Поражение

Korn — Hater

Ты не можешь сломить меня,

Моя жизнь итак уже перевёрнута с ног на голову.

Самый отвратительный деликатес древнего мира назывался «три писка крысы». И тебе не хочется представлять, как это выглядит и что значит. Что оно собой подразумевает догадаться не трудно. Аж передернуло. Однако совершенно точно испытывала преследующее и отвратное собой чувство, как будто именно эту гадость приходится пережевывать изо дня в день, находясь под землей. Как будто глубина становится для тебя совершенно нормальной, как будто увидеть солнца просто не дано. Да и, логично оно: где нежить, а где небесное светило? Две разные стороны, параллельные, которые не пересекутся. Утомлённая всякими протестами, даже надежду начинаешь отгонять куда-то на задворки, повторяя себе самой: она лишь истощает и бездумно путается под ногами, не давая благоразумию взять борозды. Однако она не уходит, сколько ни распахивай ей дверь наружу. Считаешь, когда-нибудь получится? Мнишь, что это возможно? Что планеты однажды сойдутся так, что душегуб вручит ключ от клетки? Или с потолка упадут некие силы, которых хватит для отпора, дабы уйти? Ты в каких воздушных замках витаешь, чтобы верить в это? Скорее, сама тут стухнешь или расшатаешь нравственность, проглотишь ее, подобно каннибалу, не поперхнешься и пальчики оближешь. Поглаживая шею сзади, в свободной руке несёшь подставку с наполненными мензурками, от коих тянет чем-то сладковатым, неестественным. Токсичным для людского организма. Коичи говорил, что зарин — это смерть с ароматом цветущей яблони. У гибели однозначно есть свое неоценимое чувство юмора. Назначено новое испытание, которое непременно придется посетить. Взгляд в пол, глубокий вдох и выдох — первый признак смирения. Долго ли продлится привыкание? Чтобы перестать бояться, нужно просто пустить все на самотек. Пусть все идет само собой. Призрак молодого мужчины с перекошенным в судорогах лицом глядел на тебя взглядом нежным и утешающим. Ведь кроме этого миража никакой поддержки у тебя просто нет, в этом мире как будто предали все, как будто твой собственный мир продиктовал тебе суровые правила войны, которых обязана придерживаться. Одно из них — не допустить слабины. За все время происходящего у тебя даже слезинки не выпало, красноречивый ли это признак внутреннего стержня? А, быть может, это лишь симптом вампирского проклятия? Или затишья перед бурей: когда ветер затих, бриз замолчал, а на горизонте, смешивающим небо и воду, нависла темнота, метающая вдали молнии? Говорят, даже мировой океан исследован только на одну десятую часть. И сколько уже прошло времени с твоего плена? Судя по одному из настенных календарей, подскочили уже первые дни марта, но точно ли? Возможно, никто за течением времени здесь не следит, потому и даты не сдвигают. Ты — численник, в который никто не заносит записей, исписанная наполовину тетрадь, а шариковая ручка истратила свои чернила, оттого рассказ завершился на полпути. Ощущение полной дезориентации, потерянности и бодяги. Оглоданные черепа невысказанной враждебности засыхали по краям, обращаясь в труху. Зажим-заколка цвета охры сверкала под освещением — наконец-то нашлась вполне удобная прическа с убранными назад непослушными локонами, по длине чуть заходящими за линию подбородка. «Ты себя видела? Присмотрись к фото внимательнее», — хлестко напоминает тем же укромным тоном Сайто, тыча перед носом карточкой, изображающей роскошную в самом расцвете лет девушку, укутанную шелком. — «Тебя невозможно не спутать с той Чио. А пребывание у нас станет лишь подтверждающим фактом твоего дезертирства. Где такое видано, чтобы после войны пленных встречали с лаврами? Наивная. Подойди-ка к зеркалу». Оказавшись напротив стеклянной глади, всматриваешься внимательнее в собственную прямоугольную фигуру, которая, если и была награждена пробуждающейся зрелостью женских изгибов, то очень слабо. Лицо напомнило застывшую в оскорбленном смущении маску восковой фигуры, залитую ремесленником начинающим, не набившим руку.  «Из отличий у вас — только твоя брань. Но кто посмотрит на эти мелочи? В наше время подкрутить характер нетрудно». Первый писк крысы — сморщенный зародыш обхватывают палочки для еды. Над головой звучит тревожная сирена, а пространство поглощается светом алым. И все вокруг словно забилось в конвульсиях, замотало бликами, а перепонки оглушены. Некоторые из работников забегали, что-то защебетали о ложной тревоге, но советовали быть начеку и действовать по уставу. Что бы то ни значило, но стало очевидно — произошло нечто из ряда вон, пускай даже нисколько не подкосившего фундамент. Впереди стоящие лаборанты замотали головой и развернулись в обратную сторону, видимо, затея с проверками отменяется. Как стрелки часов, которые пошли наперекосяк. Механизм ненадолго замер, открыв небольшой коридор для твоей дрогнувшей возможности. Чутье напомнило о пропусках, которые выглядывали из нагрудных карманов твоих нежеланных спутников. О суматохе, в которой легко потеряться. Как в супермаркете из прошлой жизни, когда люди в черном следовали за вами с Коичи, а вы растворялись в сотнях лиц. Многое ли ты готова совершить, чтобы развязать себе руки? Способна ли действовать решительно? Можешь ли сделать собственный выбор, оказавшись перед двумя из зол: как нужно и как хочешь. А если оба варианта не противоречат друг другу, что тогда? Некоторые люди были способны пробраться тайком в чужие дома, забраться на чердак и жить там годами, бок о бок с хозяевами. Полтергейсты из крови и плоти. А командиры, которые бросались в бой впереди армии? А самураи, которые перед каждым сражением дочиста вымывались, чтобы быть готовыми уйти на тот свет чистыми? А камикадзе, сидевшие за штурвалом падающего самолета? А дочери знатных семей, получающие в качестве подарка на свадьбу нож для сэппуку? А Коичи, который пошел против могучей организации, чтобы дать тебе шанс на нормальную жизнь? Сразу ли он осознал, что подобная участь для тебя неприемлема, или это понимание явилось позже? А много ли было еще беглецов: где они все и какова их участь? Тебе ли есть, что терять? Кроме своей жизни. А жить хотелось сильно, и хотелось не так, как обрисовали эти стены. Быстрым шагом семенила за бегущими напарниками, у самой руки потряхивало, как будто мужалась. Думаешь, стоит? Если не сейчас выбить страйк, то когда? Не в коридоре, только не здесь у всех на виду. Оттягиваешь момент? Не хватает времени на раздумья? Может, лучше не пробовать? Отказаться от идеи, пока не стало поздно. Вы скрываетесь за одной из дверей, а двое молодых парней, — совсем еще детей, — принимаются вскрывать сейфы, что-то выискивая в желании перепрятать или уничтожить. Второй писк крысы — розовый и лысый комок новорожденного грызуна макнули в соевый соус. «Чего встала, за дело!» — отозвался твоему тревожному молчанию один из спутников, твой взор отразил тень решимости. Взгляд того, кто знает, с какой стороны взяться за тесак для замаха. Краем глаза зацепилась за лежащий шприц на краю бокового стола. Боялась и презирала эти иглы, которые напоминали о кровавом сборе в Сангвинэме. Зарекалась, что больше с ними не свяжешься, что более никогда на них не посмотришь по собственной воле. Напоминание о проведенных над тобой опытах. Как говорил