Минамата

Хладные стены уже не внушали того страха и тоски как раньше, начинаешь привыкать и смиряться с обстановкой. Тело постепенно восстанавливалось, а бесконечные проверки подходили к завершению. О том, что и как конкретно пытался исследовать Сайто — так и не поняла, спрашивать тоже не стала. В один из дней запомнила его фразу, когда оказалась вспорота на живую, при том крепко прикрепленной к железному столу. Он препарировал тебя, и увиденное отозвалось импульсом алой паники, даже с учетом плохо ощутимой боли. Несостоявшийся Прародитель держал в руках щипцы, заметив твой ужас, отложил инструмент, на его устах заиграла вкрадчивая усмешка. «Новообращенные прямо как дети — пугливы донельзя», — в том тоне что-то чуткое и сатирическое одновременно. Говорить не могла, это очередной эффект некой пилюли, которую тебе услужливо всучил исследователь. Тяжело сглотнула, глубокий вдох-выдох, глаза в потолок, просто ожидание конца, не более того. Говорят, можно привыкнуть ко всему: к светлым тонам, к бездушным лицам, к перманентной агонии, к различного рода манипуляциям без смысла и цели. Даже к неизвестности, которая размазывалась в голове сплошной серой палитрой, превращаясь в отказ от свободы. «До чего понурый у тебя вид, прямо как у Коичи, когда я ему предложил твою кандидатуру для его замены. Решил, что замарав у нас немного ручки и сделав свое дело, сможет отмыться и уйти восвояси, что за детский сад?» — обличение звучало в его смешке, он сделал надрез, что-то наклонился рассматривать, хмыкал себе под нос. Снова насвистывал мелодию, напоминающую колыбельную для смертника. Только не усыпляла она, а лишь усиливала мучительную обреченность. Как жуткие детские песни, как ребяческая игра в темноте. Кайданкай — пугающая игра, которая дебютировала в полночь. Сто свечей горят, кто-то в комнате рассказывает страшилки одну другой ужаснее, как закончился рассказ — один из огоньков гасили. С каждой новой историей в комнате становилось темнее. Завершает забаву кромешная тьма. Сайто играет с тобой в том же перфомансе, заставляя лучи надежды на хороший финал тонуть в густоте своих черных глаз и загадочных речах, которые, отвечая на что-то одно, непременно порождали два новых вопроса. Как выпустить в небо светлого голубя, а тот возвращается к захватчику, окрашенный в гробовые тона. Сидя за столом в одном из кабинетов, ты запрокинула предоставленной сосуд с кровью, осушая парой глотков. Как путник пьет воду после пройденной песчаной бури. Зашедший без стука ученый-новатор держит в руках увесистую книгу с пожелтевшими страницами, распахивает на середине, пропускает мимо твой недоумевающий и одновременно пугливый взор. Его лик расходится в мутном виде едва различимой сосредоточенности, граничащей с очередным ехидством. Неужели ему доставляет удовольствие банально тебя ломать? Или дело тяжелого характера, годами составленного цинизмом столь спорной практики? Говорят, труд лекарей и докторов самый тяжкий в вопросе эмпатии, когда-то эмоции просто сгорают, а уж подобные подвиги на протяжении нескольких веков подчистую лишают сантиментов. — Жил-был маленький мальчик в городе Минамата… — неторопливо излагает мужчина, опускаясь на край стола, за которым ты располагалась. Сложив ноги одна на другую, он смотрел вовсе не в альбом, а куда-то вперед себя, словно не сказку пытался изложить, а просто вспоминал былое, сюжет из жестокой и достоверной реальности. — Такой чудный дом у залива, свежий воздух, морские пейзажи — красота? Только болел он страшной и жуткой болезнью. А называлась та зараза — побочная реакция производства уксусного альдегида, для которого использовали ртуть. И, знаешь, болезнь совсем уж некрасивая, не романтичная: судороги, припадки, никакой координации, заторможенная