Проклятый

Varmuzova Cimbalova — Synecku, Synecku

Под нашим окном цветет зеленый розмарин, 

Кто его сорвёт? Моя любовь и радость. 

Под нашим окном распустились алые тюльпаны, 

Кто их сорвет? Мой сын…

Под твоими пальцами скользят строки текста, переполненного смыслами и аллегориями. Красивыми, отточенными, мелькающими неминуемым осознанием возникших чувств, далеких от привычного понимания вампирской хладнокровности. Один почерк почти каллиграфический, второй же рябит четкостью линий. Подпись одна зачеркнутая, другая без росчерка. На языке графологии означает, что собеседники сошлись импульсивный и расчетливый. Грустный рассказ проходящего лета, что готовится встретить на пороге осень, способную действенным снотворным погрузить мир в грезы. Глубокую спячку расцветающей стужи. Октябрьский хмель напомнит о послевкусии земли во рту, а бумажный флот вот-вот пойдет ко дну. Это разговор о древних легендах, о мифологии, о вере и размышлениях над смыкающейся на небосводе фатальности смен погоды, некоторые аспекты были неясны, пропускала их мимо. Неудивительно, ведь если Чио была человеком искусства, то красиво поддерживать беседу умела, для нее это проще некуда, заточено на уровне рефлекса. Только в ее собеседнике по бумагам не видно аналогичной отдачи, словно кидал дежурные наброски. Ограничивался краткими и очень скупыми размышлениями, которые мало что могут сказать о нем как личности. Некоторые иероглифы были обведены еле заметным нажимом карандаша. Нелепицей показалась та кропотливость, но пробуешь сопоставить и вдруг замираешь, ощущая, как чутье внутри тебя подало признаки жизни Как будто кто-то в душной и темной камере распахнул форточку, впустив свежий воздух и солнечных лучей в придачу. Надежда рискнула вырваться тонким стеблем из каменных недр, пробуя благоухать в непогоду, совершенно не предназначенную для жизни. Быстро хватаешься за другое письмо, следующее и заново-заново: прыгаешь зрачками вверх и вниз резво, пока не проскользнула тонкая фраза, разгаданная между строк. Угадывать было ни к чему, все было и так понятно. Помощь пытается достучаться сама, когда уже особо не ждешь, когда веры в нее практически не остается. Совсем недавно для себя ведь условилась, что больше Коичи тебе не указ со своими шпаргалками, а ныне готова целовать ему руки. Он же всегда на шаг впереди, он не мог не оставить за собой хоть какой-то ориентир. Он всегда размышлял как бы не сделать тебе хуже. От этой мысли в груди наливалось теплеющим трепетом немой благодарности. «Доверься Совету Основателей». В нетерпеливом ликовании от обретения зацепки незаметно для себя грызешь ручку, а уста твои тянутся в нелепой усмешке. Что же, можно считать, что заочные заступники есть. Стражи как-то обмолвились, что власть над всеми бессмертными имеет Совет, в котором состоят все вампиры, чьим родителем по крови являлся непосредственно сам Первый. Знать бы только, как можно к ним обратиться, как будет угодно с ними связаться. Вывод один — нужно сбежать, но поставить эту цель легко лишь в гипотезе, а фактически что-то из разряда нереального. Колпачок ручки трещит под клыками, пока мысли хаотично метаются в поиске выхода из плена. В конечном итоге быстро убираешь ее, чтобы ничем более не занимать свое внимание, не отвлекаться. Просидела бы так неведомую вечность. Только есть еще дела, которые нужно кое-как выполнить, откреститься с горем пополам и думать-думать дальше. Не так уж часто этот чудак приходит самолично наблюдать за твоими результатами, подразнить частичками общего полотна запутанной истории и исчезнуть за тяжелой дверью в коридор. Лишь бы сейчас не застал тебя за найденной записью… — Так и знал, рабы своих гадких привычек, — с удрученной брезгливостью кидает Сайто, подхватывая