Совет Основателей

Один из тех дней, который можно охарактеризовать крайне спокойным, сносно-тоскливым с привкусом пепла от крошащейся маски. Тот единственный разок, когда тебе стала искренне любопытна история тех, кто окружали, присутствовали, направляли во мрак, но все же вели в недра дальше.  Сидя с письмами на коленях, задумчиво глядишь в сторону, уже ничего не читая. Ведь каждый пункт был изучен практически наизусть, иного досуга не было, хотелось посмотреть и порассуждать о чем-то еще, окромя новых резких разворотов своей жизни и дьявольской кухни подземной лаборатории.  Иначе свихнешься.  — А чья вообще была идея называться семьей в вампирских кругах? — резко озвучив, на Сайто не смотришь. Тот листал неподалеку отчет, в кислотного оттенка жидкость вводя каплю другого происхождения через пипетку.  От твоего вопроса тот замер, шелест страниц стих также скоро, как и на секунду дёрнулась его рука с лабораторным инструментом.  — Первого, — без привычного лукавства отозвался, неторопливо отложив свое дело. Уязвленным или расстроенным не показался, но обернулся через плечо с видом отдаленного, неожиданного для тебя сочетания колыхнувшейся в очах раздражения с тоской, не смотря на приклеенную полуулыбку. — Новообращённым всегда быть непросто, даже если добровольно. А концепция первородного предка с его «семейной» франшизой была очень удобной, действовала как облегчающая пилюля и удачно прижилась в обороте. Очень остроумно, ничего не скажешь: лишь в уши нам всем у него получалось мастерски. Осторожно приподняв голову, несмело впиваешься глазами в его черты. Кажется, ты сама того не ведая поддела нечто, бывшее когда-то святым в жизни вурдалака. Тот самый токсин, которым была отравлена вся рыба в его колодце. И ему, судя по всему, до сих пор не слишком отрадно об этом вспоминать… Оттого тебе неведомым образом хотелось продолжить столь тяжкий диалог, веющей меланхолией, которая способна припорошить вьюгой самое черное сердце. И раствориться теплой росой.  — И тебе? Он всех наколол, что ли? — каждое слово исходит с долей опаски, как ходьба по стеклу, которое может в любую секунду треснуть под тяжестью веса идущего. В этом не было наглого намерения лезть в душу недругу. Только любопытство и проба границы: насколько далеко можно зайти.   — Да… — без конкретных пояснений тянет темноглазый, частично вернувший своему голосу былую иронию. — Он ушел. Просто. Без обоснований и без обещаний прислать открыток. Так оно и работает. Отравленный былым горем может с той же бесцветной отрешенностью передать его другому. Воплощает убеждение: раз я пережил, ты тоже справишься. Где-то за рубежом пустоты звенит изувеченный безумием смех Ферида.  — Соболезную, — в мазке этой кисти нет чистосердечной солидарности. Просто избитое выражение, кажется, именно так принято говорить, когда кто-то хандрит от потери дорогой вещи или кого-то особенного. В чертах мужчины совершенно ничего не сменилось, ему эта фраза ни к селу ни к городу. — А как вы познакомились с Урдом? Брови Сайто приподнимаются в насмешливом изумлении, переходя к снисхождению. Тонкие уста преломляются в довольствии, хлопнувшем рука об руку с томительным наваждением. И хорошо, что его такие вопросы еще как-то бередят. Значит, есть чего бередить. А он стал забывать, как оно на вкус. Эта горькая услада ностальгии, лопнувшая закрытые почки на ветках.   Сейчас ты походила на ребенка, делающего первейшие открытия в познании мира с наивными повторениями: что, где, когда? Да, пожалуй, именно так ты видишься сейчас ему в твоей простодушной и резвой прыти, не успевающей, как всегда, угнаться разумом до языка. Твой говор может быть резким в обвинениях, гневным по неумению смотреть шире, плохо скрывающим обиду из юношеской гордыни, но радостным ни разу не звучал. Какое может быть счастье оказаться в твоей роли? Оказаться в этом мире в данный век? Нежити плевать, их в этой жизни мало что может удивить или шокировать, а конец цивилизации в подобном виде был отчасти предсказуем. Как говорил известный ученый, четвертая мировая наверняка будет вестись палками и камнями. А твои реакции были, признаться, весьма милы в своем наличии, хоть судьба и кинула в лицо немало грязи, но пока недостаточно. Твой нервный срыв, витающий где-то издали и неловко косящийся из-за угла, упырь прекрасно слышал. Может, поэтому порой размягчал почву, позволяя столь спокойным беседам проскочить меж вами в перерывах от основной работы, где он даст приказ, а ты нехотя и скрипя зубами выполнишь, проклиная его по гроб жизни.  