Откровение

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

Быт. 4:9

«В большинстве религий есть версия о вечном раю или аду после смерти, смотря, насколько ты был угодливым и совестливым при жизни. Наша организация давным-давно опровергла эту теорию», — неторопливо резюмирует Сайто, однажды пробуя твою кровь на кончике своего пальца. В его очах ни отвращения, ни искушения. Бесстрастное ничто. Ни единой толики эмоций, для него взять пробу как само собой разумеющееся. Как мяснику в скотобойне забить корову. — Ты не обращаешься… — сипишь еле слышно, не можешь очнуться до конца от замученного полусна. Мужчина лихо понял твой вопрос, одарил взглядом, полным снисходительного милосердия. Как родитель неразумному чаду. — Точно… Я ведь Второй Прародитель собственной персоной. Был бы им, — без капли сожалений усмехается он. — Слушков обо мне среди вампиров не ходило? Ну, и чудно. В его интересе при том реального любопытства совсем не ощущалось. Собирать незаурядные сплетни твоему оккупанту было точно не в досуг, есть дела поважнее. Не опуская уголков губ, он накрывает ладонью твои глаза, погружая в очередной сон без сновидений.

***

За три месяца до нынешних событий в холодеющий октябрь Ферид Батори идет вдоль коридора, украшенного древними картинами, реликвиями прошлого, памятью человеческой цивилизациями, чучелами ушедших эпох. Он проводит длинными пальцами по шероховатой поверхности стен, напевает под нос преснопамятную мелодию, напоминающую колыбельную, дышит пылью и древностью. Его белоснежные локоны оставляют за собой аромат сандала, туберозы и клюквы — опасная, пряная композиция. Входит в зал, отвешивает поклон на грани шутовского реверанса. Каждое его движение походит на спектакль, актер погорелого театра, шут без зрителя. Его красные глаза обращаются к огромным очам напротив — они сощурены, брови опущены; губы сжаты в тонкую линию, она смотрела ядовито, восседая выше над ним. Королева Сангвинэма, создательница системы труб и камней. Многие узники ни разу не видели Прародительницу, лишь гадали о ее облике. Говорили, что это очень взрослая вампирша, у нее красные губы и черные волосы, высокий рост. Она представлялась злобной колдуньей из сказок, статной женщиной с циничным взглядом на мир. Или старухой, не желавшей подняться со своего одра и посмотреть в лица живущих подземный детей. Но никто бы не подумал, что она, — императрица, — всего лишь отрок, застрявший в вечном периоде того плавного перехода, когда женские черты не успели проявить себя, но когда ребенком уже язык не повернется назвать. Взрослая женщина со строптивым характером в теле девчонки. Ей до чертиков надоело, что некоторые даже не воспринимают ее всерьез из-за внешнего вида. Однако пара хлестких оплеух быстро учат правилам этикета по отношению к старшим. — «Досадное недоразумение»? — в гневе, как обычно. Источает собой непорочный вздор: это ты, Ферид, причастен к обращению Чио! Он только донес новость, а моментально попал ей под горячую руку. Впрочем, знал как будет, ожидал, готовился. Ты же сказала, что хочешь жить, так? Тем более, у твоей фигуры была еще одна неведомая миссия… — Ты у меня спрашиваешь? Кто-то исподтишка обратил, а твой Мика притащил ее ко мне в поместье, какие ко мне претензии? Так бывает, — наклоняет голову набок, рубиновые серьги качнулись вправо, сияя пурпурными бликами. Интересно, почему привел новообращенную именно к Батори, но не к королеве? Ведь очевидно, что она стражу всяко ближе. Пригрела, спасла, задала ему цель. — Это ты не углядел, — летит кинжалом обвинение в лоб. Королева не может заявить о подозрениях напрямую, подчиненный сам все понимает. Осознает как ситуация выглядит со стороны. В ее интонациях сквозило еле-еле сдерживаемой яростью, она всегда была весьма вспыльчивой личностью. — Крул, дорогая, я не могу быть в пяти местах разом, чтобы все усмотреть, — юлит, видно, что сам о чем-то догадывается, но молчит. Ферид всегда хочет