речь и прочие радости жизни. Отходы в заливе, весьма расточительная трата ресурса — воры моря. Сначала скончался отец, чьим единственным заработком была рыбная ловля, следом мать, доходила и его очередь, — вальяжно достав из сборника маленькую фотографию, тот на пару секунд ее рассмотрел прежде чем безжалостно подбросить тебе под нос. — А проблемой их бед стала отравленная рыба. Такая вот история. Но его спасло чудо, встреча с бессмертием. Человечество в погоне за прибылью осталось глухонемым к мольбам челяди, банально и очень поучительно. Ты узнаешь его, Чио? — Это… — перед твоим лицом красуется бесцветное изображение темноволосого юноши с выпученными глазами, кожа да кости, знакомая до истомной тяжести под ребрами оправа прямоугольных очков. — Коичи? — Да, похож, — деланно задумался вурдалак, уже крутя меж пальцев еще одно фото. Ждет новых догадок, тянет резину и высматривает твою обратную связь. — Это ты его обратил, да? — новая мысль отразилась в личине собеседника лишь плохо скрытой брезгливостью сквозь поджатые уголки губ. Смотришь снизу вверх, слегка пригнувшись к столу, пальцы опущены к изображению того, кто звал себя твоим братом. — Что за чушь? Я такую падаль не подбираю, это была она, — новая картинка в тех же оттенках сепии, от которой твои брови моментально поползли вверх, взор замер, губы онемели. Кажется, все внутри пронеслось могучим штормом, сметая на пути всю цивилизацию, разрушая мир в щепки. Хотя казалось, что рушить было уже нечего. С кадра на тебя смотрело твое собственное лицо чуть взрослее и менее хмурое. Вместо плаща — расписное кимоно, вместо оружия — веер. Длинные волосы убраны в пышную прическу и закреплены шпильками в виде цветков сакуры. Но это было твое лицо. Это были твои глаза. Твои волосы, твоя кожа, твой неидеальный прикус. Кроули говорил не с новобранцем, а с неким призраком прошлого, восставшем из могилы.  «Догадайся, как её зовут?»

***

...Идущие рядом стражи переговаривались меж собой, что-то бурно обсуждали, рассказывали о провалах и взлетах. Юный соратник с голубыми глазами только молчал, ты тоже, задумчиво пиная носком сапога камни.  Краткая сплетня о Фериде, валаамова ослица по имени Мика, высказавший свое отношение к Седьмому, упоминание гибели беглецов… — Ну, раз уж королева сама рассказала, — не заинтересованно потягивает Лакус, когда ты задаешь ему вопрос о Коичи, будто хочешь подтвердить открытие. — Вообще-то мутная тема, он никогда толком не объявлялся. А потом возник из ниоткуда, да с какими грехами за спиной — мама не горюй!  — И какими же? — любопытствуешь, ощущая наперед тот миг, когда вокруг тебя возникнет стена сомнений. Но с другой стороны, чего бояться, коль ничего не сделала? За простой интерес голову не снесут, в твоем положении задавать вопросы более чем нормально.  — Так, руку к апокалипсису кто приложил? Людишки в подземных лабораториях, а у нас, — вампиров, — давно установлен мораторий на подобные сотрудничества, следовательно?.. — азартно подводит соратник, чуть склоняясь к тебе, переходя на заговорщический шепот. — Коичи стал вне закона, а его фамилия обрела своего рода позорный колпак. А тут появилась ты — Хаюми; представляешь, какой разгорелся конфуз? — Да ну, ладно? — брови поползли вверх, скривилась как от съеденного целиком лимона.  — Накладно! — глумливо передразнил болтун, перескакивая через торчащий сквозь асфальт валун.  — Будто наша фамилия одна на миллион, — огрызаешься в ответ, потому что до конца не принимаешь происходящее. Как смотреть напряженный триллер и воспринимать себя отдельно от героя.  — Эта ситуация могла бы остаться незамеченной, если бы не твой длинный язык. Уж извини за прямоту, — подхватывает равнодушным тоном Рене, складывая руки на груди. От его слов ты ощутила себя несколько пристыженной. Вообще-то прав же. Сама нарывалась, а теперь поранила лапу и обидчиво поджимаешь ее к груди.  — Может, к лучшему? Зато есть чего обсудить, скучно же; но положению твоему я бы не позавидовал… — лениво смолкает Вельт, а в воздухе внезапно запахло опасностью. Отряд застыл. Вытянув руку, Лакус дает немую команду остановиться, прислушивается, очи его заметались, а вторая ладонь смыкается на рукояти меча.  Неизвестно сколько бы длилась молчаливая сцена, подгоняемая выжидательным беспокойством, как если бы змея ощутила присутствие совы, которая готовится спрыгнуть с ветки для нападения, но кто-то из вас четверых приметил несколько силуэтов на крыше одной из былых многоэтажек, ныне наполовину разрушенных временем. Те неподвижно наблюдали. Как сталкеры в лесной гуще, хорошо осведомленные как лучше подкрасться к зверю, способные подойти без единого звука вплотную и приложить к горлу лезвие.  От них веет аурой неминуемой беды и чем-то явно нечеловеческим. Беспричинная тревога, дрожь в руках. Удушение страхом. Озираясь, нащупываешь свой кинжал.  Как в той страшилке из Сангвинэма, рассказанной соседом. О группе туристов в лесу, где один почуял угрозу и решил по- быстрому осмотреться, а приметил за бугром существо с неестественно вытянутой шеей, которое неотрывно наблюдало за сидящей у костра компанией. Оно готовилось начать жатву. А что, если оно здесь не одно? И снова что-то внезапно идет не так, и вы разбросаны в стороны. Ты тяжело поднимаешься и краем глаза видишь, как кто-то летит на тебя, перекатываешься и резко встаешь, понимая, что это кто-то из солдат сопротивления напал на вашу компанию, решили взять количеством, учитывая, что их больше вас раза в три. И силы сражаться есть, но как-то неравномерно идет борьба. Пока ты занята одним, другие пытаются оглушить. Лакус и Рене заняты остальными, но заметно, что им в тягость отбиваться. Кажется, этот рейд сильнее вашего. И вот, тебя внезапно оглушают, ударяют сильно, слышится бесстрастный шепот над ухом:  «Ты — Чио Хаюми?»  Разворачиваешься боком из последней мочи и распахиваешь веки. Темные костюмы, черные глаза, даже те злосчастные галстуки. Они точно такие же, как четыре года назад до апокалипсиса, ничего не изменилось с последних столкновений. В груди расплывается ледяной огонь страха, застывает льдом в конечностях, наливая тело свинцом. «Мы не справимся, назад! Назад!» — крик в отряде, тебе хотят помочь, отбить из чужих рук, но не выходит. Не получается. Только пытаешься привыкнуть к мысли, заверить себя, что более не будешь копаться в прошлом, но… Никто не говорил, что прошлое умеет искать само. Оно жило в отступниках, даже твой брат — искаженный сигнал беспокойного фантома, потухшая на мгновение рация.  Ты — ожидание сигнала атаки, замершая после грома сирена, шпиль после бури под крик падающих птиц. Второстепенное лицо в эпицентре грядущего нечто похлеще конца мира, ныне покойная в багажнике, скованная сетью из морских узлов дитя океана. Пойманный трофей. А потом тебе сворачивают шею. Щ-щелк.  «Не дай им тебя забрать».  Вот, что он имел ввиду…

***

— Смотри, ещё! — Сайто подбрасывает тебе, еще не оклемавшейся от новостей, письмо на серой бумаге, уже порядком потрепавшейся от времени. — И еще, еще, вчитывайся, прочувствуй эту душевную беседу! — второй постулат, третий и четвертый, гора макулатуры уже съезжала с поверхности стола на твои колени, рассыпаясь на пол к ногам. — Указания и наставления как-то незаметно сместились к диалогу об искусстве, о прошлом, философии, размышлениях о смысле жизни и смерти. Я этот почерк из тысячи узнаю спустя столько лет… — подхватив одно послание, темноглазый упырь бегло его просматривает, усмехается как-то горько и даже