Мотивы

Страж ощущал себя так, будто оказался совсем один на окружённом мутной водой клочке земли, островитянин без провизии. Безвременье. И нет никаких горизонтов, только проклятый и липкий туман, серое небо и качающийся плот. Из раза в раз он гребëт веслом, стремится приблизиться к размытому свету красного огонька вдали. И с каждым рывком никак не получалось подобраться ближе. Чем дальше в дым, тем мрачнее вокруг, а на поверхность воды всплывают нашейные бирки пленных Сангвинэма, следом отрубленные головы его семьи. Их стеклянные, потухшие очи устремлены в никуда. И чем пристальнее вина Микаэлы всматривалась в них, тем яснее чувствовалось: они смотрят на него, осуждают и вторят, что он просчитался тогда, а теперь лишь множит свое неминуемое поражение. Вот, они втроем — Крул, Ферид и Мика. Прямо как тогда, когда мальчишку обратили. Когда при появлении Крул пристреленный выжившим беглецом убийца поднялся с криком: «Всё в порядке, просто кто-то разлил много кетчупа! Видно, детишки больше ценят Итальянскую кухню». А потом лесть перешла в угрозы, когда Седьмой только-только заикнулся о происхождении тех детей, разве что, не понимает мотивы правительницы. Зачем держать при себе бомбу замедленного действия, которая неминуемо взорвется? А узнать о истоках было совсем нетрудно, ведь потерянный друг Микаэлы самой первой фразой отметил название своего приюта, едва ступив в подземный холод. «Юичиро Хакуя». Батори говорил, что с «Проектом Серафима» шутки плохи, что Совет уведомит о ее преступлении. Но платок на роток был накинут очень оперативно, когда каблук ее сапога уперся ему в кадык. Она сказала, что его голова украсит вход в Сангвинэм. А тот смотрел с лицом одухотворенного восхищения, трогательно дрогнув бескровными устами. Мика все слышал, когда без руки лежал рядом с горой мертвых детей, теряя кровь и сознание. Чувствуя, как жизнь вот-вот покинет его. Слух умирает последним. «Приводил на убой подопытных, даже не спрашивая зачем», — забытой раной шепчет за шторой над ухом Седьмого собственная ошибка былых веков. Ну что же, теперь вопросов он задавал слишком много. — Сейчас ты уведешь отсюда Микаэлу и все мне объяснишь. И потрудись быть очень убедительным, Ферид, пока у тебя есть такая возможность, — быстро цедит сквозь зубы столь неслышно, что в конец добивает веру в лучший исход. Она просто в бешенстве, и сейчас ей стоит огромных усилий не наброситься на проблемного слугу. Она жаждет вырвать ему сердце и отправить на кол, и это уже не просто фантазия об избавлении, это почти что намерение. — Ах, да? Кому бы объясняться, родная. Ты не спрашиваешь про это, — грациозно подхватив очки пальцами, дворянин поднимает их на уровень своего взора, призывно машет как красной тряпкой перед быком. — А должна была, не так ли? Гораздо интереснее не то, кому они принадлежали, а где я их нашел. Что побуждает тебя марать свои руки, Крул? Ты спрятала в нашем убежище подопытных кроликов, одного из которых даже обратила — бог с ним, он же милашка, правда? Но тебе оказалось мало, ты сохранила жизнь персоне с неоднозначным происхождением, у которой по случайному совпадению в опекунах оказался искомый дезертир. Просто невероятно! Зреет нечто глобальное, нужна будет публика? Как всегда, Ферид вторгается на собрание вышестоящих. Зачастую не влезает в важные разговоры. Так, по мелочи: бросит пару сатир, несколько копеек в копилку, один-другой похабный анекдот, да и дело с концом. Не тот уровень, не та сноровка. Мнит, что разряжает обстановку, а на деле только представляется для присутствующих бельмом в глазу, которое никак не убрать. Раздражающий элемент, которому не нужны были разрешения, чтобы неучтиво залезть в чужой диалог. Черный пиар, говорят, тоже пиар. «Будь добр, заткнись или убирайся», — дворянин так часто это слышал, что подобные фразы стали фоновым шумом. С его присутствием смирились, перестали реагировать с какого-то периода, что было ему на руку. Так он был осведомлен обо всех обсуждениях Совета, разве что не о каждой новости распространял сплетни, но кто знает? Может, слово-другое слетело негаданно. Поначалу находились особо резвые, что кидались угрозами и даже силком выводили прочь, но то было давним эксцессом. Еще до конца света, оно смылось из памяти и не стоит внимания.  