пальцами кончик покусанной ручки, которую он выудил из твоего нагрудного кармана, внезапно оказавшись позади тебя, заставив вздрогнуть всем телом. Вспомни мелодию — вот и ритм. — Ай, черт! Зачем так неожиданно? Мой бланк лежит… — нервно вертишься, буквально подпрыгивая на месте от резкости его появления. Пытаешься перехватить канцелярию из его рук. А тот сам бросает ее на стол перед тобой. Дыши, Чио, сохрани спокойствие, не дай ему повода догадаться о маленьком секрете меж тобой и Коичи, иначе все пропало. Ты спешишь сложить все письма в кучку, но выходит настолько нарочито и пугливо, что это невозможно было оставить без внимания. Прокол. Нет, проклятие. — Интересное чтиво? Дай-ка вслух прочту, — подцепляет пальцами край листка и замечает то, с каким усилием ты пытаешься удержать его при себе. Усмехается, подозревает, уже все понял. Просто издевается в очередной раз, создает иллюзию сопротивления. Его дыхание касается твоей макушки и походит на распахнутую пасть хищника, вот-вот намеревающегося загрызть добычу. — Не надо жадничать, Чио. Эти письма даже не твои, они никогда тебе не принадлежали. И ты сдаешься, в горле зреет тягостный комок. Как будто внутри все разорвалось. Проиграла еще до начала партии, потерпела фиаско до выполнения коронного трюка. Разве можно было на минуту представить, что из твоего положения есть какой-то выход? Разве можно провести того, кто живет во много раз дольше тебя, кто жизнь, скажем так, просек вдоль и поперек во всевозможных видах и финалах? Твои губы поджимаются, заходят желваки. Засосало под ложечкой. Темные брови мужчины приподнялись в деланном изумлении, равноправно шагающем с интересом и крупицей некого восхищения. Без единого звука он подхватывает еще страницу, следующую и заключительную. Тебе же оставалось притихшей наблюдать за тем как единственная связь со спасателем катится в Тартарары. Едко хмыкнув, темноволосый неторопливо бросает все обратно на стол перед тобой: казалось, эта бумага падала слишком медленно, но именно такая неспешность пугала пуще смертного приговора. Чутье уже предсказывало: чем более плавно наступает Сайто, тем хуже будет преподнесен очередной урок. С демонстративной скукой брюнет выдыхает и обхватывает спинку твоего стула. Сам слегка запрокидывает голову, опускает веки, давит усмешку. В его динамике читается нечто близкое к затаившемуся в тени пожирателю дичи. — Совет, значит… Какая святая простота, — потягивает мягко как льет в уши патоку, но сквозило пугающим демаршем, отпевая тебе похоронную частушку. — Что мне в тебе нравится, так это удобство использования. Тебя прочитать — как в воду глядеть, ты умудрилась в самом деле поверить, будто я не замечал разбросанные Коичи подсказки? Он осторожничал, но забывался, у меня имеются свои глаза и уши, которые своевременно мне докладывают обстановку. И то, что я позволял ему играть в неумелый шпионаж было не более, чем моя маленькая прихоть и потеха на злобу дня. Так что, от своих надежд рекомендую отказаться сразу. — Пошел ты! Ты — подлый и жалкий ублюдок, упивающийся чужим горем! — взрываешься криком, пытаясь подорваться с места, но руки мужчины были закономерно крепкими, сжались на твоих плечах, посему осталась на месте, неуклюже и бойко пытаясь перехватить кисти мучителя, вцепляешься в них без какого-либо эффекта. И как будто в уголках глаз жарко защипало, и сколько себе ни говори, что нельзя проявить свою досадливую обиду, собственное поражение в схватке за побег против времени и чужого умысла, от того лишь больнее становилось. Даже на эмоции права нет, что за напасть? Если ты заплачешь, он найдет еще тысячи остроумных комментариев, которыми добьет тебя. Крепко сжимаешь веки, а твое волнение транслирует лишь срывающийся в спазме