел тебя, то хлопнул в ладоши, а его оскал пугал пуще молчания. От таких клыкастых улыбок черти бегут в спасительную тень. Ты подумала, что это он тебя обратил, ныне торжествует. — Добро пожаловать в нашу дружную семью! — подчеркнуто и льстиво приветствует пополнение в рядах, проходя к тебе неспешными шагами. И ты подорвалась с постели, ощущая себя загнанным в угол зверьком. Бабочкой в паутине, которая не может улететь. Твоя жизнь не принадлежит тебе, кто-то другой имеет право распорядиться ею.  — Не подходи!  — Я только поздоровался, — вопреки ожиданиям граф не к тебе шел, а встал напротив украшенного вырезанными узорами серванта, начал в нём что-то искать. И движения его были отточенными и грациозными разом, заставляя любоваться собой.  — Меня обратили?!  — Ура? — продолжает острить тот сквозь шум чего-то льющегося в сосуд, потом чего-то мягкого как повидлом по стеклу.  — Это был ты? — спускаешь босые ноги с кровати, пол из камня обдает холодом. Ответом была усмешка, затем он обернулся к новообращенной. Дистанция между вами совсем скоро сократилась, хрусталь в его руке играет бликами от приглушенного света со стороны полуприкрытой двери в коридор. За ней слышатся торопливые шаги, тени мелькают под проемом, они замирают там. Некто стояли прямо у входа, словно ждали сигнала террориста. А потом бокал оказывается на столике рядом с широкой кроватью. Седьмой молчит и смотрит, выжидает как пантера в тени во время охоты.  — Ты?  — У тебя больше нет вариантов? — опасная близость, вурдалак наклоняется к тебе.  В нос бьет аромат парфюма и его ледяное дыхание. Хотела возразить, что некому кроме того в чьих хоромах оказалась. Но промолчала, осознав, кто перед тобой стоит. Ферид Батори — аристократ, формальный комендант подземелья. Многие узники Сангвинэма перешептывались, даже хвалились или отрицали, но всё же; дети ходили к нему очень часто. Они сверх нормы платили ему за различного рода привилегии. Он лоялен именно к детской крови, подрастающих не принимал. На шеях многих ребят можно обнаружить красочные пластыри, на их лицах блаженное выражение, в их руках куча сладостей и книг с рисунками. А ко всему перечисленному еще негласное покровительство Основателя. Защита от воров, попрошаек и хулиганов, таких любимчиков высокоранговой личности никто не смел трогать. Неясно только, знали ли об этом стражи, дозорные, обходчики, рядовые, королева в конце концов. Пить напрямую кровь было запрещено, однако была лазейка — если донор сам предложил, тогда угощайся. И этот путь оказался выгоден для ищущих благ. Гости описывали Батори как самого красивого европейца, которого только можно представить, очень стройного до болезненной худобы. При этом доброго, вежливого и щедрого. И опасного в случае неповиновения… Мужчина берет пальцами тебя за подбородок, его касания осторожные и целомудренные, наклоняет твою голову вбок. У тебя трясутся руки в ожидании укуса. Разве упыри пьют кровь сородичей? Это кажется немыслимым. Вурдалак, видно, что наслаждается страхом, смакует его и выпивает неспеша, но лишь издали без явной угрозы. Наклонился ниже, почти коснулся носом края уха. Теперь такого же острого в навязчивом образе эльфа, как у всех прочих бессмертных. — Ты с Микаэлой знакома? — обдает дыханием, заставляя покрыться мурашками.  — Кем? — почему-то шепчешь, уже догадываясь о ком спрашивает Батори. Было в этом диалоге что-то непозволительно интимное, но с расстояния вытянутой руки.  — Голубоглазым вампиром. На вид ему не более четырнадцати, не так ли? Даже не знаешь что сказать. Тот юноша просил никому не говорить о вашем странном знакомстве, не упоминать о помощи, но разве можешь солгать тому, кто уже знает ответ? — Я вижу, что знакома… — подловил, но что будет дальше?  — Он просто мне помог, ничего такого!  — Знаю, — быстро отрезал Основатель, выпрямился и взирал на тебя сверху вниз. — Я всё понял, когда с моей кухни стала пропадать провизия. А о том, где и что у меня хранится Мика очень хорошо помнит.  — Пожалуйста, не наказывайте его, он всего лишь…! — праведный вопль в защиту своего заступника, разве ты могла сказать иначе?  — Ты не поняла, — он смотрит глаза в глаза. Красные в карие. — Дело не в воровстве. Он тебя обратил?  — Я… не знаю, — качаешь головой, пытаясь вспомнить детали случившегося накануне, последние минуты перед забвением человеческого.  — Ты его покрываешь, — вдруг зашептал Ферид, и обманчивая тишь его тона стала страшнее яростного крика.  Его ладонь прошлась по твоей шее и зарылась в волосы на затылке, больно дернув назад, он выбивает с тебя показания. Насколько он был непредсказуем: почти ласковое любопытство обернулось в секунду допросом с пристрастием. А тебя помимо прочего мучила жажда, которую было нереально скрыть и унять. И ты была честна, ведь в самом деле не знала личности обратившего. Просто кто-то подкрался сзади, а потом провал памяти. Но разве этому доводу поверят? — Ты жить хочешь?  — Очень.  — Тогда закрой глаза и открой рот.  — Я не уверена…  — Это не просьба, милочка. Надавив на твой подбородок, Ферид обращается к оставленному ранее хрусталю. И твое горло в следующие секунды прожгло отвратное в своей консистенции багряное месиво, горькое, тухлое, соленое. С комками не до конца свернувшейся крови. Это он, — Ферид Батори, — напоил тебя впервые, наблюдая, как каштановый оттенок глаз заменяет карминовый окрас плывущей акварели.  Было бы по-черному символично, если бы этим пойлом оказалась твоя собственная донорская кровь, сданная ещё вчера. Начала кашлять с непривычки, мотаясь и желая избавиться от тошнотворного вкуса во рту. Седьмой накрыл ладонью твое лицо, не позволяя сдвинуться и выплюнуть щедрый подарок. И ты проглатываешь, иного варианта не было. Что-то внутри замерло и закоченело, отозвавшись трупным ядом прямо под ребрами. Он приговаривал: «Будем считать, что это мой грех. Одним больше, одним меньше. А теперь, раз так жить хочешь, пойду поговорю с нашей людоедкой Крул…»