Если ранее такие конференции проводились вживую, то ныне перешли в дистанционный формат. Знаний в новейшей для мира области хватило для установления надёжного соединения, да и особо увлеченные программированием среди сородичей тоже нашлись, что во многом облегчило ведение стратегий сообща. Планерка раз в полгода, все по классике: возникла проблема — решают, предлагают пути обхода острых углов или приходят к четкому вердикту. А теперь трудно стало, не гладко, нечисто. И болтовня с каждым новым разом перестает быть полезной, лишь колышет воздух попусту. Все в этой тяжелой оказии стало не слава богу. Третьей же оставалось стойко держать оборону под градом недовольств и подозрений. Опасный рок взлетевшей вверх пороховой бочки, рядом с которой она держит спички. Исполняет сложные перипетии в прогулке по канату над жерлом вулкана. Цепеш владела самой трудной территорией, что было очевидно для всех. Запретные эксперименты после апокалипсиса были обнаружены во многих углах мира, спрятанных под землей как крысы в норах, однако совсем скоро прояснилось, кто здесь заказывал музыку, а кто выступал лишь массовкой. Игнорировать тот факт, что передовая страна оказалось единой, что изобрела рабочие методы для борьбы с нежитью, было просто нелепо. Ведь дороги всех бед вели за моря к краю востока. Только линия ползет криво — секта на словах ее в бегстве, а фактически обстановка тяготеет раскаленной сталью. И вопросы компетенции поднимались все чаще, превращая созыв в банальные дебаты.  — Сдается мне, Крул не сильно старается закончить эту нелепую войну, — с вызовом в голосе потягивает Третий, вызывая в той волну подавленного негодования. Извечный противник, выскочка и подхалим, ищущий любой возможности громко зубоскалить в ее счет. С тех пор, как на девичьи плечи упала столь тяжкая ответственность, провокации со стороны Леста Карра стали традицией. Прелюдией перед криками. — Иначе Япония давно была бы под нашим контролем, а секта уничтожена. Что мы наблюдаем из года в год? Какие-то несмелые шаги, излишняя мягкость, разводим антимонии. Так и скажи, Крул, что просто не справляешься, иначе твое тщеславие дорого тебе обойдется.  — Не дерзи мне, шкет. Рассуждать издали легко, только болтать — не мешки ворочать! — клацает зубами, отчасти колеблется, сжимая в пальцах подлокотники мягкой софы до белых костяшек. Больше всего на свете она хотела, чтобы это треклятое собрание закончилось. — Моих сил хватит для наступления, вопрос лишь в возможностях нашей армии. Если у тебя нет рабочего плана, как бы пойти напролом против орды тараканов с химическим оружием и смазанными ядом клинками, тогда можешь сразу закрыть рот и тактично промолчать, сошел бы за умного. Лгать приходится из года в год, что делало ее излишне нервной, заставляя реагировать с особой силой на самые невинные указания. Если бы только не Батори, если бы не эта затычка в каждой бочке, было бы немногим, но спокойнее. Благо, в петлю голову он пока не сует, помалкивает и поддакивает для образа.  — Шкет… Меж нами не такая большая разница. Хотя, чем еще кичиться в твоем случае, как не лишними сединами? Стратегию предложу, когда нанесу визит вежливости, но ты ведь не позволишь. К тому же, пара захваченных городов за четыре года, смешно ли? Это не прогресс, а только имитация деятельности, настоятельно и давно рекомендую Совету ставить вопрос ребром: или мы слышим хорошие новости к следующему собранию, или на замену Крул находится преемник… — издевка слышится в интонациях вампира, но договорить не успевает. Обращенные в одном и том же возрасте, оба были единственными вечными детьми с самыми сильными апломбами. Одна только разница имелась в их крутых нравах — королева темпераментна, а тот умело наточен на холодных провокациях. При таком сочетании не миновать склок.  — Себе сперва найди! Уже представляешь себя на моем месте, я же вижу, только придется тебе смерить свои аппетиты. Свою работу выполнил, так возьми конфет с полки и не мешай мне делать мою. Серьезно говорю, не цепляйся ко мне! — брови сходятся к переносице, искривляя лицо в гримасе ненависти.  