вопль, переходящий в хрип. «Да ты хуже Ферида, неудивительно, что он разочаровал тебя! По шкале мудаковатости не дотянул? Неудивительно, что и Коичи сбежал из твоего паршивого логова! Ты убиваешь и пытаешь людей, прикрываясь какой-то благой миссией, хотя я более чем уверена, что тебе просто нравится всех вокруг мучить и ломать, потому что твоя собственная жизнь убогая, у тебя самого крыша поехала от твоего бессмертия! Поэтому тебе и титул Второго не достался, да? Потому что ты больной! Просто неадекватный, конченый ушлëпок!» — поток брани вырывается против воли, ты не можешь остановиться, хоть и понимаешь, что сказанное наверняка не останется без куда более хлесткого отклика. Он ведь может прямо сейчас избавить мир от твоего существования. Зря, только нот из песни уже не вырвать. Казалось, ваше шаткое подобие соглашения рушится. Как будто тебя прибили гвоздями к пыточному трону. Зубы твои стучали от гнева, напоказ отворачиваешь голову в сторону, опускаешь вниз, порывисто выдыхаешь, а его пальцы крепче впились в суставы, отражая приказ смерить свой темперамент. У судьбы-злодейки, говорят, не бывает промахов, но нельзя гарантировать, что раз на раз у нее зрение не падает до минуса в сотню. — Какая рыть; твой бы запал да в благое дело, — лукаво бросил за спиной, а ты даже не видела его мимики. Но предполагала, что узришь лишь очередное чванство, сплетённое с триумфальным глумлением. Благо, не стал акцентировать внимание на явно услышанной в твоих словах толики подавляемого рыдания. — Думаешь, разлагаться в «семейных» дрязгах гниющего Совета многим лучше? Ох, насмешила. А знаешь, ведь это Совет с легкой руки вынес Чио приговор. Тот самый Совет, к которому Коичи тебя подталкивает. А уверена ли, что знакомые за тебя замолвят слово, если попадешь на трибунал? Кому там сдалась твоя жизнь и твоя правда… У тебя очень ограниченные представления о той вшивой среде, которая кичится благим порядком, а на деле все истлело на корню. Дом с трухлявым фундаментом. Кому, как ни тебе, это знать? Много видела нарушений в Сангвинэме? — его ладони отпустили тебя, слетели как камень с души. Он отворачивается, держа руки за спиной, а сам размышляет вслух. — Ты очень живо бросаешься обвинениями, будучи совсем зеленой. Своих начал не знаешь, но судишь о чужих, очень глупо и очень поспешно, как раз в твоëм стиле. — Выходит, вы все друг друга стоите! — гнев сменяется на злонравное бессилие, тон понизился. Опустившись к столу, сметаешь теперь ничего не стоящие для тебя письмена в сторону, облокачиваешься и желаешь лишь одно — чтобы этот нелюдь убрался вон! Такая путаница в голове рискует стать неведомой природы спусковым крючком, который выстрелит не в то время и не в том месте. Существует ведь кто-то третий, кто ловко жонглировал чужими долями, твоей в том числе, подставляя подножки и повышая ставки. «Все вы сволочи… Только там хоть людей за просто так не истязают, как ты. И апокалипсис тоже устроили не они». — Хм, и то верно. Чего же тогда Коичи не побежал выпрашивать индульгенцию? Испугался или дошел, но прикончили? От Совета моя организация отличается только отсутствием игры в утопию, — сама не замечаешь, как вурдалак наклонился напротив тебя, прислонившись локтями к поверхности стола, буравит выжидающим взором как черными камнями агата. — Если тебе каким-то неведомым образом удастся сбежать, то ты просто окажешься изгоем для обеих сторон и бесславно, убого погибнешь в первой масштабной стычке. Так что, пожмем руки еще раз? — он смачно плюнул себе в ладонь и протянул вперед, а в твоих очах смешались брезгливость и ужас. Ты даже повела плечом, отпрянув на жалкие сантиметры. И это все? Вот так просто ты сама примешь неверное решение лишь оттого, что условно благая сторона