Мания

Шнуруешь сапоги, неудобно скручиваясь под наблюдающими взглядами старых собратьев. Рене и Лакус смотрели так, как будто видели перед собой вернувшегося во второй раз покойника. Эти перипетии судьбы воистину неисповедимы! Умел же алчный рок выстрелить снова и снова в ту же цель, разрушая одной стрелой другую. — Прошло всего два месяца, а ощущение такое, как будто ты сломана, — прерывает без стеснения тишину болтун, от чего получает тычок локтем в бок со стороны товарища. — А что я такого сказал? — Сломана, значит… — подавляешь волнующуюся стихию раздраженного обличения. Прячешь запасной нож под шнуровку. Если бы они не упустили, не сбежали в тот день, ты могла бы не попасть в плен секты. Винить их разве было за что? Сама ведь понимаешь, что они пытались, но это не утешение. От этого осознания никак не легче. Как сказать тебе о жертвах аварий или всемирного голода, но ты лежишь с подбитым глазом. Как сломать палец, чтобы приглушить больную ногу. — Ну-ну, выскажись, мы внимательно послушаем, — продолжает выводить тебя страж, упирая руки в боки. — Знаешь, на кого ты похожа сейчас? На крысу, которая в панике загрызла кота, а теперь не может прийти в себя. Тебе надо успокоиться, потерянный самоконтроль на поле боя положения еще никого не спасал. — Оплошали, еще нарываетесь? — поднявшись во весь рост, подхватываешь со скамьи пальто-пиджак, накидывая на плечи и не всунув руки в рукава. Вещь была тебе немного велика, оттого болталась нелепо, касаясь краями середины бедер. Те глумливо переглядываются, после возвращая акценты к тебе. Пытаясь казаться сильной, озлобленной и хмурой, лишь видишься им презабавной в своих глупых претензиях. А соскользнувшая с худых плеч верхняя одежда стала вишенкой на торте фарса. Ты не опускаешь зрачков, силясь делать вид, что так задумано. Мол, оно не упало, это я его кинула. — Опомнись, салага. Мы люди подневольные, как и ты, разве кто мог подумать, что это королева дала наводку на тебя? — говоривший приближается без устрашения, скорее, с намерением разрядить повисшее напряжение и уладить недомолвки. Это ведь Лакус, и он никогда не искал ссор, но и говорить предпочитал прямо, не все же ему сплетни крутить. — Не строй из себя вселенскую обиду и пойми, наконец, что случившееся — это ничья вина. Но так устроен мир. Бароны делят власть, и цепляется кто-то случайный. Чем тише сидишь, тем меньше неприятностей. Тебе без того очень повезло, что Глава самолично выдал второй шанс, не профукай его! Он позволил себе ткнуть пальцем в твой лоб, будто отрезвить. Насмешливо, беззлобно, простодушно. В общем, так, как раньше было до исчезновения в стенах бункера. — Ладно, извини, погорячилась, — такая простая фраза соскочила почти безвольно, пока ты судорожно терла лоб, прикрыв глаза. Только она на самом деле заставила сородича приподнять в недоумении брови, даже слегка ошарашенно. Наверное, он много-много лет не слышал таких обращений в свой адрес, оттого они ему так непривычны. — Ну, что ты, балда… Я и не обижался, чтобы принимать извинения. Нормуль, соратник? — он протягивает повернутый вниз кулак, намекая в дружеском жесте удариться костяшками. И едва ты потянулась, он ловко убирает руку, переводя жест в хлопок ваших ладоней, звонко смеясь. — Так-то оно, нечего ворон считать! Топаем. И что-то в этом было такое… щемящее, ностальгическое, будто повторяешь дважды утраченный когда-то уют. На ходу застегнув последнюю пуговицу, ты ступаешь со всеми к выходу. Лезвие кинжала блеснуло под фонарем. Все повторяется так, как зимой. Вы снова при оружии, снова устремляетесь на задание, а рядом те же лица, только смотрят на тебя иначе. Без надменного любопытства, но с затаившимся