без привычной иронии, словно вспомнил нечто важное, однако совсем скоро отбросил его прочь. — Она же почти призналась ему в чувствах, как мило. Но не рискнула, не успела. Какая жалость, интересно, что бы он сказал ей на этот каламбур? — Хватит! Я ничего не понимаю, как все это связано со мной? Почему она похожа на меня? — выкрикиваешь, отодвигая под собой стул и приподнимаясь, оставляя руки на стойке. Ладони превратились в кулаки. Твой взор потерянный и скованный, но рот искажен в ярости, уголки губ подрагивают то ли от страха, то ли скопившегося гнева. — Почему я? Какое все это имеет ко мне отношение? — Хм, строго говоря, никакого, — двумя пальцами он крепко хватает тебя за подбородок, сжимает твои челюсти, смиряет ропот говорившей, как укротить буйную лань. — Но вопрос задаешь неверно: это не она похожа на тебя, а ты на нее. Что до твоей участи, твоя первостепенная роль — заменить Коичи. Он сбежал, кто-то должен понести ответственность за его подлость. С кадрами по понятным причинам сейчас туго. — А если я не хочу? Я не готова проводить эти… эти ебанутые эксперименты на людях, ради чего это вообще?! — цедишь сквозь зубы, силясь отстраниться, а он бровью не повел. Его хватка сильнее тысячелетних камней. Запах пороха, реквием по праву выбора. Чутье сжимается, всхлипывает и зарывается в снежную нору, пытается спрятаться от этих черных глаз, от всего мира, оно хотело, чтобы ты просто испарилась. Чтобы тебя вообще не существовало. — Не хочешь… Какой пустяк, а пушечным мясом на передовой пятнаться хочешь? А быть подопытной крысой тебе понравилось больше? Не устраивай мне драм, Чио. Я предоставляю тебе комфортное место лишь благодаря мало-мальски пригодному вкладу Коичи, неразумно с твоей стороны пренебрегать такими предложениями, — размашисто оттолкнув тебя, он поднялся во весь рост, с глухим ударом положив ранее покоящийся на его колене альбом на стол. Будто сказал, мол, дарю. — И, кстати, научись хоть немного фильтровать свою речь. Некоторые мои сотрудники могут быть чересчур обидчивыми. В этот момент дверь распахивается, заходят те же апатичные физиономии, все в светлых халатах. Они обходят своего хозяина и приближаются к тебе. Не источали вызова, но в этот момент возникло четкое осознание, что обратно пути больше нет. Чек-поинт дороги в Преисподнюю. Сайто не спрашивал твоего мнения, он дал только иллюзию выбора, зная наперед, что тебе своя рубаха ближе к телу. Ты не откажешь. Чем томиться жертвой лучше стать зверем, чем получать заточку в ребро будет легче самому взяться за нож. Тебя уводят прочь из палаты, ведут по коридору. На том конце с каждым шагом все ярче и отчетливее слышался чей-то надрывный крик. Хозяин бункера держался рядом, заложив руки за спину. Его взгляд больше не обращался к тебе. Разница меж Сайто и Феридом вдруг откликалась особенно. В отличие от Батори в этом мужчине его насмешка была не такой кривой, не такой нарочитой, менее артистичной. Когда Седьмой смеется и тянет информацию, он предпочитает видеть в том эмоции, всплеск ярости или стеснения, сам натягивает маску из бури чувств, но тьма его ярче и жестокость почти напоказ. Он — карта дурака, джокер в руках, который станет любой фигурой для подходящей ситуации. Но обративший его вампир не тот… Его сарказм, его хладнокровие куда более статные, слишком тонко: тревога в тот момент становится саспенсом, покалывает без прямых шантажей под ногти, вызывает дискомфорт. Арканы Смерти и Шута. Пиковый король и червонный валет. Молодое белое и выдержанное красное. Как эти двое нашли друг друга? А как тандемы маньяков приходили к сотрудничеству? Сайто говорил, что таких, как Коичи, он не жалует. Больные дети прогресса, покалеченные отравой химической промышленности. Однако его что-то же