казаться менее знающим, чем есть на деле. — К тому же, как мещанин, я ведь имею право обращать тех, кого посчитаю нужным. Записать условность на мой счет, раз на то пошло? — Право! Я тебе сейчас такое устрою право! — переходит в угрожающий рык, сжимает пальцами подлокотник своего кресла, оставляет на лаковой древесине царапины от коротких когтей. Спору нет, ее паранойя совершенно оправдана по отношению к стоящему перед ней подчинённому. — Мне вообще плевать, кто ее обратил, гораздо важнее то, откуда она взялась и почему ты не пресек ее дальнейшее существование! Жалость проклюнулась? Вспомнил былые удачи в каверзах? Тебе повезло раз-два, со мной не пронесет… — Полно, Ваше Величество! Я сказал как есть, и невинен перед тобой, как ангел, — он кладет руку на сердце, смотрит так, как будто бы берег хрустальную фигурку, но ее подобные излияния в чувствах никак не берут. — Твою невинность вертели все черти Преисподней, — медленно, выжидающе поднимается с места и спускается с пьедестала, прожигая незадачливого и ненавистного подчиненного угрожающим взором, сложив руки на груди, сокрытые пышными рукавами ее черного платья. — Тебя вопреки здравому смыслу назначают комендантом Сангвинэма, я изначально была против… Что теперь скажет Совет, когда узнает, что в наших рядах появилось это, как ты говоришь, «недоразумение»? Кто, если не ты будешь первым в подозреваемых? Откровенная угроза звенела в воздухе, пахнет расправой и судом. Высокий ее голос обретал стальные ноты, она уж точно не шутит, она вообще не представляет как можно говорить с этим манерным клоуном без языка насилия. — Ух, шельма, как ты восхитительна, когда злишься! — хохочет Седьмой, смотря в глаза Крул Цепеш, та приближается к нему, обходит. А он игриво отступает назад, выставляя вперед ладони, мол, не стреляй! Она словно удав, готовый обвить жертву удушающим кольцом. — Дорогая, но что скажет Совет, когда узнает о Микаэле? Хоть я и первый на казнь, однако не единственный… — в лице альбиноса читается то же предупреждение. Он платит той же монетой, у него тоже есть компромат. Сюрприз? — Рискнешь? — яростный шепот, Цепеш стоит позади Ферида. Змея шипит, пробует почву, готовится к атаке. Она смотрела на Ферида Батори так, будто готова разорвать его на части здесь и сейчас. Тот делал вид, что не замечает этого, манерный и жеманный, тот еще напыщенный индюк со своими секретами в шкафу и совершенно неуместной самоуверенностью. Забывается или что-то другое? Говори же, говори. «Нам невыгодно качать общую лодку, не так ли?»  Удар, вскрик, падение. Дворянин был готов к нападению, стремился увернуться, но не вышло. Крул впечатала мужчину в стену, сжала ему горло обеими руками, — настолько они были маленькими, детскими, — в ее круглом лице ни грамма сомнений. Он, осевший внизу, не может вырваться и в полной мере ощущает то, как чувствуют себя дети в его лапах, когда приходят сдавать кровь сверх нормы за подарки. Тактика хлыста жестокая, но рабочая. Она привыкла бить и кричать, пусть ее шантаж лишь блеф и видимость, но ее клыки с когтями все также остры. Она может расправиться с недругом, и только позже подумать о его виновности. Она может. Третья Прародительница — кровь от крови Первого. И она может уничтожить его без труда, будучи выше его по рангу, она имеет право убить его, но Совет очень муторно начнет копать причины, а ей этого не нужно вот совсем. Она не понимает, какого черта именно его поставили к ней комендантом подземного города, как будто других претендентов больше не нашлось, как будто все такие занятые. Такого, как Батори, вообще невозможно вынести в одном помещении без вреда для нервов, пущай и самых закалённых. Этот любезно-приторный шут, слизняк, эгоцентричный выходец из ниоткуда, будто изначально родился с золотой ложкой во рту или наоборот, отыгрывается за нищую жизнь в далеком прошлом. То ли сумасшедший, то ли косит под дурачка, отчего безразличие к нему граничит с явными подозрениями