Незваные

2000.  — Так вот, сидят как-то патологоанатом и некрофил, и последний говорит: «вот, если бы я был…» — хозяину бункера не дают завершить анекдот, пока он складывал документ в шкатулку.  И на дне этой резной коробки древний нож, который Риг охраняет подобно самому важному и любимому напоминанию о лучших временах.   — Ты веришь в теорию реинкарнации? — вдруг обрывает Коичи своим сумасбродным вопросом, заставив руководителя захлопнуть коробочку.  Сам вампир смотрит без отрыва на большой резервуар, наполненный формалином. Последний шаг в намерении подчиненного, все было готово для прыжка веры, ошибки исключены под ноль. Уж Стаффорд помог сполна, не щадил ресурсов и не тормозил своего раба, не останавливал. И плата была известна наперед, которая Коичи вполне устроила. Более того, он сам предложил этот обмен, когда процесс едва выпустил побеги.  — Это вопрос не веры, а факта, — мужчина неспешно качает головой и удаляется к выходу, попутно щелкнув выключатель. — А знаешь, чем патологоанатом отличается от любого другого врача?  — Знает что лечить, но уже поздно? — как-то нехотя отзывается служивый, уже давно привыкший к чëрному юмору своего покровителя.   — Патологоанатом уже не пытается делать вид, будто он кого-то лечит, — и дверь неторопливо хлопнула. Лаборатория погрузилась во мрак, оставив Хаюми наедине с его размышлениями. И с рождением нечта нового, созданного из пробирок и клеточных соединений. Все в том же запахе антисептиков. Никаких прощаний, никаких «до завтра». Бывший Прародитель идет в другую лабораторию, а его подмастерье предпочел одиночество. Стаффорд в перерождения не верил, ведь ни разу не находил этому феномену подтверждения, хотя искал. Упорно искал, хотел поверить, но ничего не нашел. Поэтому создавал реконструкции сам.

***

На поверхности что-то грядет, нечто весьма масштабное и стоящее внимания. Но здесь, в недрах земли беспокоиться было не о чем, ибо бункер этот спрятан очень хорошо. Не все сотрудники о нем даже знали, что говорить о недругах? Пристанище для избранных. Самое сердце тьмы. Риг курит сигарету, переваривая информацию о пропавшем Микаэле, захват которого был сорван. Но главнее то, что беглый образец жив. Должен выжить любой ценой, он сам по себе — чрезмерно высокая ставка. Подчиненные не беспокоили своего наставника, зная, что раз тот взялся за портсигар и замолчал, значит, дело плохо. Шум вертолетов в небе, а недалеко проходит бойня; они ведь могут и обнаружить его, если кто-то ткнет, узнает эту местность. Все ведь было хорошо продумано, любой расклад наперед составлен. А сейчас успех колеблется в пропорции пять на пять. Благо, Чио сбегала с другого укрытия, едва ли подскажет, если жизнь ей все же сохранили. «А ты наверняка не убил», — размышлял про себя Стаффорд, насмешливо давя ухмылку и выпуская табачный дым. Отвлечься в столь тягостный миг на эфимерные обращения к Урду, встреча с которым определенно не за горами. Такая смехота, такое успокоение. — «Ты не смог бы, братец, ты же всегда был добрее, чем кажешься. Ты никогда бы не совершил зла больше, чем нужно». Пропажа Мики была очень некстати, и если Совет опередит, тогда станет скверно. Не смертельно, но тяжко, ведь это лишнее время и лишние нервы. Его план, пожалуй, никогда не был так близок к неудаче как сейчас. Многое сейчас от него уже не зависит, утерян абсолютный контроль, на Крул рассчитывать больше не приходится. Она без того сделала все, что смогла. Сохранила удачный эксперимент до победного, только кто все же пригласил сюда высших Прародителей? Неужели они догадались? Или Третья передумала? И предупреждающей весточки не отправила, значит, она сама ныне в беде. Все эти мысли переплетались одна с другой, обхватывая друг друга сотней порубленных рук. Он стоял в коридоре, что вел к холлу за которым крылась массивная дверь на выход. Темноглазый ведет зрачками влево и вправо неспешно, ощущая чье-то приближение к заветным вратам в Ад. Он дает указ держать оборону на случай вторжения. У него, если подумать, все готово к внезапному бегству. В крайнем случае он будет переговариваться. Им же, ставшим первейшими носителями проклятия