Сайто: «проверял пределы твоего организма». Как же! Такие, как он, с особым рвением изучили все, что только можно. Это была стратегия запугивания, подавления. А раз находишь силы для отрицаний и протестов, можно ли назвать тебя успешно преодолевшей такую кошмарную пытку? Коичи говорил, ты сильнее, чем сама думаешь. Кто бы знал, что в этих словах была проверенная прошлым веком истина? Говорят, если у тебя есть надежда, то ты не можешь быть ничьим пленником. Черные глаза и заклейменная в строку памяти колыбельная мелодия без слов. Музыка, которую сыграл Ферид, вливая в уши своему создателю почти целое столетие. Все происходящее с тобой — экзекуция из бытия, когда приговоренного замуровывали в провале со змеями в полной темноте. Звучащий гудок в коридоре — будто приоткрытая форточка, которую можно распахнуть шире либо самостоятельно запереть. Что выберешь, Чио? Побороться за освобождение или покорно выдавить поклон чудовищу? Разве ответ не очевиден? А эти двое, кажется, люди же…? ЭтохимическоеоружиенеубиваетноослабляетТаковасистемалюбомуоткрытиюнужныжертвыПаникаломаетлюбойнравственныйхребетНаивнополагаешьчтозавсюисториюненаходилосьлюдейкудаболееизвращенныхирешительныхОбернисьЯсказалобернисьТыничегонеможешьмнепротивопоставитьАтывсамомделеничегонезнаешьда?ПриветизпрошлогоПредалтебяТыхотьразвиделалицасвоихродителей?Недайимтебязабрать. «Тихо!» Смиряет порывы крика шёпотом чутье. Перед глазами словно потемнело, а потом заполнилось впивающимися в роговицу иголками красной ели с запахом железа. Бросившись вперед, уже подходящего к тебе толкаешь локтем в сторону, отчего на стене под впечатанным телом образовываются глубокие трещины. Перепуганный наблюдатель подрывается, намереваясь что-то достать, но что может смертный сделать против упыря? Что он может? Да ничего! Они забыли, что находятся в камере с бессмертным созданием, чья сила всегда будет превосходить человеческую. Они доверились, они подчинялись… Боги, как это гадко! Противник быстро оказывается под тобой. Впившись клыками в чужую шею, ты не просто наполняешь себя силой горячей крови, а вгрызаешься, отрывая куски. Обреченная жертва не может даже позвать, ведь горло его почти вырвано. Как же долго, даже слишком, довольствоваться приходилось лишь малыми подачками в небольших мензурках, словно твою мощь намеренно сдерживали. Вот как оно работало, Чио! Вот как он держал тебя в узде! Отныне томительному недоеданию пришло упоение. Инстинкт хищника завладел рассудком, заставляя жевать и грызть. Рука смертного в последнем своем рывке закалывает тебе в шею шприц, но ты ничего уже не ощущаешь, отданная в милосердные руки своего рефлекса. Той природы, которой любой бы новообращенный противился в своих первых шагах. То, что было тебе неэтичным, вдруг стало союзником. Чутье залито темной краской, смеялось и кричало: добивай его! Как наблюдающая толпа на казни кидается обвинениями приговоренному, жаждет расправы. Пробуждение зверя крепко обняло тебя и прошептало, что оно будет рядом и поможет. Только дай ему пищи, чтобы выпустить подавляемый гнев. Когда мир против, остается полагаться лишь на свою собственную тень, которая станет лучшим учителем по выживанию в дикой среде. Отпусти свою человечность, она больше не нужна тебе. Третий писк крысы — мягкие хрящи захрустели в зубах. Запрокинув голову, небрежно достаешь из своей шеи тот шприц, замечая, что содержимого в нем больше нет. Он успел перед гибелью что-то тебе прыснуть, и что же это? Орущая сирена до сих пор не смолкла, вызывая в тебе только раздражение, а вдали блуждают десятки шагов, чьи-то фразы обрывками, которые сейчас были совершенно