гипотетически может отвернуться? Нельзя делить мир на черное и белое, Сайто умел хорошо говорить и даже, стоило признать, мог неплохо располагать к себе при желании, только подвох высовывается из-под половиц и шипит, что такое товарищество приведет тебя к краху без амнистий. — Ты убил Чио? И Коичи на самом деле ты тоже убил? — с нескрываемым упрёком шепчешь, почти шипя сквозь зубы, смотря на него перепуганными глазищами, похожими на два алых блюдца. Жуткие подозрения в этот раз вновь спешили на волю впереди здравомыслия. Твоя ладонь несмело тянется, тревожно скрепляется его крепким рукопожатием, предвещая звон траурного колокола. И, должно быть, панихиды по тебе вместо лавров. Лицо слегка кривится. Ладонь у него ледяная и влажная от плевка. В ответ на это Сайто еле сдерживает смешок, тешится твоей неосведомленностью в том, что ты была в праве аналогично поплевать себе в ладошку. Ты мне гадость, и я — тебе. Впрочем, так даже уморительнее. Когда обмен любезностями закончился, ты смотришь косо на свою руку, а тот лениво выпрямляется. — Твои предположения прямо как покерная рулетка — все мимо. Не стоит так сильно демонизировать мою персону, я не имею никакого отношения к смерти Чио. И где сейчас ошивается твой ушлый брат тоже не представляю, должно быть, сдох? Или как тебе его лучше представлять, по имени или лживому родству? Хотя, судя по обкусанной ручке, что-то общее на генном уровне у вас найдется, — его многозначительный взор таил в себе явно больше осведомленности чем хотел казаться. Только не скажет, не вывалит правду разом, то ли щадит, то ли банально развлекается. — Руки не забудь помыть, у тебя еще масса дел. И письма тоже собери, сложи как было. Завершив разговор, но не озвучив важного, Сайто подбирается к другой поверхности, на которой покоится куча реагентов. Жидкости, пыль, смеси, папки и пресловутая макулатура. А ты смотришь отрешённо, закопав голову в песок. Чутье зажмурилось, поморщило нос, вздохнуло. И сказало тебе просто смириться на неопределенный срок. Не возьмешь выдержкой и криками, так попробуй стать преданной хоть на мгновение. «И чтобы прояснить одну деталь в качестве аванса нашему взаимодоверию: та переписка, которую я тебе вручил — Чио вела ее не со мной и не с Коичи. Она вела ее с Главой Совета, то бишь моим названным братом по крови. Как видишь, приятельских бесед оказалось маловато, чтобы он заступился. По-моему, очень красноречивый факт. Говорил же, не поверишь». Я этот почерк из тысячи узнаю спустя столько лет… 1665. …Бальная зала пропахла железом и солью. Граф кружит в вальсе бездыханное тело, голова которого безжизненно повисла, а половины шеи просто не было. Обгрызена с особой жестокостью. Молва о неизвестном чудовище, поселившимся в тех краях заставляла людей остерегаться, закрывать окна и двери на двойные засовы. А тому хоть бы что! Не гнушался ни малыми ни старыми — всех пробовал на вкус. Упивался не безнаказанностью, но тщетно успокаивал собственные нервы. Этот ненасытный и неутолимый голод был только вершиной айсберга, тогда как главная трагедия скрыта в глубоком ларце без дна. Сколько бы ни терзал Батори своих жертв, облегчения не ощущал. Быть может, прошло слишком мало времени? Недостаточно? Нужно действовать свирепее? Ночь, когда осознал себя брошенным, запустила его неизлечимую болезнь. Почти что выбив локтем дверь в спешке, с ужасом застает внутри ничто, абсолютная пустота, лишь осевшая на поверхности стола пыль давала четко понять, что хозяин приказал ретироваться уж неделю как. «Он не мог… не мог же, да? Было бы слишком просто, ниже твоего достоинства!»  