вечности, уж точно найдется о чем поговорить спустя столько столетий жития врознь. Они же и разошлись когда-то на хорошей ноте. Все происходит не со зла и не с обиды, все заведено по мановению судьбы, в которую Риг тоже предпочитал бы не верить. Только атаки не происходит. Дверь распахнулась сама под тревожный гудок, входит напряженный слуга, стремящийся принести извинения. Он не просто так открыл их убежище, его заставили. И что же может убедить верного пса проводить вора в дом? Только, если угроза нависла над жизнью и целями его хозяина. — Так-так, очень хорошо… Умеете же принимать гостей при должном давлении, жаль, что я без подарков! — голос Ферида мужчина узнает даже сейчас, даже спустя почти четыре века. Такой же приторный, наигранный и галантный на грани с откровенной лестью. С нотками пораженного невроза и ядовитой кислоты. Пепел слетает с сигареты, когда рука еле дрогнула. И частицы летят вниз, опадая как лепестки к лакированным до блеска туфлям владеющего бункером. Мужчина хочет отдать приказ быстрой ликвидации, но замирает в последний миг, когда слышит вопль от своих последователей. «У него в руках объект Микаэла! Он его убьет! Господин Сайто, он требует Вас!» 2012.  — Почему ты не убил его тогда? — шипит сквозь зубы Крул, стоя напротив Рига.  Это был диалог, когда огни армагеддона только стихли, а Сангвинэм полноценно начал функционировать. Когда каждое дитя в подземелье было отмечено, а дальнейшие планы секты нужно было обговаривать с Третьей, в руках которой участь выживших подопытных.  Когда он пришел к ней сам. А она усмехнулась и надменно бросила ему: «Явился собственной персоной? Ты страшно изменился за восемьсот лет, тебя почти не узнать…» Естественно, он прибыл через тайные ходы без лишних глаз, Прародительница от себя хорошо позаботилась о том, чтобы ни одна душа не посмела оказаться поблизости ее владений. Стаффорд ожидал шантажа или криков, Цепеш ждала примерно того же. «Ну, конечно… Махаться кулаками не наш уровень. Будем торговаться, у всего есть цена», — подмечает про себя мужчина, и начался бартер. А Риг уважает тех, кто способен искать компромисс, кто умел предлагать что-то должное взамен и при том не требовать много с него самого. Он не ценил и не верил в аномалию товарищества, но в сделки и деловое партнерство — очень даже. А Крул попросила сущий пустяк: она тоже не искала обоюдных симпатий, но желала выгодного обмена за свой риск. А потом диалог упомянул Седьмого. Третья изъявила опасения из-за его присутствия в Японии, даже ближе. Тот лишь прыснул себе в кулак, удивившись ее переживаниям и тому факту, что Ферид почему-то до сих пор жив.  — А что, мешает? — давит усмешку брюнет, прохаживаясь по хоромам Цепеш. — Брось, он хоть и чудак, но безобиден.  — Твой единственный в жизни акт милосердия может обернуться огромной проблемой! Не забывайся, он больше не твой безотказный послушник, — лязгнула королева, упираясь ладошками об стол, на котором во всей красе разложен отчет по «Проекту Серафима», покрывающий список доноров. И в том списке особенно выделены имена детей из приюта Хакуя. Сама помечала.  — Неужели Третий Прародитель, — сама Крул Цепеш! — и не может с ним управиться в случае угрозы? — ее брат по крови аналогично оказывается у поверхности, ненавязчиво наклонившись и окинув беглым взором бумаги. В его словах слышится издевка и подстрекательство. — Ты теряешь хватку. Раньше ты была отчаяннее и злее. Опустившись на край стола, мужчина вытягивает ноги и запрокидывает одну на другую. Руки в карманах брюк, взор задумчиво вверх.  — Иди к черту, — раздраженно отмахнувшись, Крул откидывает назад свои длинные локоны. Порывисто выдыхает, собирается с мыслями. — Времена теперь иные, самосуд запрещен. Увы.  — М-м, полузабытая лояльность Урда, — кивая, заметил Риг. И аристократка не заприметила как веки собеседника потяжелели: у него в черном блеске глаз залегла поверхностная рябь тоски. Круги на воде, таящие в себе нечто большее, чем взаимная вражда двух былых соратников, оказавшихся по разные стороны баррикад.  — Сам-то, — косится исподлобья та, поднимая подбородок. — Ты Батори пощадил для чего? Мягкосердием никогда не помышлял, почему именно с ним произошла такая нелепая осечка? Оставил на случай повторной вербовки? Честно говоря, я до сегодняшнего дня считала, что вы тайно сотрудничаете, другого объяснения просто не находилось. На бледном лице Рига растягивается издевательский оскал, брови в насмешке приподняты. Через эту улыбку можно заметить неспешно отрастающие клыки, кои создатель секты отточился прятать от людского глаза. Но всем своим видом он заверил без слов, что с Феридом никогда бы сам больше не связался.  Тем более после той выходки, после того признания, которое вбило клин. Которое вызвало тогда у него что-то между глумливым изумлением и тошнотворной брезгливостью. Удивил так удивил круче своего очевидного безумия.  В таких, как Риг, влюбляются лишь сумасшедшие, таящие помимо психопатии синдром жертвы. Влюбиться в него как целовать руки, держащие хлыст и пряник. Как с тупым усердием сидеть с удочкой у колодца и ждать клева, не осознавая, что в глубине темных вод ничего нет, кроме чумной плоти разложения. — Только тебя и твоих глупостей мне сейчас не хватало… — тихо цедит под нос бессмертный, бросая сигарету на пол. Тушит носком туфли и убирает рефлекторно руки за спину. Он идет к месту рандеву неторопливо, веря до конца, что ситуация под контролем и все можно решить. Боже, это же Седьмой… Риг ведь может ему просто хребет вырвать и покончить с той оплошностью. Он его создал, он его и уничтожит. Что же, хоть один плюс был: желая напакостить, Батори вернул искомый трофей на базу. — Привет, папочка! — машет пальцами беловолосый черт, держа воткнутый в шею белокурого юноши шприц с неизвестного рода содержимым без цвета, которое пока не торопится вводить. — Столько лет, столько зим; как твои дела? Не хвораешь? Темноглазый долго молчит, всматривается очень пристально, словно увиденному не может поверить. Не может до конца осознать. Его брови приподнимаются в искреннем недоумении, переходящем в восхищённое недовольство. От кого-кого, а от Ферида подобного поворота не ожидал! Пожалуй, он впервые за многие года оказался несколько обескуражен, хоть и не подает виду. Ученик переигрывает учителя. Вот тебе и безобидный чудак. А оказалось, способен вырвать колеса у адского поезда. И все ради чего? Ради ублажения своего подбитого эго? Не высовывался бы, так жил себе дальше, но ему мало. Также ненасытен как Стаффорд. — Благодарю за вовлеченность, Ферид. Тебе бы отпустить моего Микаэлу, если не хочешь разматывать потом свои кишки с люстры, — он говорил, а сам щелкнул пальцами, отправляя сим жестом слуг в глубины коридоров. Их встреча обретала тревожно-минорные ноты с привкусом обоюдного шантажа. Владелец секты грозит убийством, аристократ держит под прицелом детище всей жизни своего родителя по крови. Кто первый сорвётся? 2012. Коичи вливает шепотом в ухо Седьмому все тайны и цели организации Хакуя. Он говорит о Микаэле, о «Проекте Серафима», о появлении Чио, о всех тайных бункерах, которые знал. О вирусе и его антидоте. Как слушать шептание трупа, как прибежать на звон колокольчика, который в давние времена подвешивали над свежими могилами. Чтобы похороненный случайным образом заживо смог подать сигнал о своем пробуждении.  — О, как. Значит, тот милый мальчик — это настоящий динамит с таймером? Часы с кукушкой, которые отобьют полночь? — тихо смеется граф, отходя на шаг назад. Все звучало как бред, но Ферид хорошо знал своего отца по крови. И знал, что тот способен менять устои природы самыми невероятными образами. Создатель при надобности облил бы весь свет керосином и поджёг спички, если в этом была бы необходимость. И все эти зигзаги, перевороты и путаницы… В этом весь он. Только не учел, что плести паутины хаоса умел не он один.  — Внутри Мики сердце, его сердце.   — Хах, божечки! И ты это знаешь, потому что-о…   — Потому что мы вместе проводили пересадку.  «Если хочешь давить на Сайто, то только через него». — Оу, кажется, скоро здесь будет Совет, — с нарочитым беспокойством комментирует Риг, поднимая очи к высокому потолку, с которого от очередной ударной волны посыпалось немного бетонной пыли. — Твои проделки? Вот уж не думал, что ты с Урдом споешься ради мести мне! Вы научились играть коварнее. — Знаешь, согласие в семье — лад на душе, — хохочет Основатель над макушкой светловолосого, упираясь в нее острым подбородком и глядя едко прямо в упор. — Уже жалеешь, что не убил меня тогда? — Я знал, что ты чокнутый, но чтобы настолько, — качнув головой набок, вурдалак недобро усмехается и обнажает клыки. Слишком слился с человеческим образом, теперь и выйти до конца не получалось. Но иногда хищная суть прорывалась наружу. — Хах, и чего ты припёрся? Чего ты хочешь? У меня мало времени; за возвращение Микаэлы пощады ты уже заслужил, сейчас только не ошибись, Ферид, — его говор становился тише, стальные ноты обретают бархатистость обманчивой любезности, таящей открытый демарш. — Не надо меня злить, отступи. «Дядя Сайто?» — Шиндо узнал его, пока держался за локоть своего мучителя, обвивающий ему шею и не дающий сбежать из крепких сетей. Узнает, но что это меняет? Лишь очередное разочарование в мире, который всаживает в спину ножи, притворяясь безопасным и честным. Даже у скорби и боли есть точка невозврата, после которой ничего уже не трогает. Молодой бессмертный отмечает чек-поинт. Ледяная вода туманного озера окрасилась в темно-алый, а плывущее тело Микаэлы медленно всплывает. И тусклые глаза снова видят свет огня сквозь смог. Все вокруг будто жалкая фальшь, картонка былого мира, ни одной черты истины. Будто весь мир нагадил в душу и начал с самого детства. Окончательно запутавшись и одновременно разобравшись во всем, Мика безропотно дает себе погибнуть. — О, нет-нет, сегодня у нас серьезный разговор! — беглый комендант Сангвинэма поглаживает по щеке свою жертву, продолжая с той же силой удерживать на месте. Шелохнись парень в сторону, и ему быстро впустят в кровь отраву. — Кажется, в прошлый раз у тебя было слишком много дел, ты забыл попрощаться. Понять твое малодушие можно, но, все равно, обидно, знаешь ли. — Мне нужно было организовать прощальный вечер с лимонадом и тортиками? — шаг вперед, после которого Риг начинает тесниться в сторону. Они оба будто запускают какой-то дьявольский барабан, по кругу которого неспешно шагают, не отрывая взглядов друг от друга. — Это такой у тебя вежливый отказ? Может, я бы принял его. Но у тебя ведь не хватило духу сказать в лицо, однако я страшно терпеливый, — слегка наклонившись, альбинос прячет половину лица в пшеничной копне волос молчаливого юнца. А сам рот тянет, показывает все свои зубы, почти клацает ими у самого уха своего заложника. — Теперь изволь, я слушаю. — Ты пришел изливать мне чувства? Не переигрывай, прошлого раза хватило. Уголки губ Ферида незаметно сжались, но не опустились ни на йоту. Карминовые глаза смотрели с тем же напором, с тем же вызовом. Он ждал этой встречи слишком долго, чтобы подкоситься от бездушных замечаний. К тому же, он был отлично закален. Ему не привыкать выслушивать в свой адрес тонны помоев с претензиями. Он прошел слишком много грязи, чтобы ныне сокрушаться от брошенной в лицо кляксы. И если время Рига шло вперед, то у Седьмого Основателя оно застыло. И он будет всегда переводить стрелки часов к тем эпохам, пускай хоть циферблат замрет в своем неоновом сиянии: Ферид никогда, никогда не позволит своему создателю сбежать. Такова его цель, таков его выбор. — Ах вот так, да? Я не мог просить большего? — в этих словах прозвучало больше боли, нежели издевки. Это то, что Основатель желал озвучить все годы своего преследования. — А ты не мог довольствоваться меньшим? — за спиной Стаффорд прячет в руках колющее орудие. Роскошный нож с резной рукояткой, украшенной камнями. Древний, старинный и чем-то похожий на клинок Главы Совета. Один сплав, одна эра — одна империя. — За девяносто лет совместной работы может возникнуть некоторое… Напряжение. Знакомая песня? И не отрицай, будто так не случилось твоими стараниями, — Ферид щурит глаза и очень четко дает понять, что он имеет ввиду. — Ты помнишь? Его взор пылает истомой повешенной любви и алчущей ненависти. И они блуждали по кругу как на арене, мозолили друг другу глаза, каждый новый шаг отмеряли и отмечали. Выжидали время для