Оппонента это не смущает, напротив, даже распаляет. Вот-вот хочет окончательно вывести из себя, что автоматом завершит тягучие обсуждения. Неведомая сила в питании чужой злобой.  — Чем же я мешаю тебе, находясь в Берлине? Ты бы послушала тех, кто, в отличие от тебя, очаги потушил. Я сказал… — собрался парировать соперник, как прервал новый голос, знакомый всем. Властный, строгий, заставляющий повиноваться.  — Молчите оба, я сказал. Микаэла не знает, как ему реагировать. Особо нового не услышал, но стало теперь неуютно, как будто пальцы похолодели. То ли бояться Цепеш, то ли благодарить сильнее, ведь он плохо представлял себе размер возникшего конфликта. Акт милосердия ставит ее в шаткое положение, даже не так — она подписала себе плачевное злоключение. И оттого долг растет… Что же попросит она однажды взамен? — О, как заговорил! Это так сильно тебя напрягает? Давно стал праведником? — в ее глазах прозвучал раскат грома перед молнией, упирает руку в бок, рубит его на куски в своей голове. — Разве это твои проблемы, Ферид? Одному из объектов, помнится, ты позволил сбежать. Ты очень старательно выпрашивал себе пощады, обещая сидеть тихо. А теперь ты решил поднять ставку и выйти на арену, даже не представляя какого сейчас наживаешь себе врага! — ее указательный палец опущен вниз, взгляд не отрывался от наблюдения за комендантом Сангвинэма. — Ко мне, пес, живо! — С удовольствием… Всегда открыт для примирительных объятий с тобой, моя королева, — расправив руки, Ферид смело ступает вперед, прекрасно осознавая, что шагает навстречу открытой пасти с закрытыми глазами. Это отчаяние или слепая убежденность в собственной непобедимости? Или попытка подобраться ближе для удара? — Распятий, ведь только это может нас примирить! — и она бросается вперед, готовясь опрокинуть Основателя на лопатки, прибить гвоздями и поставить все точки над «и». «О, я могу!» — демонстративно тянет вверх ладонь Батори в ответ на требование Второго услышать нечто полезнее пустых демагогий.  На секунду показалось, будто все присутствующие неодобрительно застонали, предвещая очередной спектакль без смыслов и сюжетов.  Крул же напрягается, испепеляет подчиненного взглядом предупреждающим на рубеже с шантажом, мол, не вздумай чего-нибудь выкинуть. Не пытайся, или сегодня умрешь. В ответ тишине Ферид деловито раскрывает папку и достает очки с разбитым стеклом, кашляет в кулак.  Узрев аксессуар на его лице, Прародительница тут же меняется в лице, превращая мятежную выдержку в ошеломление загнанной в угол хищницы. Оба катят телегу у обрыва, а сейчас все рискует попасть впросак.  — Седьмой, — окликает Третий, заставляя аристократа вопросительно промычать, подняв голову к экрану. Сам-то ждет, готовый в нетерпении ерзать. — Что это?  — Где, что? — вертится по сторонам, играя роль дурака, пойманного за чем-то крайне постыдным, но понятным лишь ему одному. В том и прелесть притворства: умные могут вовремя сыграть в глухого, слепого или дурного. Папка в его руках захлопывается, пока владеющий ей глумился в очередной раз. Лыбится, щурится, кивает вбок. А Цепеш и не сразу заметила, как это возможно?.. Прямо за Батори, подпирая дверь спиной и наблюдая в отдалении, молчаливо стоит Микаэла. Белый силуэт в полумраке приглушенного света. Третья не видит в лице своего приспешника ни намека на смену устойчивому доверию. Однако что-то было не тем, как прежде. Словно мальчишка уже не тот, каким был буквально вчера. Он менялся прямо на ее глазах, а она не может разглядеть, как именно и чем грозила перемена. Ее взор источает праведное пламя, обещание Фериду расплаты за своеволие. Мужчина замечает, отзываясь очевидным лишь ей растянувшимся оскалом, от которого кислород густеет. Разворачивается немая война, которую никто не видит и участников в ней только двое.   — То, что у тебя на носу, — тверже наступает Лест, всматриваясь пристальнее и хмуря брови. Настает момент истины. Крул сдавливает рвущий гнев поджатыми губами, присутствующие мнутся и начинают перешептываться, один только Батори сияет аки невеста на выданье. С чужой вещью вместо букета.  — Нашел, померил и оставил себе, здорово смотрится? Или дело в ином? — напоказ изумляется, суетливо стягивает очки и будто оценивает их заново. Как в первый раз. Ломает комедию, испуганно вздыхает, поднимает лик к наблюдающим, бросает аксессуар на середину стола. — Ах! Точно… Они же принадлежат Хаюми! Вот, незадача-то, едва успел порадоваться находке в Нагое, а тут такой казус! Видно, вражеский прихвостень мимо пробегал да обронил. Листы из папки в руке дворянина выпадают, тот падает на колени и принимается суетливо их собирать, окончательно и бесповоротно превращая собрание в дешевый фарс.  — Крул, проясни, — требовательный тон Третьего лишь гасит в ней какое-либо стремление отбелить себя. Кому-кому, а ему-то никак! Она лихо придает своему лицу расслабленное выражение, спокойным вздохом оглушая пламенный ком.  — Ни малейшего понятия, Ферид посчитал важным сперва доложить здесь, нежели мне, — подпирает щеку кончиками пальцев, утомленно трет висок, зарывается в свои светлые локоны с лиловыми рефлексами, незаметно перебирая в тревоге. Сказать ей нечего, пускай каждый сам решит для себя степень ее осведомленности происходящим. Оно ведь иначе работает. Скажешь правду в первый раз — тебе поверят, но будешь убеждать — начнутся колебания. «Справедливости ради, Япония проблемная. Результат ленивый, но важен не факт захвата городов», — обращает к себе оставшееся внимание Второй, говорит взыскующе и вкрадчиво, не пророча лояльности. И все же, он дает ей последнюю возможность на реабилитацию. Он тем и отличался от всех, что приглашения на казни не раздавал, обвинять не спешил, пока не подал второго шанса. — «Четыре года назад ты уверяла, что убила всех подопытных секты Хакуя. Это стопроцентный гарант? Врать не смей сейчас — нам после не нужны сюрпризы, когда случится непоправимое. Осознаешь?»  — Все убиты мной лично, — ложь, ложь, ложь еще раз. И даже не моргнет, хоть и страшится, ведь обмануть вышестоящего в данном случае равняется предписанию самой себе резолюции. И она прыгнула вниз как очнувшийся от спячки клещ, учуявший кровь. Тем самым она отрезает путь к помилованию, если секрет раскроется. А тайна, которую хранят двое-трое — уже сомнительна по дефолту. Но она знала, что делает и для чего. В тот момент Ферид незаметно и кратко оборачивается к юноше через плечо, мол, полюбуйся на свою спасительницу. Довольный как вкусивший свежего мяса стервятник.  — Ага, а я наблюдал, — притворно шмыгает носом Седьмой, прижимая к себе поднятые бумажки. И в этой фразе куда больше смыслов и значений, которые известны лишь ему и королеве. Ведь вообще-то это Ферид всех добил. Кроме двух.  Очки падают на пол, крошатся под сапогом Крул. Целая эра погибла под ногами разъяренной правительницы… Она перехватывает его запястье и ловко выворачивает, из-за чего дворянин выгибается с наигранным испугом. Пара его пальцев оказываются сломанными под натиском сильной хватки Цепеш. Синеглазый парень смотрит в сторону и слушает лишь треск костей, сам не уходит. С одной стороны, он имеет возможность позлорадствовать над незавидной участью палача своей семьи, с другой — а тот ли Батори враг, которого искал Микаэла? Внутри поднимается буря, которая глубоко замыкает его в самом себе, пусть и стоит недалеко от места экзекуции. — Чего ты хочешь, сукин сын? Ты хочешь вычищенной репутации? Особых привилегий? Власти? Моего падения? А рожа не треснет? Ничего из перечисленного тебе никогда не получить за твое молчание — оно дешевле гроша! А Микаэла, которого ты исподтишка привел на этот созыв, был осведомлен о том исходе, который не случился благодаря мне. Может, мне лучше просто отрезать твой длинный язык? — крик вышедшей из себя Прародительницы заполнил собой пространство, а Ферид глазом не ведет, хотя и норовит казаться перепуганным. В нос мужчине бьет лишь нежность цветущих подснежников и горечь кедра — ее парфюм. Идеальная печаль под занавесом жестокости. — У тебя самого рыло в пуху всю твою никчёмную жизнь! Пускай ты знаешь лишака, но тебя очень сильно заносит на поворотах: ты не до конца осознаешь своей позиции на этой доске. Кому в случае огласки поверит Совет, как думаешь? Мне — стоящей у истоков формирования, заставшей Главу со времен, когда все были в тени Первого, или тебе… потерянной дворняге, которого собственный создатель-отступник снёс на помойку? Да что