к каждому преступлению. Вокруг таких, как он, часто бывают несчастья, иногда даже не от его рук, он просто оказывается рядом с местом аварии. — Ты ударился головой, пока шел на ковер? Решил мне угрожать? Мне — Третьему Прародителю, абсурд, Батори! — ногти сквозь ленту и жабо светлого камзола оппонента добрались до алебастровой кожи, оставляя за собой гематомы. — Я тебя размажу, сотру в труху, если хоть еще один раз посмеешь заикнуться о Микаэле! Какая еще общая лодка, ты совсем поехавший, ты берега путаешь? Есть я и мои указания, а есть ты — бестолочь, которая их выполняет! Напоминай себе это почаще, особенно, когда решишь опрометчиво раскрыть свой рот в мою сторону, — клич переполненного терпением стакана. Все лишь обман, фальшь. Она его не убьет, это невыгодно, она только запугивает. Ферид это понимает даже когда перестает дышать, когда его глаза закатываются, когда инстинкт выживания бьется в конвульсиях. Решив, что воспитательная работа закончена, Крул отпускает хватку, позволяя Батори скатиться по стенке вниз. Очень мелочно, чрезмерно лояльно для такой ситуации, но большего сделать нельзя. У нее пока ничего существенного на него нет, кроме грязного клейма, которым одарил его обративший. «И кровь у тебя гнилая под стать нутру», — выплёвывает та, касаясь губами своих пальцев, на которых остались пунцовые пятна. А, впрочем… Дворянка размышляет и решает оставить тебе право на жизнь. Так даже лучше, когда-нибудь твоя личина сыграет в вопросе уличения Батори уже со стороны вышестоящих. И доказательств у Цепеш в этот раз будет предостаточно. Развернувшись, девчонка возвращается к своему месту. Граф Батори так и лежит на полу, теперь уже демонстративно отворачиваясь от королевы и сворачиваясь калачиком. Он подрагивает плечами, делая вид, что рыдает. Всхлипы, скулеж — он смеялся втихую. — Долго валяться будешь? Мне позвать слуг, чтобы убрали мусор? — Откуда такая жестокость, Крул?.. Мало разбитого сердца, решила добить верного раба своими колкими обвинениями, — неторопливо поднявшись, Основатель выпрямляется, поправляет заметно потрёпанную прическу, меж пальцев проводит свои длинные локоны. Лента, державшая крепкий хвост, ослабла и съехала, позволяя пепельным волосам лечь на плечи струящимся водопадом. — Это ты обратил ее, — выносит вердикт правительница. — Это был ты. И я найду тому доказательства. Стоящий напротив замялся, глумливо растянул уста и поднял подбородок. «А если не найдешь?» — Смотрите-ка, уже не отрицает. Отчаяние породило в тебе нездоровый оптимизм, будет любопытно как оно поможет тебе в дальнейшем… — теперь уже усмехнулась Цепеш. И своим жестом она незримо объявила ему войну. Негласный уговор двухлетней давности нарушен: я не лезу в твои дела, а ты — в мои. Они предпочитали игнорировать существование друг друга, нежели его отравлять. Она сказала ему все что хотела. Третья уверена, что этот глупый кровосос также пуглив перед смертью сколь самолюбив перед публикой. Он мутный, опасный, но не самоубийца. Крул знает, что в глубине потаённых мыслей Батори хотел сместить ее, он надеется завладеть ее местом, он пытается реабилитироваться за позорный шрам своего происхождения. Он первый задался вопросом: зачем? Хорошие подчиненные не обсуждают приказы. Ведь приказ на то и приказ, что обсуждению не подлежит и выполняется беспрекословно. Королева знает, что Ферид неоднократно нарушает правила Сангвинэма, но закрывает глаза, позволяя ему. Это плата за его молчание, отвлечение его внимания, чтобы не вякнул лишнего. Напоминая сейчас историю прошлого инцидента, он неразумно заявляет о себе: я помню, я все еще задаю неудобные вопросы, Крул. Седьмой ту трепку помнит, тот поучительный урок на грани убийства, но это не мешает ему спустя столь краткий период опять залезать в кроличью нору, копаться в ошметках и строить козни. Неугомонный… Она ждет удобный случай, тот самый момент, когда он будет пойман с поличным, хотя терпение не было