Однако это не означает, что то, о чем ты спрашиваешь, явно не вызывало в нем прилив, размывающий песчаные замки.  — Интересные у тебя сегодня вопросы, — закрыв увесистую тетрадь и прикрыв сосуд с неведомого рода брагой герметичным чехлом, он остался стоять спиной к тебе.  Ты готова поклясться, что услышала еле различимый выдох, таящий в себе свинцовую усталость. «Ты знала, что варягам на службе в Константинополе было нежелательно изучать местный язык?» Сие откровение толком не удовлетворило твоего интереса, оставив после себя лишь очередную загадку, к которой хотелось вернуться снова. Только ты успела приоткрыть губы для уточнения, как зазвучало оповещение, после которого распахнулась дверь в помещение. На пороге стояла группа работников, заявивших после вежливого поклона, что все приготовления к опыту завершены. Сайто же потер в предвкушении руки и направился к ним, безмолвно бросив тебе напоследок сардонический взор. Он будто дал понять, что этот разговор не был закончен, а в тот момент ты не знала, что вы больше к нему не обратитесь.  Не поведал напрямую, но подкинул слабый намек. Конечно, ведь распахнуть ладонь с разобранной сутью было бы слишком просто. Он не та личность, что рубанет прямым ходом. Обойдет, обогнет, выкроит новый путь, но по протоптанной тропе никогда не пойдет. Было это его генетическим кодом или выкованной техникой, быть может, узнать просто никому не дано. Знать мог только один из всех. Только Урд.

***

По всему подземелью несётся ударная волна, накрывая звоном металла и криками как цунами, хороня под собой стены. Нападение людей было настолько нежданным, застилало врасплох, видно, пришли расквитаться за Нагою. Микаэла берется за оружие и вступает в бой. Окружающая площадь — огромный холл, тот самый, где погибла семья из приюта Хакуя, заполняется едким дымом. Ослеплённые, продолжать битву бессмертные могут с большим трудом, ко всему прочему, токсины ослабляют регенерацию, отчего головы летят к потолку направо-налево. По большой удаче юноше удается избегать прямой конфронтации, он стремился по касательной, маневрируя с ловкостью выдрессированного хищника. От каждого рывка вперед чьи-то тела повреждались его лезвием, медленно истекая кровью, запах которой начинает слишком сильно испытывать его выдержку. После сказанного Феридом парень раз за разом оттягивал момент своего живительного глотка. Сквозь мандраж, сквозь ломку, сквозь плотно сжатые челюсти. Не сразу понял, что в самом деле поверил на слово собственному врагу. В ходе ожесточенной битвы он кидался с особым упадком духа, вымещая все свои сомнения на тех, в ком точно можно было не заблуждаться. Внутренняя бойня куда яростнее и страшнее происходящего наяву. «Мика, ты же понимаешь для чего Ферид устроил этот спектакль…» — королева не спрашивает, вешает утверждение. Она отдает мальчишке новый запас в пробирках, даже не ведая о том, что теперь ее верный служка осведомлен о губительном свойстве вампирской крови. — «Он задумал нас рассорить, неужели слова безумца оказались тебе ценнее моих? Я тебя вытащила со дна, я тебя научила драться, я потакала твоему нежеланию расстаться с остатками человечности, я была с тобой всегда, когда тебе было паршиво до горького воя! Я веду переговоры с людьми, да! Иногда случается. Но лишь для того, чтобы помочь тебе найти твоего сбежавшего... Хм, брата? Ты ведь так его называешь. Над ним продолжаются эксперименты, Мика. И на этот раз мы предотвратим это любыми способами». Она откидывает длинные локоны назад, гневно махая руками и треща в голосе досадливым негодованием, вызванным уколом чужого к себе неверия.  «Знаешь, я не буду тебя отчитывать за твою неосмотрительную вылазку в темницы, не буду судить за то, что ты развесил свои уши перед моим неприятелем, который только и ждал момента для своего удара. Но врать не стану, что твое пошатнувшееся доверие для меня почти оскорбительно. Не так я учила тебя, чтобы ты доверился чужим наговорам от одного скользнувшего недопонимания! Вроде, умный ты мальчишка, а антресоль в твоём шкафу пустая. Не заставляй напоминать, что если бы не я — ты бы давно распластался в собственной крови возле ступеней на выход! И тогда именно Ферид, — тот самый, который сейчас пудрит тебе мозги, — с пулей в башке дополз бы к тебе и сожрал». Вскоре после этого разговора Крул найдет кровавый провиант разбитым в спутанных коридорах собственного дворца. И она все поняла. Она стала терять контроль над своим рабом, который научился видеть происходящее критично, который перестал слушаться, а начал воспринимать окружающих не через призму ее наветов. Мальчик растет, это было неизбежно, только правительница не ожидала, что это случится столь скоро и столь резко. К неизбежному бывает трудно подготовиться. Каков теперь ее план, если учесть новую проблему, масштабным потоком ордена сопротивленцев хлынувших прямо к вратам в их подземное убежище? Очень плохо, неужели вышла оплошность? Неужели придется идти против течения, которое столько лет бессмертная настраивала по собственному удобству? Отдав приказ на отпор всеми возможными средствами, Крул не только бросалась пушечным мясом, отказывая себе в мысли вызвать подмогу Совета, она перекраивала тактику. Как резать ножом картину, нарисованную самой. Сейчас нужно решаться, найти в суматохе Микаэлу и бежать прочь, бросая все на самотек. Кусая губы до мяса, Прародительница в раздраженной злобе опрокидывает всю мебель своего зала, достает все сохраненные документы и донесения, рвет их в клочья с остервенением. Полумрак просторной комнаты заполнился летящими обрывками таинств, когда-то хранимых с колоссальным трепетом, ныне все может поставить на кон дальнейшую участь не только свою, но и собственное создание, будь он неладен со своими юношескими диссонансами! Со своим критическим мышлением. Накинув пальто на плечи, императрица распахивает ворота и моментально уворачивается от скользнувшего рядом с шеей лезвия тяжелого меча. Воин распахивает глаза, опаленный ражем схватки и поджидаемым комом первого блина. — Извините, Ваше Величество, так нужно! — скорей всего, данным уточнением Кроули пытался убедить себя, а не ее. Он двигается вперед, пытаясь повторить свою атаку, однако каждый раз был вынужден промахиваться, даже не задев кончиков ее волос. — Пошел прочь, Юсфорд! Ты же знаешь, что не одолеешь меня, — она уворачивалась от каждого маха со скоростью бабочки, которую никак не может поймать увлеченный ребенок в полях. — Что ты себе позволяешь?! Ты тронулся, как твой полоумный дружок за решеткой? — поняв, что ответа не дождется, Крул уверенно отражает его тычки, смещая противника в сторону и беря огромный вес в неравном бою. Махнув кистью, она отправляет в полет его руку до самого потолка, вместе с ней и сжатый на рефлексе клеймор в могучей ладони. Пнув былого подчиненного в стену, она рычит и идет в наступление с очевидной целью ликвидации потенциального мятежника, бросающего вызов верхушке. Она сверкает взглядом победоносным, ведь нашелся достойный повод убрать товарища своего врага, который мог оказаться также неудобен, как и Батори. Не зря они якшаются рядом, неспроста плечом к плечу с Седьмым всегда оказывается этот рыжеволосый простачок, который играет роль послушной пешки со стороны ненавистного ей игрока. Она бьется об заклад, что это Батори потребовал от Кроули прибить ее, как глупо и самонадеянно столь низший аристократ пошел на это, совсем позабыв о рангах! Боже, да оторвать ему сердце стало бы сущей ерундой с привкусом сладкой мести для опаленного узурпатора! Если так, она бы и не отказала себе в удовольствии подбросить эту наживу в красноречивой нотации для пленного коменданта. А эта глупейшая прыть покорного своему союзнику Кроули только сыграла ей на руку, на ее губах расползается кровожадный оскал… И замирает. — Что за?.. — едва успевает выдохнуть Крул, ощущая позади себя появление некто постороннего. Запах сандала и туберозы, веющий гнильцой с плывущим вперед основного блюда хлестким намерением. — Отвлекающий маневр! Ку-ку, любовь моя! — клыки Ферида в