там, — снёс, — поговаривают, что вы поныне перебрасываетесь новостями! Как тебе такой расклад, а?! — Люблю тебя, Крул… Ах, стервоза, обожаю назло твоим нравам! Мы оба знаем правду, разве не достаточно? А я лишь хотел мира во всем мире, немного твоей любви и своей безопасности, — притворная печаль в сборе с истеричной хохмой. Следующий палец ломается, а кость в скрученном локте за спиной аристократа грозилась треснуть от напора правительницы, сгорающей в собственной ирритации. — Ах, безопасности и мира, блядь. Вот, так и скажешь на Совете, когда тебе Второй устроит настоящий Ад на земле! — она откидывает болтуна в сторону, а подходя вновь, по пути машет рукой с такой энергией, что стоящий рядом стол просто рушится. Мика смотрит и молчит, он впервые узрел Крул настолько дикой. Видно, в этот раз Батори сильно палку перегнул. — Игры кончились, Ферид. Даже не пытайся противостоять мне, я тебя своими руками приду-...! — Убив меня, думаешь, тайное не дойдет до Совета? — отпрыгивает назад, хватаясь за плечо раздробленной руки, которая безвольно повисла и ныла о прекращении схватки. Он обходит обломки мебели, заставляя Цепеш чуть ли ни гнаться за ним вокруг руин. — Крул, не надо горячиться! Все случилось так внезапно: я растерялся и сболтнул лишнего, ничего же страшного не произошло, нет? — а у самого уста трясутся, но совсем не от ужаса — он давит в себе смех, причем, плохо скрытый. Взор альбиноса сместился к мальчишке, уголок губ приподнялся в фальши подбадривания. А потом он сказал то, что заставило белокурого стража на собственной шкуре ощутить выражение: душа ушла в пятки. Именно это он почувствовал, как внутри все похолодело и, сорвавшись, упало вниз. Как непоколебимая вера расшаталась, приводя собственные уклады к хаосу. «А что до тебя, Ми-Мика? Тебе разве не обидно за пленную подружку, которая случайно попала под обстрел махинаций? Или, правильнее сказать, за пленную сестру по крови? Ой, любимая, это что, был секрет? Ой, что сейчас буде-ет…» В двери было письмо. Клочок бумаги, там были место и время. Разве это был не ты?..

***

…Под стеклянным колпаком кричит субъект, обмотанный проводами и зажимами по всему телу. Ладонями ведет по стенам, выпрашивает свободы, знаменует о жуткой боли. А слезы капали вниз, тело сотрясалось в конвульсиях и ломалось в судорогах, выгибаясь назад и вперед. Но все эти стенания обречены разбиться об невидимую стену под равнодушными взглядами лаборантов в белых халатах. Кто-то стоял у пульта, кто-то с педантичностью тупой и беспощадной жестокости фиксировал происходящее на бумагах, что-то изредка хмыкая себе под нос. В воздухе висит запах кислоты, хлора и прелого сена. Так благоухает наука, ее худшее проявление. По чужим указаниям ты просто щелкаешь кнопки, как сказано: увеличиваешь дозу и поднимаешь давление. Дело малое, а тяжко на душе, словно стала соучастницей отвратительного преступления. Где страх — там и стыд. Твой взор потухший и даже уставший, губы как под пластырем молчания, но слабый проблеск надежды улизнуть никуда не спешил, оставляя тебе хоть ничтожный скачок сил. Интересно, получится ли у тебя устроить погром и распахнуть двери наружу? А если у выхода есть какой-то секретный пропуск? Тот, который когда-то находила у Коичи в кармане. Глупость, среди работников были не только люди, были и сородичи. Если можно их так назвать, учитывая расклад. Все как в проведенном когда-то эксперименте. Когда учитель приказал ученику повышать электрический разряд для удара жертвы за ширмой. Второй участник не отвечает за гибель последнего, лишь выполняет команду. Результат исследования оказался очень занятным, ведь вопреки всем крикам и мольбам незримого незнакомца, больше половины испытуемых в качестве подневольных начальства доводили опыт до конца. До смерти. Потому что знали, что ответственности не понесут. Или как в том, когда испытуемым дали возможность взять роли заключенных и надзирателей в тюрьме. Власть, как оказалось, способна в совершенно обычном человеке распахнуть тиранство и жестокость. Бунт вспыхнул уже на второй день, все вышло из-под контроля. Вот и гадай о человеческой сути. Темнее черного душа твоя, человек… — Наловчилась, — одобрительно цокнув языком, Сайто ставит