безголосым равенством. Заколов передние прядки еще более укороченных волос парой заколок-невидимок. Волосы, которые ты неумело обкромсала при человеческой жизни, укоротила ныне еще раз. С короткими удобно. Это было не так уж давно, а прошло будто полжизни. На деле лишь полгода… Тебе уже семнадцать, а ты не заметила. Проморгала собственный день рождения. Впрочем, стоило оно внимания, когда твое физическое взросление застыло в прошлом году? Бессмертным чужды эти праздники. Всего лишь половина года, экватор, а проскочило все слишком скоро и в то же время — так много взяло и столько дало. Не счесть неоплаченных потерь, которые будто бесконечны. Чутье скептично вторит: вряд ли полоса потрясений завершена, во всяком случае, ты теперь в подобии безопасности. Выжившая пленница из Сангвинэма. Все началось с Микаэлы. Где он, к слову? «Исчез», — спокойное заявление Рене больше прозвучало как констатация смерти. Твоей реакцией стали только опущенные вниз глаза. Пришедшийся в пору на большом твоём пальце блестит Византийский перстень. Впереди всех следовали Прародители, ведущие за собой на заключительную битву. Начнется чистка, жатва, завершение войны. Под тусклым свечением настенных ламп подземного города ваши тени скользили подобно расползающимся паукам, как в погоне за невидимой и гигантской рыбой, знаменующей собой символ бога. И которую мертвой вручили в руки каждому вампиру вместе с первой испитой кровью. Первая проба как первое убийство или первая любовь — не забывается. Это не просьба, милочка. Помнишь? А Ферид где? «Тоже исчез», — с твоих губ сорвался ответом на новость грузный выдох. Кто знал, что та поездка в Осаку вместе с Седьмым и Микой будет вспоминаться теперь так больно? Для живущих вечно, говорят, в память врезается что-то или кто-то вовсе не потому, что это было долго, а потому, что оно привнесло свою палитру эмоций.

***

Перед тем, как двинуться со всеми в крестовый поход, ты успела кое-что подглядеть. Маленькая деталь, которая внесла очередное помутнение. Особняк Батори был открыт отныне для всех, и когда ты зашла внутрь, то сразу столкнулась с былыми обидчиками. Они шарили по полкам и ящикам, вынося провизию, а было ее так много, что у них рук не хватало. От жадности начинали переедать, пичкая в рот все, что казалось экзотическим. Увидев тебя, они замерли. Мародеры есть мародеры. А ты подцепила носком обуви лежащую на полу арматуру, глядя на них как на полчище муравьев, снующих по стенам за крошками. «Брысь отсюда!» — они-то думали, ты в логово своего создателя заглянула, но правда куда веселее. Разбежались, подгоняемые летящей в спину железкой, которую ты несильно пнула им в спины. Не так давно также сверкала пятками ты, интересно, они еще помнят об этом? Уже нашли новых ребят, которых можно бессовестно обворовывать? Назидательный урок в том, что добыча когда-нибудь может подобрать ружье, и кто знает, захочет ли она припомнить о своих лишениях преследователям… Но сейчас это все так мелочно и совершенно не сделает тебе чести. Заточение в секте волей-неволей отразилось на твоей физиономии более резкими линиями. Брошенный в зеркало взор явил тебе твое новое лицо. Как будто оно осталось прежним, но что-то уже не то. Оно начинало… Вызывать чувства противоречивые. То ли бежать от него, то ли хорошенько побить себя по щекам. Среди всех книг в библиотеке аристократа бросилась одна со сказками. Торчащая закладка — малиновая лента. Раскрытые страницы, а на полях запись: «Микаэла — Первый». Чего?.. Вырвав лист, нещадно его кромсаешь, будто прячешь от кого-то новую тайну или прячешься от нее сама. То, что было брошено на виду, ведь Батори особо не скрывал, оставив за собой броский вывод.