ее сильной стороной. Третья полагала, что быстро его отошлет за неисполнительность, но эта скоропостижность растянулась на года, а веской причины до сих пор не нарыла. И это еще сильнее разжигало в ней раздражительное бешенство. — Любовь моя, не губи! Не переживу твоего гнева! — драматично восклицает Седьмой, подползая на коленях и складывая руки в молитвенный замок, прячет глаза от стыда. Сам ужимает рвущуюся усмешку. Видно невооруженным взглядом. — Это все! Не мозоль мне глаза, — устало выдыхает Цепеш, опустившаяся в свое ложе. Красноглазая махнула ему в сторону двери, опустив голову к свободной руке, локоть которой упирался ныне о подлокотник. — Но ты ненормальный, конечно. Замуровать бы тебя в стену на один-другой десяток лет, быть может, голод и тишина смерили бы твой зуд познания. Ферид намек понимает и знает когда нужно прекращать спектакль. Он и так сильно рискует, устраивая концерт из незнания, любовных признаний, раскаяний и клятв, ради которых можно даже не скрещивать за спиной пальцы. Обещания бессмертных также хрупки, как пересохший гербарий столетней давности. Откланявшись, мужчина уходит, торжествуя свою победу, трет свою уцелевшую шею, следы на которой медленно затягивались. По крайней мере, он жив и легко отделался за происходящее прямо у него перед носом. Он виновен и она тоже. Они покроют друг друга, они закрывают глаза, льют из пустого в порожнее и расходятся каждый в свое убежище. Все они повязаны, каждый по-своему… «Любимая, я готов даже на солнечную пытку, лишь бы рядом с тобой…»

***

…Что он имел ввиду? Ты смотришь наверх, потом по сторонам. На древесных крестах висят прикованные пленники, которым не посчастливилось попасть в руки вампиров при отбитии Нагои от нападения. Вокруг стоны и хрипение, неуютно поежилась. С одной стороны хотелось помочь смертникам, было очень жаль, но тебе нельзя лезть не в свое дело. Зябко уткнувшись носом в ворот своего светлого плаща, ищешь взглядом массивную фигуру знакомого дворянина. Где-то за опустошенными небоскребами виднелся мягкий солнечный блик, кусающий тёмные тучи, словно бы небесное светило перед уходом решило о себе заявить. Проявиться сквозь кусочек неба, распахнутую форточку небытия. Ветер стих, в нос бьет запах чужой крови, куча человеческих запахов. Аромат серы, мела, цемента, железа. Толпа бессмертных отдыхала, ликуя захват. Кто-то неспешно прогуливался по территории, некоторые просто сидели на камнях, о чём-то крепко задумавшись, некоторые допивали остатки из полуживых тел, которые уже не послужат источником важных донесений. Бункеры были вскрыты, но простым рядовым нельзя заходить, эту работу взяли на себя Основатели. Один из них опускается на какой-то материал из сломанной черепицы, сложив клеймор и опираясь теперь на его рукоять. Так он дал понять, что безопасен и открыт к разговору, который его совсем не радует. Ты с надеждой встаешь напротив Тринадцатого, зажавшего меч меж своих могучих колен. Он переводит зрачки куда-то в сторону и слегка машет кому-то, кто стоял за твоей спиной. В этом жесте так много заботы, он явно давал кому-то знать, что все в порядке, ты обернулась и заметила двух высоких аристократок, с непониманием косящихся на вас. Как же раньше не замечала их? — Ты, — слегка настороженно хмурится бессмертный, сдвигая брови. Было видно, воин не горел желанием говорить с тобой. Хоть и спас от завала, уберег от участи быть погребенной под обломками штаба; но доверие и доброжелательность не приходят лишь от разового акта помощи. — Ты сказал, что у Коичи не было сестры… — осторожно начала с буквы Б, пропуская первую. В ответ вампир лишь сильнее мрачнел, сам себя съедая за брошенную на ветер тайну, озвученную скорее от собственного замешательства, нежели по дурости или по велению скоростного момента. — Я без того сказал больше чем нужно. Брось это, — перед лицом скользнул в момент лишь его двуручный клинок, убранный за широкую спину. Он поднимается, знаменуя