подпись в бланке. Тип в светлом кивает и уходит. Испытание продолжается, вопли неуверенно смолкают, позволяя говорить наблюдателям без повышенных тонов. — У тебя такое лицо, как будто похоронила любимую собачку под капотом. Хотя участвуешь в великой миссии, могла бы пользоваться благами и лаврами, будь ты умнее. И поскольку сегодня мы выполнили один из своих замыслов, у меня хорошее настроение. Давай я честно отвечу на пару твоих вопросов, а ты на один мой, по-моему, прекрасные условия, — а дилемм накопилось в разы больше, но можно ведь довольствоваться меньшим. Кто знает, вдруг не лукавит? Вдруг его идеи имели право существовать? А темноглазый кажется, в общем-то, безучастным, когда проворачивает ручку управления, наблюдая за показаниями индикатора на панели. Он не ждал, что его замыслов поймут, а про одобрение вовсе никогда за свою жизнь не заикался. Сам мычит под нос мелодию, которую насвистывал еще давно. Тогда, когда ты сама лежала на разделочном столе. Колыбельную из Словакии. — Для чего ты все это делаешь? — самое основное. То, что в твоём положении оказалось узнать важнее прочего. Как подать горячее, пропуская закуску. Если твои руки окрашиваются кровью, так хоть понимать ради чего и зачем. Сама смотришь в спину бессмертного, смотришь волком. Твой интерес пересилил чутье, которое категорически качало головой, прося не идти на поводу своего любопытства, кто же знает, какой вопрос задаст тебе отвечающий в конце? И воистину ли искренними будут полученные тобой реплики? — Смотря, в каком смысле. Если в широком — мы заканчиваем войну двух рас. Создаем яд против вампиров, антидот к ошибочно выпущенному вирусу, немного химичим для массового оружия, — шум запущенного механизма, за стеклом никаких звуков, но молчаливые спазмы переполненных допингом мышц. От этого вида тебя подкашивало, но взора не отводила. Хотела открыто смотреть в лицо своим кошмарам. — А более точно? — Это уже моя прихоть. Мы выйдем на связь с Первым. Прямо как НЛО поймать! Представь только, у нас состоится разговор с самым первейшим вампиром в истории, если повезет, ты сможешь поздороваться с ним, — в его словах звучало воодушевление той силы, которая способна перевернуть мир, остановить планету. — Но лишь после того, как я перетру с ним один незакрытый вопрос. Знаешь, ведь каждый отрок хочет своего родителя поблагодарить или наказать... Впрочем, тебе сложно понять: своих ты никогда не знала и не видала, уж Коичи постарался. А осознать в самом деле было очень тяжко. Неужели все бессмертные такие одержимые своими создателями? Быть может, один свирепый удар по их доверию и преданности может навсегда поставить их на кривую дорожку, по которой они попрут танком. Однако есть третье лицо в твоей участи, которое привело сюда. И его нельзя игнорировать. — Понятнее больше не становится, — почти выплевываешь с очевидным осуждением, только Сайто неинтересны твои моральные терзания. Он лишь кивнул, щелкнул пальцем по показателю и наставил работникам справляться дальше самостоятельно. — Кто виноват, что ты чертовски плохо формулируешь вопросы? — предстает перед тобой, его руки сложены за спиной. На его фоне кажешься малявкой, чья макушка едва дотягивает до уровня его точеного подбородка. Даже при учете твоего выигрыша в росте выше среднего в столь ранних годах. — Ну, есть же еще, что ты хочешь спросить? — тянет больно тепло и почти добродушно, но это тот случай, когда мягко стелют да жестко спать. — Зачем тебе нужна конкретно я? Только из-за бегства Коичи и моей схожести с той Чио? В это трудно поверить, — взгляд твой стал твёрже, будто хочешь проклясть во веки вечные ту женщину, которая в твоём бытие стала точкой отсчета, мать по крови для опекуна. Кем бы она ни была, почему-то начинала ее заочно ненавидеть, даже если она никак не была связана с актами стоящего перед тобой. — О-о, а этот вопрос уже интереснее, можешь же анализировать глубже, — его тонкие губы размазались в подобии усмешки. А веки слегка потяжелели. — По правде говоря, работяга из тебя так себе. Лягаешься, ошибаешься, препираешься… Я таких сотрудников долго не держу, мне нужны идейные люди, верные, в некотором роде беспринципные. Только, в чем же фокус? Коичи вначале