***

И теперь оказавшись снаружи, ты встречаешь рассвет без боли в глазах от яркого освещения. На легком ветру разносится пепел от соженных трупов после неудавшегося вторжения. Стоящие вдали вертолеты не откликнулись в памяти тем падением от попавшего снаряда, заставившего всех катапультировать вниз. «Чио, сюда», — поначалу ты не расслышала и не поверила в то, что это обратились к тебе. Но толчок в спину быстро образумил. «Су-ука, как я не хочу больше отделяться от всех… У меня что, по-другому никак не будет? И в самом деле слава фамилии бежит впереди меня, как и говорила Крул», — проносится импульсом в голове, пока ты шла сквозь толпу. И уперлась в стоящую хозяйку Сангвинэма, скрестившую на груди руки. Взор ее косой и затравленный, но полный непоколебимого упрямства, ждущего своего часа. Твоя, выходит… Мать по крови? Поздороваться? Пожать руки? «Дорогу от бункера помнишь?» — вкрадчиво спрашивает Джиллес, не оборачиваясь к тебе. И ты заторможено киваешь, отчего Крул Цепеш омрачается в своем темном отречении, опуская веки. Как будто что-то в ней окончательно надломилось, она теряла свою последнюю надежду на выход из истории, которая повернула не туда. Ее одно лишь утешало, что Риг в своей миссии дошел до последней фазы. «Я не слышу — говори вслух», — строже резануло по ушам от Прародителя, но ты не вздрогнула. Уже нет. Хотелось поблагодарить за помилование, но сейчас не лучшее время. Ох, а помнишь чем обернулась твоя благодарность Микаэле? Ворохом запутанной карусели. Пожалуй, лучше было придержать чувственные позывы при себе. Кто знает, может в этом вердикте никакого милосердия и не было, а ты ищешь в заступнике то, чего нет или не было отнюдь? — Помню плохо, но если увижу, то наверняка узнаю, — холодное блюдо отмщения не допустит никаких бесплотных беспокойств. Не хочешь зарекаться наверняка, но и без дела оставаться в стороне не можешь. «Еще одна пляска на граблях?» — язвит чутье, а ты шипишь на него, требуя обойтись без комментариев. 2008. — Что, Коичи, сестру собрал в школу? — прыскает мужчина, наглухо облаченный в белое и стерильное. Интерес его звучит как анекдот. Сам проводит скальпелем по коже, кровь ложится легким па, рядом стоят молчаливые ассистенты. Не говоривший до того ни слова от заданного вопроса кривится, сжав инструмент и едва подавив судорогу. — Естественно, — насос искусственно снабжает пациента необходимым кровоснабжением, двое проводят одну из сложнейших операций, у которой может не быть положительного результата. Но раз Риг уверен, то последователь подчиняется, особо не вдаваясь в детали. Они провели их уже в таком количестве, что счет потерян. «Если твой план сработает, что будешь дальше делать?» — Когда сработает, тогда и разберусь, — непринужденный ответ таит больше, чем можно подумать. Кажется, на самом деле хозяин лаборатории просто не знает и не видит иной жизни, кроме как посвятить ее недостижимой миссии. Что делают люди, когда мечта всей юдоли осуществляется? Искать другую в его случае было бы уже поздно и бессмысленно. Он слишком привык к этому прыжку выше головы, что уже окончательно смирился с бесконечностью бесплотной эпопеи. «Но я ценю твой позитивный настрой. Кстати, когда ты планируешь еë обращать? А то, знаешь, делить квадратные метры вампиру с человеком — затея неразумная, если не сказать, несколько туповатая», — намек подползает гипнотизирующим паразитом. Подозвав взором медсестру, тот вручает ей лезвие, берет другое. — «Могу и сам, если хочешь: будет бонус». На самом деле подпустить к столь важной процедуре такого, как Хаюми, уже многого стоит: за половину века сей шкет реабилитировался в глазах бывшего Прародителя из неумехи во вполне подкованного специалиста. Сначала медбрат, потом быстрый рост в технологи, ассистенты, и совсем скоро ему доверили первую операцию под надзором Рига. И хирургические опыты подчиненному стали даваться почти на автоматизме, что позволяло им вести столь легкие беседы прямо во время вскрытий. Говорят, не бывает таланта и не существует никакой гениальности, есть лишь терпение и интерес, которые превратят любую созданную вещь в настоящее волшебство. Они как два патологоанатома, привыкшие к моргу настолько, что могли спокойно пить чай и жевать печенье рядом с трупами, обсуждая грядущий корпоратив. А