конец диалога. — Или обратись к Фериду, не в моей компетенции с тобой откровенничать. — А в чьей тогда? Ферид нос только крутит, уходит от темы, к кому мне тогда обращаться? Невыносимо знать, что тебя держат в дураках! — быть может, чтобы получить крупицу истины, стоило поделиться и своей правдой? Может, разжалобить, разозлить, что угодно! Ты оббегаешь уходящего вурдалака, надеешься взять его измором, не позволяешь идти дальше, оставить тебя ни с чем. — Надоело, что меня все вокруг пинают как футбольный мяч, скажи мне хоть что-то! Мика указывает на Ферида, Ферид — на Мику, оба отмалчиваются, а как только я говорю о Коичи, вижу, что его узнают, но говорить никто не хочет! А тут еще такая подлянка вылезла, типа сестры у него нет — дак, а я тогда кто? — это же нелепость. Ну, кто ты и кто он? Ребенок кидается к взрослому с вопросами, хватает за ногу и мнит, что это сможет остановить? Аристократ остановился, посмотрел со смесью сомнения, негодования и какой-то отдаленной жалостью. Он вдруг осмотрелся, словно пытался понять наблюдает ли кто за вами, может, слушают. Не обнаружив ничего стоящего внимания, мужчина удрученно выдохнул, обратив к тебе взгляд бордовых очей. — А ты в самом деле ничего не знаешь, да? — отрицательно мотаешь головой. Чутье требовательно скулит, молит сказать ещё слово, ещё одно. Может, решил сжалиться? «Господин!» — почти синхронно слышатся в отдалении два женских голоса. Вы с Кроули оборачиваемся к ним. Упираешься взглядом в две стройные фигуры. Роскошные облачения, белая ткань, вьющиеся плащи, густые локоны, украшения в ушах и на шеях. Настоящие греческие богини, одна другой краше. Как сошедшие с пьедестала скульптуры, их красота была не первородной, в них было что-то очень давно и усердно выращенное. Может, воспитанием, роскошью при человеческой жизни, в них что-то высокородное априори. И, похоже, они обе следовали за Кроули тенями, наблюдали за ним, держались ненавязчиво вблизи, готовые взять удар на себя по первому зову своего… хозяина? На рабынь не тянули, значит, были обращены им. Влезать в подробности чужих жизненных эпопей не хотелось. Тебе бы со своей разобраться. — Мне пора, — лукаво бросает через плечо Тринадцатый. Ответов не будет? В самом деле? Останешься не солоно хлебавши одна в тупике своих темных дум? Страшная жестокость с его стороны, учитывая твои ранние волнующие речи о собственном незнании происходящего. Видно же, на одну минуту был почти готов сдаться и поведать о злоключениях брата, но те бессмертные… Видно, сбавили ему оборот переживаний о чужом сородиче. — Не уходи!.. Ты не можешь все так оставить! — бросаешь ему вдогонку, ускоряя шаг. Но ты же не можешь в самом деле заставить его делать то, чего он не хочет и даже не имеет на то права? Нельзя с высокородных служке требовать каких-то отчетов, это же смешно! — Могу, почему нет-то? Единственное, — он резко останавливается, приподнимает голову, косится на тебя. Во взгляде спелись опасения и милость, как смотрит на раненного зайца в лапах лисы, которому подсобить нечем и которому по законам дикой природы помогать и не нужно. — Могу дать дельный совет: не усложняй себе жизнь, не лезь с этой историей к каждому встречному, иначе ты вызовешь к себе лишние подозрения. — И все?! Этого чертовки мало, ты издеваешься? Меня даже не в чем подозревать, я не сделала ничего преступного! Мне вообще остается только обращаться напрямую к королеве, если ни один союзник не хочет сказать мне правду! — разводишь руки в стороны, твой взор это смесь отчаянного гнева и метаний лишённого, желавшего самую малость — честности. — Разве? А запись на мониторе? — пресекает Юсфорд, заставив тебя замолчать. Как кипятком окатил, ты напряглась, а он как-то безразлично махнул рукой, мол, расслабься, забей. Он не побежит выдавать этот случай на амбразуру, но и болтать лишнего не намерен. — К королеве тоже не стоит идти, это лишнее. Она и так у тебя за спиной. «Обернись», — звучный