Сначала он застывает, чувствуя всем нутром, как внутри все залилось свинцом, оседая тяжелым комом. В тот миг проскочило короткое, но очень яркое впечатление, будто замолчал весь мир. Даже собственная мысль ошарашенно раскрыла рот и не смогла вымолвить ни слова. Все это шутка, это все неправда, — скажет после виновато его отрицание.  «Солгал, провел как щенка… Улизнул, не оставив даже прибитой ножом к столу записки, так далеко твое уважение не заходит, да?» — в свирепой безнадеге молодой аристократ опрокидывает мебель, отчего брошенные тетради и гримуары теперь ненужными разлетелись по полу, а ведь когда-то казались бесценными.  Не будет больше тех спокойных вечеров за летописью под свечами, со стоящим у стены созидателем с одобрительным взором. Думал, что Ферид горел идеей, выполнял с усердием долг благодарности, а все было стуком нелепых чувств сквозь ледовую корку проруби. Первая любовь тем и впечатывается, что от нее кто-то впервые отказывается, и в этом намного больше сожалений и тоски, чем кажется. Любовники бывали разных мастей и пород, грех жаловаться на отсутствие ласки, да любви не было.  Ферид верил, что его не коснется такая смешная оплошность, скрывал ее, как затягивать подобранным не по размеру корсетом стан. Для белоснежного беса она оказалась не только удушающей хвостом анакондой, еще и поздней как перезревший мак, — тот самый, из которого создают опиум, — как долгожданный позже всех сроков первенец, которого безжалостно покинули, оставив на обочине. Никто не просил ее, она пришла невзначай.  Кто знал, что обманчивые цветки окажутся пустоцветом? Каждую ночь подрастающий упырь мычал под нос неразгаданную мелодию из забытой юности, не зная наперед, что станет ее повторять через века. И не только он.   Его любовь — тухлая селедка без головы, отдающая душком, которую он всучил в руки благодетелю и намеревается затолкать в глотку. И если бы ему отметили сей фактор, Батори бы посмеялся: не мертвая, а просто безбашенная. За трапезой его застают. Ферид ощущает приближение силы в стократ больше его собственной. Словно тень исполинского зверя, неведомая мощь. Дверь распахивается, а на пороге стоял он. Однозначно, высокородный. Его далеко не европейское происхождение отпечатывается в памяти смуглой кожей и острыми, вытянутыми чертами непоколебимого флегматизма. Как море, у которого нет волн. Просто картина маслом: необузданный вампир-альбинос, перепачканный в последствиях кровавого пиршества, переодетый для маскировки в пышное платье, скрывающего тонкую и бесформенную фигуру. Издали его в самом деле можно спокойно принять за даму без форм. Высокая прическа с серебристыми украшениями в виде белых лилий ослабла и покосилась набок, отчего густые локоны заструились по плечам. А в руках у лже-красавицы труп, которого та любовно прижимала к себе как дражайшего любовника. За талию и руку. Будто легкое па осталось незавершенным, как будто возлюбленных застукал жестокий муженек. Клыки сквозь приоткрытые бескровные губы, глаза налиты болезненным азартом бойни. — Это не то, чем кажется, милорд! Какой-то сумасшедший устроил страшный погром, я совсем не при чем! — с наигранным испугом воет Батори, от его звонкого голоса закладывало уши. И в каждом ударении мелькает истеричный аффект, вываливая подчистую наглую и бестолковую ложь. Толком не пытается скрыться, ему нечего терять. Сам черт ему не брат, обещал себе больше никогда не унижаться и не быть чьим-то рабом. Может, броситься к тому господину со слезами, воспользоваться секундным замешательством и, не дав право на промедление, вонзиться укусом напролом? Смело? Страшно? Отчаянно. «Я к тебе дружину свою привел, я отдал их тебе на растерзание за бесценок! Я убивал и врал по твоим указаниям ради тебя! Приводил на убой подопытных, даже не спрашивая зачем. Шел, как овца на поводке. Твоя воля была для меня свята, а оказалось, что я всегда поклонялся несуществующему алтарю. Хуже для меня уже не будет, я сделал неверную ставку и проиграл все. У меня ни союзников, ни дома, ни родословной, только твое имя в кармане, с которого ни дать, ни взять», — холодная ладонь опустилась ко лбу, призывая вернуть последние остатки контроля. В ту снежную ночь былой граф окрасил сверкающий лес в багровую палитру, поставив жирную точку в своем отношении к зимней метели.  