мялся как ты, а потом он так вошёл во вкус, что по наитию благодарности дал мне очень многообещающие клятвы. Не сказать, будто я поверил в них, но к сведению принял, — мужчина говорил, а сам направлялся к железной двери на выход. Ему не требовался пропуск, никаких контрольных мероприятий, но проход открылся сам собой, позволяя ему покинуть полигон вместе с тобой, что неуверенно семенила следом. — И у нас был уговор, что ты будешь с тем же рвением служить нам. Я многое ему дал, а мне, раз он зарекся, не помешал бы взращенный нами птенец. Наша организация должна была тебя воспитать, а он оттягивал момент, потом вовсе пошел в отказ. Какой дешевый каприз — выбрать чувства между долгом и любовью. Очень разочаровывающе. Где-то в самой глубине твоего застывшего сердца дёрнулась струна. Меж собой стражи говорили, что упыри с какого-то периода своего существования начинают терять все чувства и эмоции, черствеют. Было ли это в самом деле так? Бесспорно, даже у некоторых взрослых людей разум начинает когда-то превалировать над переживаниями. Когда они встают перед выбором, сделать так, как хочется или как нужно: они уже имели позади пройденную школу неверных решений, поэтому выбирали последнее. Работает ли также у бессмертных, оказываются ли они перед той же дилеммой, или это абсолютно исключено? Коичи своим поступками дал очевидный ответ не только тебе, — всем, даже своим покровителям. Отличился. — Как Ферид когда-то, да? — решительно резюмируешь, уже догнав шагами хозяина бункера, равняясь с ним. Ответом стал насмешливый взор из-под ресниц. — И поэтому ты удерживаешь меня здесь, чтобы Коичи выманить? Знаешь, что не бросит. — Сдался он мне, — послышалась ядовитая усмешка, а полутени, брошенные лампами над головами, играли в мрачную игру. — Я вообще советую тебе забыть о нем. Он предал свою создательницу, нашу организацию и тебя в придачу, что он может сказать в свое оправдание? Что думал сердцем, а не головой? В его-то возрасте такое ребячество не трогает. Тем более, он наверняка уже погиб, иначе бы давно явился, — заключение будто ударило плетью, а перед глазами мелькнула вспышка второго послания, найденного на мониторе в разрушенной рубке Нагои. Если ты это читаешь, значит, я мертв. Предупредил даже после смерти. Лик мертвеца с болезненным тиком вылезает, смотрит сквозь покров тумана над ледяным озером. Даже обращение не смогло до конца избавить его от побочных эффектов ртути. Раньше считала, что это банальный невроз от переработок, советовала уйти на каникулы, а он так ласково вторил, что у него слишком много обязательств. И у этих фраз был смысл тот, который невозможно вообразить для маленькой школьницы, не знавшей другой семьи, кроме единственного брата. Он раскрывает рот и исторгает серебристую смоль, быстро капающую вниз, которая не растворялась в воде, не тонула, не оседала, а осталась лишь токсичной пеленой на поверхности. Жидкая ртуть. Она расползалась вокруг фигуры стоящего по колено живого трупа, высокий крик которого бил по перепонкам и разрывал на части. — Ну, раз он больше не придет, а сотрудник из меня паршивый, зачем я здесь? — интерес на грани паясничества. Разводишь в сторону руки, чуть наклоняешься вперед, выглядывая в непроницательное лицо брюнета. — Хм, не жалую висячих долгов. К тому же, Чио Хаюми, есть у меня одна идея, такое маленькое пожелание и привет из прошлого, — ударения в его тембре приобретали оттенок потворства и колкости, снижается до ласкового. — Представляю… как обрадуется мой дорогой брат, когда узнает, что его зазноба, которой он самолично вынес обвинение в бегстве, на самом деле жива-здорова и работает на меня! Признаться, я и «прошлую» Чио намеревался сманить, только запоздал. Это так, не мести ради; просто иронично. Ловко я придумал, да? — на светлом лбу образовались тонкие морщины от приподнятых бровей. Он не злился и не торжествовал в своей подлости, крылось нечто сложное, гамма неразличимых для тебя чувств. Чуждое пониманию искусство. — Он ее обратил? И у них была типа... — сопоставляешь факты, складываешь мозаику, как икебану собирать. Следующее слово дается труднее, как сказать нечто противоположное происходящему, как будто сама его отрицаешь. — Любовь