голос заставил тебя вздрогнуть и повиноваться приказу. Перед тобой теперь на расстоянии десяти метров миниатюрный силуэт. Лиловым блеском переливаются её волосы, ниспадающие к плечам с ключицами. Большие карминовые глаза, бледные губы, торчащие клыки. От неё веет чудовищной силой, подавляющей волю; от нее веет наивным обликом застывшего детства, святой невинностью с глазами Горгоны. Маленькие девичьи руки убраны в глубокие карманы пальто, укрывающего Прародительницу. Кроули спешит откланяться, явно стремился поскорее ретироваться. Было видно, что разница в физическом облике ничего не стоила по сравнению с рангами. Клул была на его фоне столь мала и беззащитна, кажется, что Тринадцатому хватит лишь одного неловкого удара локтя чтобы справиться с ней, но это было обманчивым миражом. Стражи меж собой говорили, что сил королевы хватит на то, чтобы снести весь Сангвинэм, если она посчитает это нужным. Сколько же мощи в такой хрупкой девочке? Возможно, ей не льстит мысль того, что Тринадцатый проводит капля за каплей утечку информации о былом. Но если свои молчат, ты ведь начнёшь искать правду сама, а Крул не хотелось бы еще больше проблем от чужой самодеятельности. «Можешь быть свободен, Юсфорд». Тринадцатый покорно кивнул. Напоследок он только бросил опасливый, взволнованный взгляд, словно предупреждал чтобы не злила королеву, умерила свой пыл. Ощущение осталось от него такое: он хотел бы объяснить ситуацию, он рассказал бы то, что знал, только об этом нельзя говорить. Исходило и чувство, как если бы Кроули говорил не с новобранцем, а с неким призраком прошлого, восставшем из могилы. Чутье при виде хозяйки Сангвинэма отдает пульсирующей болью, со страхом теснится и надеется на помилование, как мечтает о чуде приговоренный к казни. Ты остаешься с Крул один на один, вокруг стражи в белых плащах, каждый занят своим делом, никто старается на вас не смотреть. Впервые ты видишь ее так близко, замечая насколько же она юна, ей нельзя дать и тринадцати лет, совсем дитя, пускай и обманка. Каков ее вердикт? Каково будет ее слово? По статистике каждый третий ребёнок может быть похищен. По статистике 30% пропавших больше никогда не находят. По статистике 80% преступлений против детей совершаются внутри семьи. «Ты такая же, как мы, только тебе не говорили», — сквозь помехи звучит чей-то ядовитый голос как шепот мертвеца из склепа, который пробудился от долгого сна и теперь ищет добычу.  А ты стоишь с телефонной трубкой в будке, не понимая сказанного и не зная как его расценивать. На стене красуется нарисованный маркером номер, по которому ты и позвонила по заветам Коичи. Подобные шпаргалки можно было найти где угодно, в последний раз увидела в дамской комнате на двери в тот момент, когда ее оттирал уборщик. Игра в шпионов может обернуться фильмом ужасов.  Как в той истории, где веселая компания разыгрывала незнакомцев на том конце провода, пока не нарвались на маньяка в момент совершения убийства. Ничего не отвечаешь, ощущая как участилось дыхание. Хаюми-старший завещал никогда и ни при каких условиях не говорить с незнакомцами. «Передай трубочку Коичи, будь добра», — но твоего брата не было рядом, в конце концов, ты на улице и сама ищешь его по оставленным подсказкам.  Он говорил, что умение читать его шифры непременно спасет твою жизнь в будущем. Но умолчал, что никакого будущего не будет. Полшага назад, спиной прикладываешься к появившемуся из ниоткуда мужчине. Медленно оборачиваешься и облегченно выдыхаешь, ведь это был свой человек. Вместо каких-либо объяснений и оправданий он с бесцветным выражением лица перехватывает трубку и молча ее вешает. — Кто это был? Он сказал… — неуверенно начинаешь, но брат спешит прервать поток неуютных вопросов, на которые совсем не готов был отвечать.  — Коллега неудачно пошутил, — он снимает очки и спешит протереть их прямо краем своей выпущенной рубашки. Зачем ему очки, если он носил линзы?  