на соседнем столе при том расположен весь органокомплекс. И временами может показаться, будто они дружны как напарники. Но это только иллюзия. Хозяин легко устранит своего слугу за отступничество, а последний начинает часто размышлять об уходе. Ложью было бы отметить, будто оба не предполагали подобного разворота страниц. — Тебе же вампирские повадки не мешают брать на службу людей, — парирует вурдалак, пока они обмениваются острыми орудиями труда и перекидываются взглядами двух подозревающих друг друга бандитов, которые вынуждены утаивать зарождение вражды. Что-то томительное и недоброе выжидало своего часа для конфликта. А новички все прибывали, заменяя старых. Риг всегда говорил, что будущее и прогресс за рекламой и связями, а кровь переодически необходимо освежать. — Оу. Я бы и не брал, — пояснив, господин неторопливо копается и бегло подзывает еще двух, чтобы в достаточной мере раскрыли ребра лежащего под наркозом. В секте Хакуя немало как упырей, так и смертных, и ко всем руководитель относился равно с одинаковой долей уважения. Сам зыркнул в лицо испытуемого: белокурый ребенок с западными корнями, лицо расслабленное и спокойное. Его новый Микаэла, и в этот раз точно удачный, быть сомнений не может. «Но некоторые умы отказываются от бессмертия, а я разве монстр какой-то, чтобы против воли их обращать? Между прочим, мудрый выбор с их стороны… И где сейчас твоя подопечная, твоя с позволения сказать сестра?» — возвращает к ранней теме, не меняя коня на переправе. — В подготовительном, учится читать и писать, — расспрос не к месту, но пока руки делают, мозг разгружен. Процедура затяжная, не менее пяти часов им так стоять и тужиться над вдохновением новой жизни. Для Коичи же чудится, будто это продлится вечность. Им даже не требовалось увеличительных приборов для столь кропотливой деятельности. Зрение нежити превосходит человеческое в разы. Но лица они закрыты медицинскими масками, а руки их облачены в перчатки. Кардиограмма мигает и отбивает мерный ритм, разбавляя тишину. — И поделки делать. Очень мило, — заканчивает за отвечающего носитель черных линз, который привык к ним настолько, что мог, казалось, порой и задремать в них на час-другой. Коичи ждет нападения, выжидает опасных расспросов. И не избежит их, ведь сделал то, что не обговаривалось заранее, а владеющему могучей организацией стопроцентно все доложили. Беспечность в голосе босса сменилась на сдерживаемое, опасное спокойствие. «Зачем ты ее из приюта Хакуя забрал? Не доверяешь?» — Не хочу полоскать ей мозги с ранних лет, — мазок острием по плоти, ребра распахнуты как врата, как твердыня скал под словом пророка. «М, вот как ты заговорил… Давно ли сотрудничество в организации стало тебе обузой?» — мысленно ловит благодетель, довершая. — «Фатально подставляешься, я же вижу, что ты уже мечешься — ты хочешь уйти; что-ж каждому свой срок службы, вот и твой подходит к концу». — Или хочешь соскочить с нашей сделки, — резко уколол, заставив собеседника застыть от столь обманчивого умиротворения в голосе говорившего. — Я давал повод? — на секунду руки молодого вампира дрогнули, словно его застали с поличным на воровстве. Какой абсурд, он ощущал себя мошенником в собственном пристанище! Столько лет верной службы дают сбой из-за появления невинного ребенка с чертами его матери по крови. Но становилось яснее с каждым днем, что продолжать тянуть эту ношу Коичи уже не мог. Она давила ему как кандалы на шее, цепь от которых крепко удерживает тот, кто взял себе имя его давно уж покойного отца. И хотелось бы откровенно обсудить эту ситуацию, но из раза в раз откладывал, и чем дальше, тем сложнее. — Не надо так напрягаться, — усмешка трогает уста Стаффорда, и он смотрит из-под ресниц на своего раба, будучи увлеченным процессом. — Давно ты пар выпускал? Вампиры — хищники как-никак, от этого никуда не деться, порой нужна разрядка. — Я пока сыт, — пытается довершить трудный разговор, но было поздно. Его уже поймали, теперь не отпустят. Сказал «а», говори «б». А пытающемуся противостоять было страшнее оттого, что он мог в очередной раз пропустить через себя вещи, которые больше ему не подличали веры. — По твоей реакции не скажешь. — Мне нужен перерыв, — громко оповещает Коичи, откладывая острые щипцы на металлический стол. Тяжело