мгновение ока впиваются в ее открытое плечо, а руки обвивают тело подобно удаву, не даруя никакой возможности для сопротивления. Стиснув зубы, королева пытается вырваться, но оттого Седьмой лишь наседает сильнее, пьет кровь глотками частыми и огромными. Как же она могла так облажаться? Как ему удалось выскользнуть из ослабляющих оков? Виноватая полуулыбка Тринадцатого негласно ответила на все ее висящие в воздухе пробелы, как россыпью летящей моли собралось все воедино прямо в эпицентре паутины, скованной коварным пауком. Шум сражения вдали, где располагается выход из Сангвинэма аккомпанировал им в развернувшемся перевороте, где сильный оказался подавлен, а темная лошадка взялась за поводья. — Ничтожество! Отпусти сейчас же, мы еще можем договориться! Пока не поздно! Совет тебя в порошок сотрёт, если ты!.. — шипела, силясь отпрянуть, но все было кончено. Наблюдающий Кроули сидел на полу, пытаясь срастить отрубленную руку обратно к плечу, а быстрый бег возвратил Цепеш к более важной вещи. На пороге стоит ошарашенный Микаэла, в голубых глазах которого читалась паника и исступление от увиденного зрелища. В этот момент для него многое прояснилось, ему моментально стало стыдно за скользнувшие хитрой сколопендрой колебания, ведь, как оказалось, матушка по крови всегда была права — Ферид все делал только для того, чтобы сместить ее. Чтобы даже Микаэла отвернулся и не смог защитить ее в случае облавы. Если хлыстать напрямую кровь сородичей, как заявил сам дворянин, то остановиться сложно; не означает ли это, что сейчас он убьет ее? Он осушит ее до дна! От этой холодящей внутри мысли мальчишку кидает в дрожь, а ноги сами собой норовят ступить прямо напролом. Но что случится, если он попробует отвоевать благодетельницу, попавшую в беду? Его убьет либо тот непосредственный борец, который до того всегда относился к Мике с долей тонкого сочувствия и уважения, либо Седьмой, настойчиво строящий из себя заботливого спасателя, который начал свою мирную деятельность с губительного банкета, где главным угощением выступила его семья, а десертом едва ли не оказался он сам. Тем не менее, разве может он сейчас проявить малодушие после всех своих недостойных подозрений в ее сторону? Разве он не попытается? Какая к черту разница, какими мотивами главенствует она, если, так или иначе, эта аристократка единственная из всех, кто заинтересована ему помочь и сохранить жизнь? Ведь если Совет видит в детях, взращенных преступной сектой, недопустимый риск, получается… Он умрет, если Крул исчезнет с радаров, не успев походатайствовать. Прагматичность без лишних эмоций была солидарна чувствам благодарности и благоговения. Однако та остановила его необдуманный порыв, будучи уже в полубессознательном состоянии. Взор ее прямой и резкий, не терпящих препирательств, только не сейчас. «Беги!» — приказывает криком она, а голос ее в последнем звучании отдает хриплой слабостью униженной и проклятой жертвы теневого агрессора, терпеливо затаившегося до удачного случая. И Мика повинуется, делая шаг назад и резво разворачиваясь, дабы исчезнуть в лабиринте расписных ходов. Кроули молча провожает его удрученным взором, отражающим скорбную гласность, отказываясь от идеи догнать и захватить. Тем более, таких просьб от ушлого приятеля не было озвучено. Над головами слышится новый грохот вибраций, падение сотен снарядов, отчего даже потолки начинали слабо крошиться. Сегодня, должно быть, Сангвинэму конец. Ферид может уничтожить Крул, только не зря он тренировался, днями напролет потягивая кровь у детей за пайки. Совместить приятное с полезным, отрабатывая силу воли. Неужели он умел планировать настолько далеко? Как будто был уверен, что все рано или поздно приведет его к этому исходу. Как небес пророчество. Одна лишь королева, как оказалось, не осознавала в полной мере льющегося вызова от царского шута. Личная заносчивость негаданно и неслышно туже стягивала ей повязку на глазах все четыре года ее правления, хотя сигналы были, все же замечала, только поверить не могла. А теперь ее чрезмерно осторожная медлительность так поздно отозвалась ей злотворной ошибкой, поднимая внутри бушующую стихию бессильного бешенства и омерзительного статуса