побудило взять новорожденного на службу? Каким он подчинялся мотивам: это была пресловутая жалость, нехватка рук, прагматичный метод, быть может, тот юный вампир напросился сам? Могла ли это быть договоренность с некто третьим? — Как поживает Микаэла? — вдруг спрашивает мужчина в тот миг, когда чужие крики перекрыли собой все измерение, становясь всем. — …Я его не знаю, — быстро сообразила, решив, что раз сама кладешь голову на плаху, то хотя бы не потащишь за собой безвинных. Но, кажется, Сайто раскусил твою неумелую ложь. Такую же нелепую, как если бы лгала о своем имени. — Опрометчиво мне врать в самом начале кооперации, — цокнул языком брюнет, перехватывая у одного из подчиненных папку- планшет с закрепленными документами сверху. — А чем он-то провинился? — твой взгляд стал холоднее, упираться бараном было бестолково, проще попробовать вникать и отдаться потоку. — Какое ужасное ты успела сложить обо мне мнение. Без нашей организации Микаэлы бы просто не существовало, — что-то бегло начеркав в бланке, вурдалак неторопливо перевел взгляд к тебе, выжидающий, покрытый кислотой. Щурит веки, отчего взор приобрел лисью хитрость. «Тебя, кстати, тоже». Вокруг слышались чьи-то изможденные стоны, прямо из-за боковых дверей, мимо которых вы шли. Все эти голоса не просили помощи, не молили о скорой кончине. Они умоляли ни в коем случае не забирать их в комнату с номером «209». Зайдя в одну из лабораторий, ты столкнулась с кошмарным зрелищем в виде перекошенных за стеклом лиц. Безнадежных лиц, готовых засыпать в камере пыток. Без света, без звезд и надежд. А дальше все как в тумане: подвели к рычагам и что-то принялись объяснять, а среди вороха предупреждений ты слышала лишь спокойный, тем самым куда более пугающий, тембр Сайто. Кто-то хотел запустить процесс сам, но главенствующий в бункере не позволил, уступив ношу именно тебе. Что он хочет? Будто пытается что-то доказать. Твое дыхание учащается. Это как гидравлический пресс, который вот-вот раздавит последние капли собственной воли. Все чувствуется как в замедленной съемке немого кино. «Серия экспериментов в социальной психологии пришла к выводу, что абсолютное большинство людей готовы перешагнуть любую мораль, если ответственность за их поступки возьмет на себя авторитетное лицо. Тысячи оправданий, но один финал. Просто умереть и не встать, Чио», — его ладонь легла тебе на плечо, чопорно подталкивая вперед. За перегородкой кричат, кто-то среди ученых говорил об увеличении дозы, падении давления, повышениях ставки. И что-то гремит, что-то еле удерживают, но ты не смотришь, потому что все твое внимание заняли лишь кнопки, на которые требуют нажать. Эти люди все равно покойники, так какая разница чьи руки покончат со всем? Мысль об этом деянии уже не кажется тебе худшей? «Делай то, что я тебе говорю. Ты или они? Я — твоё авторитетное лицо, твои грехи на мне!» Твой крик застыл где-то в глотке. Чутье закрыло себе глаза и замолчало, оно дало полный карт-бланш на опрометчивость вердикта, оно позволяет совершить этот грех. И кажется, будто негде получить ответ, не будет никакой подсказки, никто не решит за тебя, никто не предложит иного выбора, кроме этого. Это наглядная демонстрация Сайто: он дрессирует дикаря, он обкатывает необъезженную лошадь. Он заставит тебя переступить незримую черту. Какой формы бы ни был камень, если его бросить в воду, круги на воде достанут до тебя. Ты или они? Твоя рука сама решила, не спрашивая совесть. Рычаг перед глазами был опущен, послышался шум зловещего механизма. И усиленные вопли за барьером из стекла. «А я ведь говорил, что ты такая же как мы. А ты тогда так невежливо промолчала…»  Если робок — будешь бит, одно из правил Сангвинэма. Поступил бы кто-то иначе на твоем месте?