выдыхая, он быстро стягивает латексные перчатки, прячет по карманам и растирает ладонями лицо, удаляясь к выходу в коридор. Какая дурость, трата времени и ресурса на собственные переживания! Помощники в медицинских масках переглядываются. Хаюми оставляет за собой шлейф невысказанного замешательства, которое больше клонит к отрицанию, нежели покорности. Что же, это должно было когда-то случится. Особенно, теперь, когда этот супостат получил своё. «Щенок…» — цокает языком оставшийся в кабинете бессмертный. Он дает слугам указание подежурить пять минут, уверенный в том, что этого времени ему хватит дабы выбить дурь из головы сбежавшего в разгар операции. «Я совершил ошибку, связавшись с тобой. Как же я, блядь, накосячил! Ведь ты предупреждал, ты предлагал мне выбор, и я пошёл с тобой. И теперь, когда нужно расплачиваться, я оказался не готов! Не готов!» — пронеслось ожогом внутри Хаюми, пока он прикладывался спиной к стене, закрыв руками себе глаза, потирая пальцами веки. Он хочет закрыться, ослепнуть, спрятаться, покинуть это место, ставшее не так давно настоящей Преисподней. Самое кошмарное в происходящем то, что он сам примкнул, сам со всем согласился, а теперь не может повернуть назад. Невыносимо осознание того, что ты выбрал неверный путь, а теперь не имеешь возможность обратить время вспять. Да, верно, Риг Стаффорд дал ему все необходимое, даже больше, но не слишком ли высокую цену он запрашивает за свои услуги? Неужели все его годы работы не станут иммунитетом для добровольного прощания? И сейчас ему не дают времени на раздумья, на скорбную и бессильную печаль от неверного решения. Хозяин нагоняет, следуя простой и понятной тактике — не дать жертве лишних минут для сомнений. В руке мужчины те оставленные беглецом щипцы, которыми тот красноречиво клацает, будто отбивая чечетку: с каждым шагом все звонче и резче. — Тебе так важно, чтобы Чио была в нашей организации? — самый главный вопрос вырывается против воли, и все встает на места. Впалые глаза напротив потемнели в сгустке угрозы. — Кажется, возникло недопонимание. Тебя никто не тянул за язык, когда ты дал мне слово, — стало быть, их диалог приобретает тревожные ноты, да что там, ноты! Весь мотив трещит тяжелым бренчанием органа. — Что такое, Коичи? Клятвам верности пришел конец? — Мы не можем договориться о мирном разрыве? — кадык болезненно дёрнулся. Как мелькнул очередной спазм по всему лицу. Он страшится, он немеет, а его ладони холодеют, покрываясь испариной. — Нет. — Урд так и не пришел мстить, может, ты просто блефовал тогда? — с очевидным упрёком бросает Хаюми, а улыбка напротив обращается зловещим оскалом демона. — Значит, кончилась их любовь и завяли помидоры, — начал было вурдалак, но подчиненный уже не готов был слушать. Ему конкретно поплохело. У вампиров не болит голова, их не трогает переутомление, но сейчас он готов поклясться, что у него усиливается нервный тик. — А что, уже метишь план бегства? Хочешь найти помилование у того, кого обокрал? Ты наивнее, чем я думал. — Не впутывай в своей проект Чио, я запрещаю. Она тут не при чем! — Ты мне запрещаешь? Забыл, кому принадлежит твоя жизнь? У меня в руках есть острый предмет: не боишься? — лязгнул мединструментом прямо перед носом колеблющегося, выжидательно хмыкает. В воздухе запахло сталью, стало душней. Пруд стал тесен для двух хищных рыбин. По законам природы сгинет та, что слабее. — Я служил тебе пятьдесят шесть лет, этого мало? «Я веду это дело восемьсот лет!» — шипит Риг, а щипцы с траурным лязгом бьются об вычищенный кафель. Шум ливня и грозы за окном добавляет развернувшейся сцене драматичного антуража египетских казней. В словах угнетателя звенит затмением осадок собственного исступления. Ох, впервой что ли списывать в утиль растекающихся в нелепых чувствах слабаков? Одним больше, одним меньше. «Восемьсот лет, сопляк, а ты ноешь из-за половины века! Ты что, успел позабыть о моем предупреждении? Так я напомнить могу. Мы же обойдемся без демонстраций? Я вернул тебе твою создательницу не в совершенстве, но все же. Стало быть, свое обещание я исполнил, а ты умудряешься быть чем-то недовольным? Никакой благодарности, туда же! Вернись и закончи дело, Коичи, иначе прямо сейчас окрасишь своей кровью этот пол, а мне некогда звать санитаров».