проигравшей, обведенной вокруг пальца этим напыщенным индюком! Как в той страшилке, где героиню годами незнакомый номер сквозь искаженные сигналы предупреждал по телефону, афишам и вывескам об опасности. И каждый год она избегала несчастных случаев, несущих смертельную трагедию. Пока один, всего лишь один единственный раз не прокололась, забыв взять трубку перед посадкой на самолет. Посчитав пропущенное сообщение камнем в сторону катастрофы, которая может коснуться грядущего рейса, она отменила полет и отправилась домой. А включенный в собственной квартире телевизор пестрил булькающим криком выпотрошенного горла: «Не приходи домой после полудня!» Она смотрит на часы — она завела себя в ловушку. Окончательно впав в забытье, Прародительница повисает тряпичной куклой в руках Батори, держащем ее столь цепко и почти обходительно, будто сильнее умалял ее своим нарочитым угодничеством. Лицо ее никогда за долгие годы не было таким расслабленным. Восстановившийся соратник графа подходит, глядит с удивленной опаской. Неужели он в самом деле сейчас прикончит ее? Неужели он по-настоящему рискнул и смог поднять руку на столь высокоранговую персону? Серебристый оттенок выпущенной челки альбиноса окрасился бордо, по щеке его, скопившись у подбородка, стекала полоса темной слезы от изувеченного ловкими пальцами Цепеш глаза. Единственное увечье, которое она сумела ему нанести в столь плачевном состоянии. Оторвавшись от триумфального пира, красноглазый машет своему товарищу безвольной рукой королевы, после чего распахивает свои раздирающие объятия. Тело девчонки соскальзывает вниз к его ногам, оставив в пространстве сгущающуюся тень шатких перемен, которые могут поставить жирную точку в столь затянувшейся войне меж двумя паразитами. — Кажется, я почти возбудился, — выдыхает со смешком Батори. — И что дальше? Ты теперь главный? — с тревогой уточняет воин, сжимая в руке орудие. В этот момент он только теперь ясно понял, с какой же на самом деле роковой фигурой связал себе руки этой договоренностью о нападении на хозяйку подземелья. И его это напрягало, ему это не нравилось, и лишь надежда в разумность друга внушала ему хоть крупицу спокойствия. В конце концов, он столько веков жаловался на надоевшую до тошноты рутину в бестолковом существовании, может, потому и шел за Батори так шито-крыто. Будучи воином, он рисковал каждый день жизнью, а чем теперь заменить такой кураж? — Не волнуйся, я похлопочу о твоём повышении за содействие! Авось, орден получишь, — задорно хихикает душегуб, прислоняя ладонь к пробитому глазу. — Вот, Мегера! Всю роговицу мне освежевала, это было мучительно больно… Кроули, у меня был такой сильный стресс, что мне сейчас поможет только!.. Батори не договорил, как оба вампира застыли без движения, заметив скользящие тени, приближающиеся к распахнутой двери в императорский зал. Совершенно библейская история: лежащая и почти обескровленная Цепеш, стоящие на месте происшествия узурпаторы, провозглашающие себя поборниками новой справедливости и делящие пальмы первенства. Это не люди подступали все ближе, не охотники, но та же громадная мощь, какую Седьмой пережил тогда. Много веков назад, когда растерзал всех мещан на балу в одной европейской стране, напевая любимейшую колыбельную и строя из себя случайно проходившего зеваку. Тогда он был моложе, злее и безудержнее в своей душевной болезни. И тогда же он был принят в столь огромное братство тем, от кого совсем не ждал поблажек за свои происки. Фигуру Второго мужчина узнает сразу, и все как будто повторяется. Если Кроули молчит и смотрит, предпочитая не вмешиваться, но мысленно вторя себе: «мы трупы, мы точно трупы…» То Ферид, как тогда, поднимает в примирительном жесте ладони, окрашенные уже пунцовыми последствиями от своего изуродованного глаза. Имитируя карикатуру на смертельный испуг, — как тогда, — Основатель приветствует Главу Совета кивком и смехом: «Опять не вовремя, милорд! Я все объясню!» — вопит аристократ, закрываясь руками и отползая по полу назад от приближающегося к нему Урда Джиллеса, смотрящего тем убийственным взглядом, который таил в себе встянутое гонение в сторону одичавшего пса, нагадившего аккурат под калиткой.