бесполезными. Ты поднялась на ноги, а медицинское орудие осталось на полу в теплой луже рядом с погибшим от твоих клыков. Дыхание учащается. На секунду показалось, как будто бездыханное сердце дернулось от электрического импульса. Схватившись за грудь, отводишь бешенный взор в сторону. Вдруг, этот паршивец отравил тебя? Неужели все так бездарно завершится в самом начале твоего бунта? Поледеневшие вены треснули, а корка льда отлетела будто от чужого дыхания. Вертикальные зрачки расширились, тело слегка заломило, но слабости не ознаменовало. Прилив сил, агрессии, ярости, не выпущенной мощи, болезненная конвульсия по каждому нерву. Ты посреди скотобойни в белом халате, окрашенном чужой кровью. Безоружные руки перепачканы торжеством свободы. Как забить курицу для пропитания в болезни. «Будь проклято ваше поехавшее логово», — шипишь сквозь зубы, доставая пропуск, который валялся выпавшим из кармана первого погибшего под твоим натиском. Выжидаешь, когда беготня хоть немного стихнет. Случилось нечто запредельное, ведь ты убила двух сотрудников, а никто этого даже не заметил. Везет же, когда уже перестаешь ждать! Настала твоя очередь издать усмешку. Распахнув ворота, ты спешишь налево. Окружающие обходят тебя мимо, чрезмерно занятые новой проблемой. Халат испачкан… так, это разве проблема? Может, ты шла из хирургического кабинета. Слилась с суматохой, стала невидимкой. Оказывается, покинуть загон было проще, чем думала. Собственная паника держала крепче любого замка… И эта маза так будоражит, подводя к той грани, когда неоднозначная смелость коснулась истеричного смешка. Все ближе к выходу. К люку, что откроет законсервированную банку, выпуская твою изрядно замаринованную личину, дошедшую до готовности. Хватит томиться на глубине шести фунтов, подобно мертвецу; пить на брудершафт с мировым антихристом, который столь лукаво и настойчиво заставлял тебя принять правила чужой игры, где суждено быть проигравшей априори. Как играть в карты всегда в дураках, тасовать колоду и раздавать, не надеясь на выигрыш, какой бы тип правил ни выбрал. Подкидной, переводной, простой — какая разница, если в конце обыграют? План эвакуации бросался в глаза так часто, что пересматривать его не было смысла. И ты совсем скоро оказалась напротив лаза, прислоняешь к боковому дисплею пластиковую карточку, победоносно отмечая загоревшийся зеленый огонек. Суматоха стихает, упуская тебя из виду. За тобой же остался только флер беспощадности во имя самозащиты.  — О-о, интересно! — насмешливо восклицает мужчина, окруженный своими подчиненными, которые смущенно толкались из стороны в сторону, подтверждая насильственную смерть двух сотрудников. Но Сайто их не слушал, зачем же мусолить содеянное? Побег непутевой узницы его совершенно не удивил, лишь отчасти впечатлил методом своего отчаянного шага. Он поднимает опустошенный медицинский инструмент, на кончике иглы которого осталась капля ледяной крови, принадлежащей некто бессмертному. Это твоя кровь. Подхватив эту алую росу пальцем, он без особой услады укладывает ее на кончик языка. Небрежно смакует, а после источает довольный оскал.  — Виноваты, упустили, — сдержанное уточнение, от которого начальник лениво отмахивается. — Отправить погоню?  — Не велика потеря, — неторопливо потягивает, качая головой, будто услышал весьма бестолковый вопрос, в самой физиономии ни толики переживаний или досады, лишь привычная лукавость, скрывающая обыкновенный спортивный интерес, не более того. Шприц падает в урну. — В ней сейчас лошадиная доза адреналина, бедняга перепутал яд с допингом… Сказочное везение. Вот бы узнать надолго ли ей хватит?