***

Белый кабриолет рассекает пустую полосу шоссе, как будто бежит сквозь песчаную бурю. Как мессия ведет свою паству через разделенное пополам море. Ветер бьет в лицо, педаль вжата так настойчиво, будто это может заставить механизм работать сильнее своей мочи. Пустошь горизонтов с разрушенными небоскребами напоминала минное поле, где не так давно прошла суровая схватка. Батори откинулся на спинку сидения, свободный локоть вальяжно откинув назад. Темные очки были совсем не к месту, ведь солнце уже ушло, даруя миру бархатную прохладу весенней ночи. Над головами летели пробужденные от спячки насекомые — что ни говори, а структура мира восстанавливалась после апокалипсиса, прикладывая к ранам цветущие бутоны надежды. — Ферид, больно резко ты несешься, куда мы так спешим? — не без опаски интересуется Кроули, осматривая окрестности. Вокруг никого, словно бойцы сопротивления разом вымерли. Но повисшая угроза умалчивала важного, вполне вероятно, что главное зло крылось в том, кто находится рядом. — Все тебе скажи, мой друг! — смеется аристократ, избегая прямого ответа, однако такое положение дел перестает устраивать. Любому молчаливому согласию когда-то наступает предел. — Нет… так дело не пойдет, — сначала неуверенно, но с каждым словом тверже настаивает рыжеволосый, резко переводя рычаг передачи на нейтраль, отчего шины жалобно засвистели, а водителю пришлось выжимать тормоз до того момента, пока автомобиль ушел в занос. — Кроули, что за выходки? Мы могли разбиться, между прочим! — от резкой остановки аксессуар слетает с переносицы вампира, а он продолжал безжизненно смотреть вперед. В этот миг его задорные восклицания показались Основателю совсем уж неестественными. Словно тяжелая болезнь Ферида Батори вышла на новую стадию. Нервный недуг стал заметнее, и его уже было не скрыть и не замаскировать. Как будто привычный образ пошатнулся и начал откалываться. И этот вид, пожалуй, впервые напугал Кроули по-настоящему… Помнится, Седьмой что-то говорил о награде за свою сделку. И что он имел ввиду, о чем был уговор меж ним и Вторым? Ради чего Ферид так усердно и настойчиво плел козни против Крул, столь верно докладывая происходящее вышестоящему? От мелькающего осознания алые глаза бессмертного расширялись с каждой секундой. Кого больше всех ненавидел Ферид? Своего отца по крови. Конечно, как он мог этого не понять раньше? «Как только прибудет Совет Основателей, я дам тебе фору на одни сутки». «Какие бы басни на твой счет ни плели Прародители, мы оба с тобой знаем, что с Ригом Стаффордом никакого тайного сотрудничества у вас нет. Ты хочешь ему отомстить, это было написано у тебя на лице с первой встречи. Что же, я дам тебе возможность встретиться с ним один на один, пока война на время стихнет. Но по окончанию суток наш уговор расторгается». «Эта плата удовлетворит твой интерес?» Урд смотрел на Батори, подперев тыльной стороной кисти подбородок и зажав меж пальцев шариковую ручку. В усталых очах мужчины отражается глубокая солидарность, тусклый проблеск понимания и тяжесть собственного вердикта. Спору нет, сам бы желал названного брата утихомирить, но уступает. Общие враги часто служат поводом для перемирия. Цель оправдывает средства, ведь порядок был Главе важнее личных счетов. Да, да и еще раз — да! Ответом данным условиям стала растянувшаяся в предвкушении улыбка Ферида. Та, которая может запустить табун мурашек по коже. Та, которая полна