***

— Давай скорее, у меня запястья уже онемели, — торопливо бросает Седьмой в сторону рослого бойца, заходящего внутрь темницы, оставляя решетчатую дверь распахнутой настежь. В руке у него сверкает мутным бликом увесистый ключ. — Ты не слишком спешил меня спасать, я так и обидеться могу!  — А ты, смотрю, не сильно раскис и боками не обвис, дружище! Можно было еще повременить, — парирует Кроули, размыкая оковы одной из рук дворянина, и те с истошным звоном стукнулись о каменный пол, пропитанный негативом и томительным ожиданием стойкого фатализма. Разумеется, Тринадцатый пришел на помощь еще раз, как будто закрывает какой-то необъяснимый и кармический долг, хотя на самом деле заемщиком чужой судьбы был тот, кто стоял напротив. Юсфорд никогда не забудет, как этот белобрысый аристократ разыгрывал долгосрочный детективный спектакль, расследуя гибель его братьев по оружию. Лиса смеется: кто же преступник? Лиса говорит: я и есть тот, кто стоит за всем. В чертах коренастого рыцаря повисла тень, будто спрашивал самого себя, зачем я прихожу к нему на выручку, если должен отомстить? Век за веком не может найти ответа, может, просто уже привык ждать своей очереди за головой дворянина, окончательно смирившись, что она может никогда и не наступить. Освободив себя уже вольготной рукой, Ферид с наслаждением разминает изгибы, потягивается и качается из стороны в сторону.  — Моей алебастровой коже вредит заточение, как можно не понять? Но я знал, что на тебя можно положиться! Надеюсь, охрану ты сильно не потрепал. Ну, пройдемся до хором королевы… — хлопнув соратника по плечу, мужчина с воодушевленной усмешкой движется к выходу, но его остановила прибывшая галопом темнота разногласия. — Что не так? Стесняешься?  — Пытаюсь понять твои мотивы, — резюмирует мазком отказа упырь, оставшись в стороне. — Ты мстишь, что ли? И почему уверен, что Совет тебя не казнит за нападение? Ты всю жизнь влипаешь в такие истории, я шалею просто! в которых любому другому нереально выйти сухим из воды. Хоть сейчас ушел бы в тень, незачем лихо будить.  — Кажется, ты говорил что-то похожее… м-м, раз сто или двести, и каждый раз я делал по-своему, у тебя плохая память или дурно с восприятием? — глянув через плечо, бессмертный укладывает ладонь себе на талию, сощурив хитро алые глаза. — Не осуждаю, просто интересуюсь.  — Я жду ответа на озвученные раннее вопросы, Ферид.  — Ладно, что ты хочешь? Узнать мою цель, как славно и весьма несвоевременно. Сейчас моя цель — потянуть время и обезвредить шпиона в Совете Основателей, потому что мы с тобой положительные герои этой эпопеи, тебя такой ответ устроит? — цокая языком, граф кивает в конец выхода. На самом деле не особо. Задумавшись, Основатель чешет затылок, грузно выдыхая. Складывалось чувство, будто поступить иначе не может. Каждый раз повторяет: однажды поквитаемся, когда-нибудь, быть может… Возможно ли такое, что миссия непокорного нарушителя всегда была правильной? Только идет к ней сомнительными путями, создавая за каждым шагом перекрестки опустошенности. Как идти в темный лес, чем дальше — тем больше дров, оставляя след кровавый. «Между прочим, они будут с минуты на минуту», — внезапно отметил Батори, когда они поднимались по лестницам вверх, а до слуха доносится звук битвы. Ведь все то время, когда Седьмой отправлял отчеты с дальнейшими стратегиями, пометками и выводами, он каждый раз оставлял незаметный для посторонних код. Азбукой Морзе, к примеру.