***

…Вроде бы Микаэлу о чем-то спросили, но толком не расслышал, блуждая в потемках собственных сомнений. Он сегодня вялый и нерасторопный. Лакус щелкает пальцами перед носом блондина, возвращая в реальность. Спуская с небес на землю, знал бы он, что вовсе не в облаках витает сейчас соратник, поджавший губы и опустивший стеклянный взор вниз. — Слышь, а правда Седьмой теперь в опале? Чего натворил-то? — жадный до сенсаций страж, его лик выражает только волнительную заинтересованность, нетерпеливость до сплетни от того, кто видел все самолично. Не сказать, будто ему жаль аристократа, просто заняться нечем. У всех бед одно начало — сидела и скучала. Молодой упырь не может подобрать ответ. Крул дала вполне четкое наставление не трепаться о произошедшем, обещала ему рассказать о причинах неведомой авантюры, но вряд ли в полном объеме. Скрыть новую информацию не должно стать проблемой для него, всегда был молчалив и себе на уме. А теперь несмело, но настойчиво шагало позади мучительное предчувствие, будто враг его мог быть всегда поблизости под личиной спасителя… Дьявол порой примет облик ангела, чтобы ввести в искушение. Так работает и в обратную сторону. Кто друг и кто враг? Вразумил бы кто, да есть ли кого слушать? — А то, не догадываешься? Небось доказательства нашлись, что Ферид обратил эту Хаюми. Которая теперь у сектантов, — резанул Рене, поправляя ворот темной рубашки, тем самым избавляя Мику от попыток соскочить с острой темы. Он ведь даже не успел придумать объяснение для сослуживцев, да и врать особо не умел. И не хотел хотя бы самому себе вручать столь опасную, но успокаивающую на неопределенный срок пилюлю. Мир переворачивался вверх дном, этот штурм было не остановить. И стоила ли свеч такая забава? А надо ли скрывать столь мутное таинство, отдающее гнильцой? Это же вопрос не только его существования, это может коснуться всех. Мальчишка ощущал на своих плечах такой могучий камень, который одному точно нельзя донести. Мог ли теперь он верить той, кто стала приемной матерью? Кто спасла его раз, навесив долги. Чьи цели и мотивы веяли запахом керосина, маскируясь бликом трепетной связи, какая может возникнуть меж опекуном и детищем. Так не произнеся ни слова, парень покинул столь теснящее его пространство. Накинул плащ на плечи и проигнорировал недоуменные взгляды вурдалаков, про себя аккомпанирующих, что молчаливый воображала вновь зазнался, унося с собой любопытную тайну. В темнице пленник. И необычный, родовитый, казало бы, неуловимый. Ферид мелодично мурлычет под нос, скованный по запястьям цепями и вальяжно сидящий на пустой лавке у стены. Сплав оков был особенным, разработанным лично Вторым веков эдак пять тому назад, плюс-минус на скидку. Переплетение редких металлов, которое лишало сил нечисть, не оставляя шанса на сопротивление. Удобный метод контроля, усмирения оппозиции. Закинута нога на ногу, голова запрокинута, веки опущены. Словно медитирует. И тюрьма совсем не умаляет его внешней живописности. Как белоснежный призрак во мраке. А вот, что делает по ту сторону решетки Мика — другой вопрос. Аристократ выгибает бровь, даже не зыркнув в сторону гостя, однако на его губах расцветает плотоядная усмешка. Изображает обиженного, ведь вопреки собственным переживаниям мальчишка встал на сторону Крул. Нет-нет, заключенный совсем не злится на стража, чего с него взять? По пылкой юности недооценить хлопотания того, кого сам громогласно назначил своим врагом, немудрено. Так, летящая в стороне досада обдала ветром из-под края крыла. И прикипеть к своей покровительнице так, чтобы отказаться от любой критики в ее сторону, тоже абсолютно понятно. Что для четырнадцатилетнего мальчугана пара лет под ее крышей — почти полжизни, для вампира же равнозначно морганию. Есть и другой аспект: ее кровь, без которой ему придется перешагнуть себя, а он не хочет. Ферид раскрывает Микаэле окно на выход из