бессильной терпкости выдержанного гнева с сокрушением. «Приятно иметь с Вами дело, милорд». Проложен шаг в игре с ненулевой суммой. Это его рычаг давления, его слабина, его катастрофа, его исповедь. Крепость падет под осадой. Карфаген должен быть разрушен. У него в запасе осталось 16 часов. — Ах ты ненасытный сукин сын… — процедил в недоуменной ярости Юсфорд, покинув салон и хлопнув дверью так, что мог бы разбить стекла, если бы они были. — Ты вызвал Совет Основателей, ты вел игру на два фронта: ведь это ты наводки Сопротивлению выдавал! И в Нагое, и сейчас. Ты запустил чистку, ты растерзал семью Микаэлы, чтобы убить его оставшихся подопытных. Ты уже своего папашу уделал, но ты не можешь успокоиться — тебе всё мало! Что ещё ты хочешь, Ферид? Ты хочешь сдохнуть от его рук? Ладно бы сам пошел, но ты и меня за собой потащил, какого хрена? Боже, и ты знаешь, что не вывезешь, ты потонешь, но все равно, не остановишься… Ты действительно поехавший. — Кроули, прикуси-ка язык, ты сейчас вообще не к мест-… — вяло пробует возражать альбинос, но Тринадцатого уже было не остановить. С каждым предложением он все больше и больше раскрывал засохший бутон ядовитой розы, вываливая на поверхность всю суть того, кого сам мечтал однажды убить. Теперь он его наконец-то понял, впервые за все три века их долгого товарищества. И оттого ему становилось одновременно противно и в то же время — даже жаль. Это невозможно описать, это невозможно понять, в это нереально поверить. Это можно лишь почувствовать. Один раз, но ощутить на своей шкуре каково это. Вот, твой враг, бок о бок с которым ты прожил столько лет, надеясь выждать случай для мести, а теперь, узнав его брешь, ты не можешь и не хочешь ею воспользоваться. Потому что осознаешь, наконец, насколько хрупка и жалка была эта стена. И все, что испытывает сейчас Кроули Юсфорд — ничего, кроме презрительной жалости. Ничего. Только скользкое и уставшее сожаление. Горесть оттого, что твой непобедимый противник всегда, всегда был слабее тебя самого, а ты лишь сейчас это понял. И так поздно, так отчаянно поздно, когда едва ли не угодил в очередной капкан, но в последний момент оклемался и отошёл в сторону. Ведь смотрящий напротив был ни кем иным, как просто одержимым безумцем, не способным прощать и забывать нанесённую в самое сердце обиду. А жизнь мстителя всегда веет отравой. Порой победа на вкус отдает кровью из разбитой губы. Ферид — это самый красивый, но зараженный в саду цветок, который своими касаниями уничтожает соседние поля, а сам изнутри гниёт. Вокруг него все жертвы, однако и сам он — тоже жертва. Всякая мания из личности строит обречённого сгинуть от своего же стремления. — Нет, Ферид, теперь я говорю, а ты слушаешь! Я не знаю, в чем ваш конфликт, я не знаю, чем он тебя так обидел, но, судя по всему, он просто оказался первым, кто плюнул тебе в лицо! Да, дружище, ты по уши в дерьме… И все, что ты делаешь, так это пытаешься ему насолить за свою уязвленную раз в жизни гордость! — запустив пальцы в копну своих волос цвета осеннего кленового листа, Юсфорд порывисто выдыхает, как будто переводит дух. — Всё это так сломало твое эго, что ты всю жизнь готов просрать, чтобы насолить этому нелюдю. Ты ради этого кидаешься под меч? Ради этого ты постоянно рискуешь головой? Господи, я столько лет гнался за этой рыбой, чтобы ее сожрать, а она не годилась даже в приманку карасю! — в голосе мужчины скользнула ироничная