и всё такое? А ты хочешь ударить ниже пояса? А обо мне кто-то вообще подумал? Я тут вообще не при чем! — голос, который желал быть грызущим, наперекор всему стал обидчивым. В твоих смыслах замашки босяцкой жизни в подземном городке доноров, где ранить недруга через боль его ближнего даже между подростками было, что называется, западло. Твои руки покрываются инеем под кожей. «Все в Сангвинэме знают, что я не она. Ничего у тебя не выйдет, план какой-то стрёмный!» — Да-да. Начнем с того, что любовью там особо не пахло, если бы ты читала письма внимательнее, то поняла бы это. У Чио что-то прорезалось, но молодым вампирам легко спутать свою признательность с влюблённостью, а у Урда с подобными увлечениями непросто: он страшно очерствел в последние века, — ворох таинства его мыслей подчиняется расслабленному вздоху, обличие вновь приобретало в себе ту легкую беспечность под прозрачной вуалью сатиры. — Хах, так может, моя маленькая интрига поможет чему-то восстать из пепла? Все бессмертные в глубине души очень тоскуют по людским эмоциям, не у всех выходит их ощутить сполна снова… И я повторюсь, замолвят ли знающие за тебя слово? В любом случае это не первостепенная твоя функция, скорее, побочная — приятный бонус. А так, все по-старому: выплачиваешь долг Коичи, ведь такова участь всяких привязанностей — разделить положение любимых, ты же брата уважала, любила? Или ненавидишь теперь? — внезапная остановка посреди коридора, вдали торопливо идут лаборанты с горой макулатуры, а ты по инерции делаешь пару шагов вперед и лишь после замираешь в глубокой задумчивости. Совсем перестала понимать, как же относишься к Коичи. Стало не до того. Твои руки сами собой коснулись своего лица, ты зарываешься пальцами в волосы, зачесывая назад и стягивая с них резинку, расплетая. Страшно хотелось чем-то занять руки. Ведь ты тогда разозлилась, огорчилась его побегом, посчитала правильным отплатить ему за принесенную боль. А оказалось, что он спасал тебя… бывают же перепутья у линии жизни. «Что, мозговой штурм? Не можешь разобраться в собственном отношении к Коичи? Я бы на твоём месте плюнул и забыл». Должна ли ты испытать помноженную на два признательность? Но чувствуешь только опустошенную и уставшую тоску, ведь без промахов Коичи, происходящее не настигло бы твоей фигуры. Преследователь и спасатель. Ты жила под покровительством человека, который притворялся и врал всю жизнь. Откуда же ты вообще взялась? Глаза у тебя потухшие, закрываешь ладонями лицо и слегка растираешь кожу, словно хочешь отмыться от всех откровений и вытравить остатки своей томительной эмпатии. Поддеваешь любопытством услышанное имя. — Урд?.. — М? А, да, так его и величать. Более скажу, его и не все Основатели лично видели. Особняком держится, как я понял, не хочется ни с кем ему... дружить, — возможно, он намеревался рассказать что-то еще, но приблизились лаборанты, несмело обрывая собой диалог. — Ты осведомлен, потому что докладывают? — мелькнула тенью в очах, излагая не догадку, но ясный вывод. Начинаешь разбираться в сложившейся обстановке, смотреть тоньше. — Правильно, — отворачивается, одаривая вниманием подчинённых, спешащих кратко кивнуть в знак обращения и уважения. «Господин Сайто, это не срочно, но вопрос требует внимания», — они говорили-говорили, а в черных глазах мужчины отразился лишь омут глубоководного провала, где сдохла вся рыба. И она всплывает наружу, поблескивая яркими бликами, как золотой купол древнего собора, разрушенного много веков назад почти на его глазах. Того, возле которого остался сгоревший портрет прежнего себя. Когда былое не успело дать под дых, но уже потирало руки, готовя ловушку проклятия его сверхзадачи. Готовясь вручить ему болезненный в своей тяжести крест и указать нести его к Голгофе. Когда точка невозврата еще не наступила, а нерукотворное творение не пронзило райского гнезда. — Урд. Не местное у тебя имя, где достал?  — Варяги нарекли, полагаю. «А свой вопрос я задам тебе позже, когда придёт время», — бросая на ходу, Сайто уходит с работниками, чтобы исчезнуть за углом исполинских коридоров, окутанных головокружительными запахами антисептика. Хотелось верить, что это нужное время не подойдет никогда.