Ферид возненавидел зиму.  Возненавидел до скрежетания костей все слова о чести и преданности, ведь для него был сделан понятный на собственном опыте вывод — верность никогда не вознаграждается.  Хотелось вопить, но взыграл вампирский ген: с каждым десятилетием эмоции теряли былой контраст. Как из бездны подняться, у которой оказалось вполне ощутимое дно? Наверстать упущенное, от которого он так упорно отказывался? Крики мирян заполнили собой пустоту, отзываясь в битом сердце успокоительным эхом. Пусть хоть кому-то станет также плохо, как ему. Опустошение он перекраивал отныне в пустоту зубоскальства.  Вот так оно и работает в суровых реалиях: прикипишь к наставнику со всей душой, пойдешь против былой роскоши и тщеславия, выполнишь смиренно каждый абсурдный указ, а он пнет тебя под рёбра за одну ошибку.  «За твоей чуткой улыбкой, папаша, нет ничего, или не было вовсе. Едва ли я первое твое упущение, скорее, случайное. Велика ли потеря, правда?» Незваный гость молчит, окидывает все изучающим взором, неторопливо проходится вдоль стен. Облик мулата звучит как каданс усталого траура, покрытого презрением. Кажется настолько без интересным, что близок к халтурной скуке. Возраст застывания в той тонкой грани меж молодостью, переходящей в зрелость. Слегка за первую четверть века. Блестящее золото его серьги не болтается из-за отсутствия спешки. Шея его обрамлена мехом черного соболя — прибыл с севера вопреки южным истокам. Одна рука спрятана под тяжелой мантией, концы которой волочились по кровавому месиву пола, другая же носит в кожаном чехле меч с небольшой кривизной, выглядывающая рукоять украшена потемневшим от времени узором из ценного металла. Вещь дорогая и древняя, будто прибывшая из античности. Артефакт веков, о которых трудно вообразить. О, точно! Бывший аристократ припоминает из рисунков военных трактатов давнего учения. Этот клинок родом из Византийской империи, которая в последние два века считается павшей, захваченной, несуществующей. Вычеркнутой. Стало быть, кидаться со смертельным приговором не намерен или просто не спешит. Что-то выжидает, просто оценивает размах бесчинства взглядом тусклым, невыражающем ни толики чувств, хоть сколько-нибудь узнаваемых убийце. Ферид бросает тушу, отпуская из длинных клешней. Как паук отторгает объедки съеденной бабочки. И двое столкнувшихся вампиров в пространстве походят на встретившихся в ночном лесу охотников, преследующих один и тот же трофей. Один потерян, но горд, другой же утомлен и терпелив. — Ну, не молчи ты — ты же меня пугаешь! Сорока на хвосте принесла весть, будто тут упырь алчный завелся, я и глянуть захотел. Услышал крики и примчал. Упс, только опоздал слегка, пришел на место катастрофы, а следом и ты, кем бы ни был. Я бы ни в жизнь, я бы никогда! — примирительно поднимает руки беглый дворянин, отмечая гранатовую пыльцу пятен на кружевных перчатках, концы которых порваны его собственными когтями. Ему это все кажется ужасно забавным. — Что за страшное недоразумение? Бывают же фатальные совпадения? Сколько потраченных ночей, сколько исписанной бумаги, а теперь все выброшено как хлам. Как яркая демонстрация его драматичного исхода, как выброшенный на свалку утиль совсем близко к окраине отравленного Эдема. Спина напряжена и выпрямлена осанка, словно под ударами розгами. Болезненная тоска мучительной судорогой прорастала лепестками магнолии под ребрами, будто кто-то их раздвинул когтями, бросил посев и решил посмотреть. Результат удручил, плантатор исчез.  «Вот мои руки, вот мое слово, вот мои раны. Амплуа зануды в людской среде — признак серого стада, такое бытие не мое и не будет им».  Банки бьются одна за другой, рассыпаясь осколками как бисером по дощатой поверхности. Его крик услышали бы на самой вершине горы, да голос предательски застыл, обратившись хрустальной люстрой, царапающей глотку. Ферид ломал вещи и потрошил оставленные тела, внутренности разбрасывал, зарывался в них носом, жевал и разрывал, но тугая агония не собиралась его бросать, обнимала и шептала:  «Твоя раболепная и навязчивая любовь никому не нужна, Ферид». Таких, как ты, не любят, только умиляются издали, восхваляют образ извращенной надеждой тебя изменить или увидеть нечто прекрасное. Но не связываются лично. Твоя красота, должно быть, была единственной приманкой как блесна для щуки. Не обольщайся, это только выигрыш в родовой лотерее и не более того.  Как же ты мог поверить ему? Тебе же не пять лет, чего ты как малое дитя? Присягнул Дьяволу, подарил ему свою душу, а он ушел и забрал даже твою гордость. Больно, да? Страшно?  Может, ты просто избаловался? Сытая юность в замке: все получалось по щелчку пальцев, тебе наскучило. Пресыщение хуже голода. Ты же чокнутый, разве не замечал? Чем ты надеялся впечатлить его, когда по молчаливому кивку соглашался на самую грязную работу из всех? Ты и прочих его слуг добивал, кромсал и приносил под ноги, как послушный домашний кот в зубах пойманную крысу, сам себе внушал, что они могут предать твоего господина, не стыдно? А на деле тупая и слепая ревность решала за твой разум, кто достоин быть с вами, а кто только временный, не осознавая, что скоротечным окажешься только ты сам. А он уже тогда понимал все, но молчал. Не в тот ли момент он принял решение отправить тебя на все четыре стороны? Даже убить не захотел, не было настроения мараться об тебя. Хоть ложись здесь и помирай среди горы останков ваших мероприятий во благо непонятных целей. Не потрудился даже вникать в труды своего родителя по крови, кто знает, вдруг бы понял?  Но это было слишком сложно, конечно. А теперь, когда его нет, подумай: у него хоть планы есть, абсурдные и неправильные, но они дают ему смысл жизни. А ты? Был бы человеком, так хоть забылся во сне или вине, у тебя и этой роскоши не будет, придется перетерпеть.  Время же лечит.  Лечит же?  Почему до сих пор не излечило? Прошло достаточно времени, разве не так? Кто бы сказал ему, что лечит оно только нормальных. Кто бы поведал, что никакого исцеления нет, просто стихают чувства, утрясаются, тускнеют, оседают на глубине ржавчиной, однако не забываются. Такие потрясения останутся до конца. Молчаливый слушатель смотрит взглядом бесцветным на неуемного лиходея, обволакивает предрешенным исходом. И будто что-то узнает, читает насквозь. — Ты что, глухой? Ты мне не веришь и хочешь наказать? Ох-хо, нападешь на безоружную барыню? — никакого результата, провокации не работают. Клюквенные глаза смотрели с немой суровостью, лицо оставалось совершенно равнодушным, лишь еле заметный кивок вторил: давай, договаривай. — Что, не то? Знаю, сначала обесчестишь, разорвешь на мне это красивое платье, а потом будешь пытать? И только в конце оторвешь мою прелестную голову и натянешь на осиновый кол? Слышал, вампиров казнят именно так. То ли сердце вырывают, то ли накалывают конечности, не давая возможности утолить жажду. Весьма жестоко и грязно, кто придумал такой варварский способ заклания? Глава Совета, смею предположить? — не унимается, вертится как актриса в комедийном спектакле, кладет руки себе на талию, виляет бедрами и придает своим