Утром застала Коичи за этим занятием, когда его голова была запрокинута, глаз быстро моргал. В ответ он испуганно заперся, поняв, что за ним следят, как будто ты застала его на месте преступления, но на самом деле его руки чисты. Он всегда выглядит так, как будто откуда-то сбежал. Движения у него дерганные и отрезные как после нервного расстройства. Как после инсульта.  Ты давно замечала, как часто попадались на глаза люди в темных костюмах, идеально выглаженные с иголочки они всегда смотрели в твою сторону. Их темные очи были стеклянными и выгоревшими. Их лица как сруб дерева, которое еще живет, но уже лишено будущего.  Иногда они отрывались от наблюдений, когда доставали пейджер и что-то зачитывали, кивали меж собой, исчезая в толпе. Коичи тоже замечал, каждый такой случай ускорял его шаги и заставлял повторять о правилах безопасности.  «Если ты увидишь их в безлюдном месте, срочно найди ближайший магазин и позвони мне, я тебя заберу», — потирает переносицу как-то удрученно и устало, как будто вся его жизнь и твоя тоже превращается в бесконечное бегство и прятки от кого-то в собственном доме. — Ты же не успокоишься, пока не услышишь правды, верно? Хорошо, вот тебе правда, — королева всматривается в остатки темных костей, разрушающихся и падающих с креста вниз, морщит нос так, будто скисло молоко. — Коичи был обращен в прошлом веке. Он никогда не был твоим братом, он только присматривал за тобой, подстраиваясь под человека. Ты очень похожа на кого-то особенного для него, даже слишком. Не спрашивай на кого, этот вопрос не имеет смысла. Поэтому он взял на себя заботу о тебе, замаливал ошибку прошлого. Полагаю, — она переводит взор на тебя и слегка щурит глаза, ожидая реакции, и она продолжает обрушивать истину грудой тяжелых камней по макушке. — «Сторож брату своему»… Не верится, согласна. Ты хоть раз видела лица своих родителей? Погибли в далеком детстве, что не помнишь их? Новостей о некой трагедии не нашлось? Жалко, правда? Какая тонкая авантюра, и весьма бестолковая на мой взгляд, — кажется, будто королева торопится быстрее завершить диалог. А ты в таком шоке, что теряешь дар речи. Она этим пользуется. — И губительная в твоем случае: он просто пользовался твоей детской наивностью, а ты и вопросов в силу возраста задать не смела. Слава вашей фамилии бежит впереди тебя. — ...Этого не может быть! Я не верю! — твои руки потрясывает, нервы уже не натягиваются: они трескаются, подобно струнам расстроенного инструмента. Ты готова все понять, но не принять. Нет, чушь, ничего ты не готова понимать! Это будто бы молнии удар. Этого не понять ни умом ни сердцем. Вот, перед тобой за столом сидит человек, который тебя предаст, а потом выясняется, что на самом деле это ты ему жизнь портишь. Что значит, вампир? Как это возможно? Разве это может быть правдой? Зачем он разыгрывал столько лет эту комедию, надев маску заботливого опекуна? А его непонятная беготня, его предупреждения, его уроки для стрессовых ситуаций? Это для чего все?.. Ему было тошно, у него были какие-то планы, он просто ненормальный? В голове словно сотни нитей разноцветных клубков переплелись, а лицо осталось застывшим. Только распахнутые глаза выдавали собой потрясение на стадии отрицания. В лице Цепеш скользит насмешливое понимание, хитрая ухмылка. Она добьет. — Да-да, не надо со мной спорить. Раз ты не хочешь верить, тогда закроем тему? Только после не скули из-за молчания окружающих, ведь это я дала указ с тобой не болтать. А ты оказалась чересчур упорной, вот и получай на блюдечке то, чего хотела, надеюсь, теперь ты удовлетворена услышанным и не будешь таскаться со своими вопросами к аристократам? Ладонь царицы подземелья вытянута, будто она в самом деле что-то тебе демонстрирует. Её яркие жестикуляции часто бегут параллельно словам. Она как художница, что рисует собственные описания событий. Картина маслом. «Ты никогда не видела, как Коичи пьет кровь. Он никогда не спал, но притворялся спящим. Он носил