замкнутого круга, а последний его захлопывает. С ноги. Вот хохма-то. — Ферид, мало времени, ты можешь ответить на мой вопрос? — торопливо и взволнованно шепчет Микаэла, укладывая руки на решетки. Надеется, будто Батори выдаст все как на духу, ибо положение его крайне плачевное теперь. Ему же нечего терять, не пришло ли время открыть тайну? Цепеш не рискнула убить, но радикальную меру приняла, сослав неугомонного шута под замок, как пса на цепь, который лаять сможет исключительно с разрешения своей хозяйки. И собрания посещать граф будет, но сенсаций уже не поведает. А не был ли этот бич такой же частью его задумки? — Извинись для начала, я тебе глаза приоткрыть хотел… — повисает драматичная пауза, юноша хмурится, а бессмертный повернулся к нему, прожигая насмешливым взором знающего, который забавляется и дразнит протянутой на близком расстоянии сутью. Которую можно вот-вот схватить и вскрыть, но из раза в раз она ускользает дальше. — А ты повелся на влияние своей вампирской матушки, какая слепая верность, я сейчас умру от смеха! Раз ты здесь, видно, слово королевы перестало быть тебе истиной в последней инстанции, — отозвался насмешкой, ловко пляшущей с непонятным для собеседника чувством. Ферид смеется в первую очередь над собственным горем, усиливая отрицание былого промаха. Не оттого ли так комично ему лицезреть у Шиндо свои же рассыпавшиеся со временем в пыль черты? — Помолчи! Я хочу понять, для чего Крул на самом деле держит меня рядом? И при чем здесь Хаюми? — пальцы сильнее ухватились за железные прутья, сил и времени тратить на бесплотные препирания, на поиск в каждом жесте какой-то глубины у вопрошающего совсем не было. Каждый час отчего-то чуялся как последний. — Оу, притормози, а что я получу взамен? Чуточку твоего доверия? Поздновато спохватился. Может, ты меня спасёшь, как принцессу из башни, охраняемой драконом? — в звонком веселье напротив ощущалась схватка примирительной веры и больной фатальности. Этот малец так напоминал красноглазому самого себя когда-то. Так сильно, что порой хотелось придушить. Или спасти. Оба варианта так соблазнительны. Как же давно это было, что можно раз сто забыть и выдумать унизительную предысторию заново. О, времена и нравы! Другие века, а ошибки те же. Такие же заблуждения, обрастающие тиной в вязкое болото, способное поглотить при любом необдуманном шаге. Как повторение одной и той же истории. Спираль, что вела вниз круг за кругом. Обладатель голубых глаз же не разделял и не осознавал тех волнений, почти осязая кожей происходящее лишь очередным спектаклем. — Что было непонятного в моих словах, когда я сказал, что времени мало? — огрызается, вновь оглядываясь позади себя, будто страшится быть застигнутым врасплох за болтовней с подозреваемым. Со свидетелем, который слишком много знал, а носители таких статусов, как известно, долго не живут. — Ой, какие мы серьезные, — буркнул в ответ граф, подтянув свои колени и приложившись к ним виском, не мигая, смотрит на посетителя взором кокетливым и проницательным. — А куда ты так торопишься, Ми-Мика? В вечности минут навалом. 2012. «Так, чего говоришь? Из секты Хакуя сбежал? Амбиции моего папеньки уже не прельщают? Или сотрудничество перестало быть для тебя удобным? Ух, проказник!» Зимний покров накрывает их ситцевой тканью, кружевом сверкающего снега. И окрашивается в темный.  Фериду это напомнило ту ночь, когда он впервые остался один. Смотрит сверху вниз на прибитого к валуну недруга, который сам беспечно и уморительно бросился под поезд. И это, разумеется, неспроста. Основатель такие взгляды видел не раз, узнает за версту.  Это глаза самоубийцы; это глаза мученика, готового на добровольной основе принести себя в расход. Любопытно, за что борется? Впрочем, можно долго не гадать, тот сам выкладывает свои цели.  — Сделка. Я рассказываю, а вы сохраните ей жизнь, — твердо заявляет беглый сектант, сплевывая темно-бордовый комок. Глаз его дернулся, черты на мгновение перекосило в тике. Уродливые результаты интоксикации, которая коснулась его, пожалуй, еще с утробы. Захлебываясь в собственной крови, обездвиженный не воспринимается особо обескураженным или смертельно напуганным. Ибо он осознавал, на какое дело идет. И знал, что примут его неласково. Рядом разбросаны листы отчета, который он ухватил перед побегом, чтобы явиться на порог тюрьмы. На ступень эшафота. Только войти в Сангвинэм не успел, поразительным образом столкнувшись с комендантом, взявшим переворот в свои руки. Перехватившим ястреба с посланием. — Голубчик, тебе несказанно повезло, что я умею быть хорошим слушателем, — пойманный ренегат глядит так, как смотрят на анестезиолога перед тяжелой операцией, не гарантирующей положительного исхода. Ферид, как ни крути, но уважал обреченных смертников, способных выдержать взгляда своих карателей.  У самоубийц за несколько дней до смерти есть в облике какое-то непостижимое очарование. Он не выдергивает из плеча напротив своей рапиры, оставил как есть для назидания. Сам не ведает, что в миг распутья Коичи опускал веки и лицезрел лишь те потерянные дни, когда наблюдал тебя дремлющей под солнечными бликами апреля, уже принимая свой отказ от всех договоренностей с покровителем.  — Расписки будут? — выгнув бровь в ироничном жесте, Хаюми дернул головой набок. Дворянин подбирается вплотную и неспешно стягивает с его носа очки.  — О, а ты веришь в их подлинность? — дышит на стекла прохладным паром, протирает своей же перчаткой, затем примеряет, гримасничая и облизываясь после упоения столь легкой битвой.   — Нет, но явка с повинной — уже смягчающее обстоятельство. Мне нужен гарант, Седьмой.  — Боюсь, что наш суд не столь гуманный. Но ты очень рискуешь, выдвигая нам условия. Почему бы королеве просто не устроить тебе допрос с пристрастием, а твою названную родню тихо усыпить? — упырь кажется безучастным, продолжая разглядывать отнятые очки, вертеть их на пальце. Однако, если бы не слушал, давно бы убил. Но, кто знает, вдруг просто развлекается? Кажется, не в этот раз. — К тому же, после обращения ты не можешь быть уверен, что твоя, — как там ее? — Чио «случайно» не сгинет в зарубе. Но я тебе подсоблю, если облегчишь душу сейчас. Видишь ли, у меня есть одна слабость — хлебом не корми, люблю плести интриги, — конфузно обронив чужую вещь, Батори ненадолго застыл, придав своему лику вид крайнего стеснения. Стекло одной из линз обзавелось трещиной. — Какой я неуклюжий сегодня. Не беда, когда-то же нужно расставаться с хламом из прошлой жизни… — с притворным сожалением произносит он, возвращая отныне уже порченный атрибут обратно на нос Коичи и хлопая по щеке. А сам неторопливо вынимает лезвие из раны.  «Конечно, никого обращать я не собирался, справки интереса ради навёл и пóлно. И, знаешь, после того, как я пропустил его к королеве, он… Испарился!» — альбинос задумчиво потирает подбородок, звеня увесистым железом. — «Знаешь, где в итоге я нашел его очки, которые выложил на собрании?» «Здесь, Мика. В нашей родной тюрьме». — Ты… лжешь, — шипит себе под нос Микаэла, а сжатая решетка под напором его хватки будто вот-вот рассыплется в щепки. Он начинает понимать, что происходит, только принять не может. И никогда не согласится с озвученным крахом в сторону взрастившей его создательницы. Для него это равносильно вероломству против своего же благородства. «Она его убила, но никого не уведомила. К чему эти недомолвки, ась?» «Может, ей не нужны были его объяснения на трибунале, потому что секте пришел бы конец?» «А ей это просто невыгодно». Внутри юноши поднимается шторм. Его плот, на котором он силился доплыть до алого маяка вдали, перевернулся, окунув его в ледяное озеро прямо к куче всплывших трупов. А вороны вдали кричали, смеясь над ним. Под водной гладью мальчишка барахтается, отмахиваясь от горькой правды, к