***

…Кровавые пятна на месте преступления, двое аристократов лениво смотрят вниз, прожигаемые солнечным светом только-только приподнявшегося с горизонта солнца, которому суждено раствориться в серых тучах. Студеный воздух ворошит снежок, навевая гармоничную утомленность. Опустившись на корточки, Юсфорд проводит пальцем по кляксе на асфальте, перетирая краску меж указательным и большим. Лицо его задумчиво, но сильно не обеспокоено. Словно они этого исхода ожидали заранее, потому и сообщение о взятой в плен не возымело эффекта бума. Они тут скорее для порядка, нежели в самом деле что-то расследовать и выяснять. Седьмой в свою очередь даже не пытался делать вид, будто ему есть дело до происходящего. Он рассматривал свои ногти, демонстративно вздыхал и слонялся вокруг, изображая всепоглощающую скуку. Как ребенок, которого привели на неинтересный спектакль. — Я все думаю, Ферид… Сопротивление в Нагое было куда большего масштаба, чем задумывалось, — начинает браваду Тринадцатый, не поворачиваясь к собеседнику, лишь затуманено моргает. — Кто-то ведь предупредил людей о нашем вторжении, тебе так не кажется? И сектанты эти вылезли из ниоткуда, чтобы забрать именно Хаюми. В такие совпадения поверить трудно. — Оу, ты меня подозреваешь? Я же само добро и безобидность, — кокетливо обходит лужу, махая лениво руками, рисуя полукруги. Как разминался, тянул время, утекал от разговора. — Уволь. Случаев, когда ты изображал из себя зрителя, хотя сам прикладывал руку к происшествиям немало… Так, ты и меня на первых порах вводил в заблуждение, но сейчас ставки растут, тебе не кажется, что пора сбавить обороты? Сдать заднюю, пока не поздно? — изгибается рыжая бровь Основателя, он приподнял лицо к стоящему над ним альбиносу. Взор Батори источал что-то таинственное, сложный перекресток дорог. Меж ними мелькнула тень подозрений, понятная только им. Многозначительная тишина на пару ударов сердца, если бы оно билось у мертвецов. — Беспокоишься за меня? Просто прелесть! Или это ты до сих пор обижаешься из-за смерти своих товарищей? Можно было и забыть этот инцидент, я тебе, между прочим, бессмертие подарил, как ты и просил, — потягивает красноглазый, неторопливо наматывая прядь собственных волос на палец. Скользнула насмешка, запахло откровенной издевкой. — Не мог тебе отказать. — Я просил? Вообще-то ты насильно… Ни ненависти, ни обиды. Кроули давно прошел все стадии принятия, чтобы сокрушаться о том, что было. Однако переворот фактов мужчина не мог пропустить. — Опять к мелочам цепляешься! Ладно, вот тебе утешительный приз, у меня больше ничего нет! — достав буквально из ниоткуда некий аксессуар, Ферид призывно трясет им в руке. Та вещь отбрасывала блики, солнечные зайчики танцуют на теплой коже соратника. — Смотри, их можно носить вот так, — оправа оказывается на переносице острого носа Батори, который тут же строит притворно-застенчивую позу, приподнимая согнутую в колене ногу, демонстрирует высокий каблук сапога. — Оп-ля! На кого я похож? — На идиота в очках. Не съезжай с темы, дружище. — Кроули, я знал, что у вас, — ирландцев, — ни культуры, ни эстетики, ни уважения, — наигранно обижается вурдалак, но снимать ненужный атрибут для зрения так и не подумал. На одной из линз красуется заметная трещина, стекло требовало замены. Кроули смотрит очень пристально, прищуривается, а потом его брови съезжают вниз, обозначают страшную догадку. — Можешь говорить что хочешь, но я, все равно, выгляжу потрясно! Богиня суперстар. — С такой богиней только атеизм принимать. Откуда у тебя это добро? — Ну, может, нашел где-то, а быть может, одолжил… Всего не упомнишь, у меня бывают провалы в памяти, — в нарочитой задумчивости хохочет под нос граф, а воин смотрит так, будто увидел не очки полузабытой прямоугольной формы, а приговор на собственную казнь. — А что, понравились таки? Хочешь, себе возьми на память. «Эта вещь принадлежала Коичи?»