печаль, пока он прикладывал ладонь ко лбу. Как будто пытался остановить и утихомирить бурю в собственной голове. — Только теперь я, наконец-то, вижу, что моя месть просто не имеет никакого смысла, потому что ты и так наказан. Ты казнишь себя сам, дружище. — Возьми свои слова назад, Кроули. Ты можешь за них дорого заплатить, — беспечность в интонациях Батори впервые отдает конкретной и четкой эмоцией, пожалуй, в первый раз уже не наигранной — злобой. Злобой поражения. Он прокололся, он оказался безоружен, в этот раз колкость графа падает куда-то на самое дно ледяного колодца. И никакая судорожная игривость сейчас не спасет его положения, его вывели на чистую воду, а он ничего не может сделать. Его разгадали, и пожалуй, пускай этим первооткрывателем станет именно Кроули — не самый худший вариант. — Уф, нет уж! Что ты сделаешь — убьешь меня? Так давай. Что тебе ещё остается делать, что? — мужчина достает свой клеймор и со всей силы всаживает его в землю, раздробив асфальт. — Знаешь, а я даже сопротивляться не стану. С меня хватит. Будь добр, свои проблемы реши наконец-то один, — без меня, — потому что лично у меня никаких претензий к Ригу нет, каким бы мудилой он ни был. Я больше не твой пес и никогда им уже не буду! И раз уж на то пошло, я не откажу тебе в милости стать единственным, кто прощает тебя за мою разрушенную жизнь. «Даже, если ты не нуждался в моем прощении. Теперь я ухожу, и если ты все же собрался меня убить, то напади со спины, как ты умеешь. Как тогда». Оставив оружие в земле, Тринадцатый решительно разворачивается и неторопливо, но уверенно идет в обратную сторону. Оставляет графа одного, расстается с ним окончательно и сжигает мосты. Конечно, ему ничего не помешало бы броситься наутек, едва ли аристократ бросится вдогонку. Но Кроули не хотел так. Он дал заклятому другу шанс напасть. Однако удара не следует. Лишь молчаливый взор винных очей провожает его неспешно исчезающий в поднимающемся вечернем тумане силуэт. Как призрака потерянного прошлого. «Интересно, ты обратил меня ради того, чтобы заиметь хоть одного на свете союзника или от одиночества?» Но этот немой вопрос никогда не найдёт своего ответа. Тонкая полоса цвета фиалки окончательно тускнеет, смешиваясь с темным колоритом ночи. Первые звезды зажигаются на небосводе; смотря на них, Батори опускает уголки губ. Время лечит? Только тех, кто и так был здоровым. Но это не про Ферида — он всегда был болен, просто Риг стал его аллергеном. — Эй, Кроули! — на секунду повеяло той привычной усмешкой, от которой у Основателя почему-то сжались зубы и дрогнули губы. Как будто ничего и не было. Ни причастия людоеда через его уста, ни обличительной тирады. Быть может, еще не поздно повернуть назад и сделать вид, что все в порядке? Просто согласись, отшутись, открестись от всего и отправься к Сангвинэму. И все будет забыто. И все станет как было, ведь Кроули достаточно благороден, чтобы никогда больше не припомнить этот разговор. — Что? — оборачивается через плечо воин не без толики надежды, и прямо перед ним падает, точно также врезаясь в недра камней, его собственный двуручный клинок. Вот его отписка. — Передай Совету мой поклон! — певчий смех Ферида прозвучал сорванным голосом на кончике языка. — Наше долгое путешествие было весьма недурным. Юсфорд только было хотел что-то ответить, как его перекрыл рев мотора. «Удачи? В конце концов, вампир без цели — это просто ходячий труп».