которой, как ему казалось, он был готов. На самом деле это было невозможно утвердить. Пытаясь вдохнуть кислорода, молодой страж лишь давится источником, ослаблено погружаясь ко дну. А плывущая черная рыба не огибала мимо его тела, вгрызалась острыми зубами. «Вспомни, когда Чио попала в плен, ты бежал, сломя голову, доложить об этом, но кто встретил тебя первым?» «Когда ты нашел новообращенную в глубинах Сангвинэма, кто оказался рядом и тихонько дал указ отнести её в мой особняк?» «Когда ты отказался пить человеческую кровь, Крул предложила тебе свою сама?» «А ты знал, что кровь сородичей подобна наркотику для нас?» «Один раз попробуешь, другой раз — это пока приемлемо. Но лишь пока. Вето наложено не просто так, Мика-Мика. Испивая её постоянно и понемногу, ты неторопливо, незаметно становишься зависим. И, сам того не понимая, привязываешься к той руке, что тебя кормит. Я знаю это не понаслышке». «Каждый раз, когда я советовал тебе оторваться от этой прикормки, ты был глубоко убежден, что я тебя банально задирал!» «Но ты влип, Мика, влип по-полной программе из-за собственных убеждений! Детишек жалко? А себя? В целом, у тебя ещё есть шанс вырваться из этого порочного круга. Достаточно лишь... Сменить свой рацион». Заключённый комендант недвусмысленно облизывается, сощуривает свои лисьи очи, касается длинными пальцами прутьев решётки. «Заруби себе на носу, что Крул тебе вовсе не мать и даже не мачеха, она растит тебя на убой как поросенка. Хрю-хрю». «Что с лицом, дружок? Я сказал больше, чем ты хотел знать?» Каждое предложение отзывается пульсирующей болью где-то в затылке, распространяясь и усиливаясь по всему телу, заостряя особое внимание в груди. Сплетается змеиным комом, где каждая пасть кусает больнее сквозь шелестящий гогот. Стеклянные глаза его мертвой семьи повторили: «ты проиграл, тебя развели — спасайся». — Врëшь! Ты все врëшь! — отстранившись от решеток, Микаэла хватается за голову, сжимая себя в тиски и крепко жмуря глаза. Чуть было не споткнувшись, он едва удержал себя на ногах. «Когда Чио едва появилась в наших рядах, я поначалу грешил на тебя, но быстро сопоставил факты. Любит же Крул обращать обездоленных с мутными происхождениями». — Заткнись! Я больше не стану тебя слушать, ты просто хочешь стравить меня с ней! И правильно она сделала, что заперла тебя здесь, — развернувшись, мальчишка удаляется, оставляя за собой полное опустошение, свое поражение в борьбе за правду, жгучее послевкусие от сложного разговора со своим врагом. Не помогла здесь его вымученная хладнокровность, не спасли свои же неверные расчеты, не сработала та выдрессированная выдержка. Есть вещи, которые сломают любого. «Ми-Мика, найди смелость признаться самому себе, что единственным предателем и шпионом в Сангвинэме была только Крул Цепеш! Не стесняйся плакать!» — заливисто смеется Седьмой вслед, слушая стихающий бег Микаэлы Шиндо. Он может уйти от рассказов Ферида, закрыть руками уши и прикрыть глаза, но никуда не убежит от собственных сомнений. Факты — не та вещь, с которой спорят, слишком упряма для нигилизма. Правда не тонет в болотах. И придя сюда с самого начала, окончательно запутавшийся парень ознаменовал тот факт, что идти ему было просто не к кому. Не у кого спрашивать о том, что его окружает. Иной раз, и враг стал бы союзником. Печально, когда гордость и обиды становятся препятствием к рукопожатию. Но это невозможно, слишком велика злоба за нанесенный ущерб, слишком много влияния Третьей, умело приголубившей беззащитного и потерянного чада, которому так нужна была опора в столь тяжкий момент его жизни… Основатель весело машет рукой, в очередной раз лязгая массивной цепью. Однако, как только тень мальчишки ускользает с его поля зрения, а дверь захлопывается, улыбка с лица Батори мгновенно сползает. Его маска снимается, когда он остается наедине с собой. Он говорит: «Жаль, я ведь хотел тебя спасти».