движениям истомное сластолюбие, которое изначально косит на скользящий меж пальцев невроз. Ему вообще нужен был ответ? Нет, только зритель. Только реакция, которой нет. И это начинает злить. «Тварь! Тварь!!! Ты не нашел даже смелости заявить мне в лицо о своем уходе? Или ты считаешь меня недостойным для прощальных слов?! Я служил тебе верой и правдой, я от своих корней отрекся, чтобы встать подле тебя, что я получил в итоге? Твое малодушное бегство! Боже, даже ненависть не выплеснуть, куда мне нести этот мешок с дерьмом, Риг? Кому его бросить под ноги? В канаву, если только», — цедит брошенный упырь, раздается горькая усмешка. Ирония над самим собой, над своей доверчивостью, над собственной привязанностью бестолкового слуги, от которого избавились, едва проскочило одно нелепое признание. Почти целый век он прибывал в иллюзии, мнил себя избранным и ценным, а на деле его место всегда было под фундаментом. И ему это наглядно показали, когда без объяснений пнули вон как шелудивого пса, отслужившего свой срок. Преданность? Пустой звон, красивое слово, не значащее больше ничего в его жизни. Ему достаточно, он даже не пойдет искать Прародителей, затерявшихся по миру, чтобы просить убежища. Служить кому-то, даже если от этого зависит его существование? Отработал свое, довольно. Следовать заповедям? Да он, в общем-то, от них и убежал, когда вымолил обращение, возвращаться в такое болото по своей воле стало бы просто нелепицей. — Ну, что? Что? Мы так и будем пялиться друг на друга? Я пойман с поличным и почти сдаюсь, но рук не сечешь. Мне надоела игра в молчанку. Раз тебе нечего сказать, я пойду еще кого-нибудь выпотрошу, ага? И передай Главе Совета, что ваши законы и правила мне не указ. Давай, я буду сам по себе, а вы где-нибудь подальше… сами существуйте на своих условиях. Как там вашему Главе больше нравится? Передай с поклоном, реверансом, поцелуй ему подолы или руки; ну, чего я тебя учу? Тебе виднее, наверное, — договаривает, наконец, бессмертный. Переступает через лежачего, вздернув подбородок и уже ступая на шаг ближе к выходу. Неужели свезло? Что за нерасторопный и немой вдобавок идиот? Уходя, он ждет удара в спину. И даже торжествующая непокорностью усмешка у Ферида отдает ноющей болью в пустоте. Болью того, кого выслушали, но не поняли. Болью того, чье проклятие в вечной тошноте от отсутствия целей и нереализованных амбиций. «О наших порядках осведомлен, но упорно игнорируешь. Риг оставил на тебе очень чёткую подпись. Это все, что ты хотел передать Главе Совета? Вероятно, он стоит перед тобой», — ледяной тон риторического вопроса на южно-восточном акценте, царапнувшем слух нечестивого, не оставляет права на неверие. Поначалу глас только слышится учтивым, но оставляет бегущий по позвоночнику мороз. Мантия упала с плеч прямо в багровую лужу, приоткрыла расправленное изваяние атлетической фигуры, ростом немного уступающей названному отцу Ферида, но в равной степени полной той же стойкости и силы. Как стянуть увесистый покров с высокого обелиска. Настала очередь Батори изумиться и даже испытать что-то сродни восторгу. Быть убитым лично Вторым — не самый худший вариант, даже почтит. С натянутым оскалом он оборачивается через плечо и рассчитывает услышать свою смерть, но его удивляют. «Ты успокоился? Содеянного за последние года достаточно для обуздания твоих обид?» Ты успокоился? Простой вопрос, в котором зазвучало слишком много проницательности: верно подмеченный вывод того, кто все понял с первых строк. Спокойствие без злобы и упреков, негласное понимание без прикрас. Кто умел зрить в корень, тому и не требовалось резона. Статус Главы не позволяет рубить сгоряча? Весьма милосердно. Уголок губ Батори еле дрогнул. Встретился тот, кто готов к дипломатии.