линзы, чтобы скрыть красные глаза. Он играл роль трудоголика, чтобы ты меньше обращала внимание на его странности. Разве не так все было?» Рассеяно кивнув, ты пытаешься переваривать то, что услышала. Ощущение, будто новую грань сущего закинули тебе в желудок, там же она камнем осела, вызывая тяжесть. Ты не могла сдвинуться, стало плохо и хотелось лишь упасть, чтобы дать себе время все усвоить. Отдышаться после долгого кросса. Крул разворачивается и идет в сторону других вампиров, но в последний момент ты вдруг спрашиваешь: — Так, если Коичи вампир, почему он не с вами? — Он не с нами, потому что служит врагу, но это совсем другая история, которая тебя не касается. И не должна касаться, если тебе дорога твоя проклятая жизнь, — она разворачивается, упирает руку в бок и смотрит на тебя, крича через небольшое расстояние. — Все, время для душещипательных откровений подошло к концу! Обдумай все хорошенько, смирись и прекращай свои поиски, такая скользкая дорожка не приведет тебя к благому исходу. Я тебя предупредила. — Но как же... — Всё, заткнись! И даже услышав ответы на свои вопросы, тебе казалось, правда все равно ускользала от тебя. Все лукавят, ничего нет сил принять за чистую монету. Отрезанная и потерянная ты садишься на край обломков, где несколько минут назад располагался Кроули. Внутри все так внезапно похолодело, ветер словно кости выбелил. На улице стало совсем темно, лишь ветер подгонял легкий снег, навевая тоску. Как бы то ни было, ты не могла понять, почему же именно ты? Как это касается тебя? Наблюдатели из прошлого, странные предостережения, непонятные мотивы Коичи, какой в том смысл? Звено в цепи, которого не хватает. Открыв ящик Пандоры, не обнаружила на дне той самой надежды. Лишь уродливые факты, о которых можно было догадаться самой, а ты так спешила со своим любопытством, даже Крул решила прояснить вопросы и решить недопонимания. Твоя голова свешивается, покоится на ладони, ты упираешься локтем в колено, а над тобой потухший крест, на котором больше нет останков, лишь кучка пепла у ног. Трупы сжигают на крестах, небо растворяет темный дым. За тобой всегда наблюдал бессмертный, а ты не понимала этого в силу возраста, наивности, безропотно верила в ваше родство, хотя, в чем твоя вина? Он тебя воспитал, вы делили с ним квартиру в Осаке. Он ведь был твоей копией, вы были как близнецы: то ли он подстраивался под твой облик, то ли тебя перекраивал. Точнее, на того важного человека из прошлого другого чужого для тебя человека. Это похоже на затянувшуюся шутку, как было бы проще, будь оно так! Какая же чушь; может, ты просидела бы в таком состоянии всю ночь, пока Лакус и Рене не сообщили, что впереди будет новая миссия. Теперь вам нужно реформировать Нагою, подстроить под себя и оставить комендантом одного из Основателей, кто будет отбивать новые атаки оклемавшихся смертных. В этом вихре чувств тяжело вспомнить о том, где ты. А вы на войне, и она не прекращается. Ты поднимаешь лицо, глубоко вздыхаешь и утомленно киваешь. «А вы знали?» ...«Как оно вышло? Хах, полагаю, забрал из приюта с совсем юных лет, когда очень легко подменить понятия, внушить то, что нужно взрослому. Растил, назвался опекуном, приписал ближайшее родство. У бессмертных, знаешь ли, времени в избытке, чтобы обзавестись нужными связями и накопить солидный счет», — насмешливо выдает Ферид Батори, с нарочитой заботой хлопая тебя по макушке. Краем глаз находит светлый образ стоящего вдали королевского мальчишки, держащегося привычно отстранено от собратьев, этот вид ненавязчиво заставил графа приподнять уголки губ в мутном подобии соучастия. — «Ну-ну, сиротка, не расстраивайся, то ли еще будет! Эта перипетия была так трогательна с его стороны, столь же очаровательна, сколь глупа и отчаянна в поиске следов былой преданности. Теперь у вас с Ми-Микой намного больше общего, чем кажется!» Есть только один существенный плюс: когда ты проклят, ты уже не боишься порчи.