нападения. Синдром Адели — с виду ни о чем, но ведь страшная болезнь, при которой свой объект обожания станешь преследовать и гнаться за ним через океаны, через миллионы лет лишь для того, чтобы напоминать о себе и вымолить взаимную любовь. Вымолить то, что сам себе придумал. Это болезненная одержимость сродни бешенству, когда внутри пульсирует до адреналиновых спазмов сердце, выпрашивающее новой дозы в виде обмена реплик или взглядов с объектом своей мании. Разум Ферида не принимает ухода, отказа, отвержения, немилости. На калитку своего будущего он давно повесил замок. Он воображал либо прижаться к спине Стаффорда и сказать, что все можно исправить; либо хотел воткнуть ему нож между лопаток и заявить, что никогда не позволит своему родителю молча уйти и забыть о своем создании. Он не уверен, действительно любит ли его, но точно ненавидит тем лютым остервенением, как можно искренне придушить собственными руками во сне свою первую любовь, который, узнав все о тебе, станцевал чечетку на твоих слабостях. А потом просыпаться в холодном поту и не понимать: радоваться или плакать оттого, что эта месть была лишь миражом? «Ты же понимаешь, о чем я? Ты должен помнить. Я не требовал с тебя ничего, чего ты не смог бы дать. Разве сам я не отдал тебе большего? Разве сам я не положил всю свою суть тебе на разделочный стол? А ты сожрал все, потом выплюнул. Не понравилось? «Я отказался от всего по своей воле… но по твоей вине. Не ты ли сам привязывал меня к себе изо дня в день, когда проводил лезвием по своим рукам, а после тянул их мне? Угощал». «И знал, что кровь сородичей потому и аморальна, что кружит голову. Затмевает все, вызывает зависимость, которую побороть труднее чем впервые убить. И твой жест я принял за взаимность, а ты просто экспериментировал. Я был для тебя на одном уровне с теми же субъектами, которых ты выворачивал наизнанку». «Ну, тогда ты должен ощутить, наконец, каково это. Каково потерять все, что тебе было дорого. Если я убью твоего дражайшего Микаэлу, твои планы сойдут с рельс. О-о, что будет за потеха! Но пока слушай меня. Мы закроем открытый вопросик, мы исправим недопонимание четырехсотлетней давности». «Теперь ты сделаешь вид, что ничего не понимаешь. Ох, а я просто хотел унять нашу вражду, но ты приумножаешь ее. Жаль, что так вышло, история наша была бы трогательной. Что ж, ты сделал свой выбор. Теперь дороги назад не будет, теперь поздно». Все эти изречения остались глубоко внутри, пока дворянин пляшет на самом краю пропасти, рискуя упасть в любой момент. Но это его риск, это его раж! И он наслаждается им. То, что происходит сейчас, дает ему возможность ощутить себя живым. Глоток свежей воды, новшества, аромат его мечты, за которой бегать пришлось слишком долго. Наконец-то, можно без пустословий и без слез навсегда закончить то начатое, что залегло на плечах Ферида Батори, сместив ему курс к неотвратимой гибели.

***

…В разгар битвы ты метаешься сквозь тела сектантов, бьешь наотмашь. Неподалеку страхуют Лакус и Рене. Где-то впереди кидается в кураже Пятый, сбивая целые толпы, а тебе кажется, будто у этого сражения не будет конца. Кто-то зашибал мимоходом и даже не замечал, а тебя временами откидывало назад. Будто бы весь люд сошёл с ума — люди распороты на куски, разбросанные по частям. Место незнакомое, вдали виднелась гора Фудзи. Вы что, за целые сутки добрались почти до другого края Японии? Недурно. Но почему именно здесь, почему сюда? Кто-то мутит нечто иное, осознание того, что ты в крепких клешнях чуждого плана закрепилось на корню. Четко залегает факт того, что все идет по иному плану, о котором ты не в курсе. Который, возможно, просто меняется по ходу событий?  — Я не отсюда бежала, я не… — ты пытаешься дозваться Второго, вальяжно идущего сквозь поприще войны. Его руки спрятаны в карманах плаща, он смотрел впереди себя и казался абсолютно отсутствующим. Услышав твои потуги, мужчина требовательно вытянул ладонь, велев замолчать. И будто сказал про себя, вдруг послышалось? «Можешь не говорить». Стоишь прямо у врат вниз, а присутствие тягучей и грузной ауры удушает тебя. Даже, если ты не имела к происходящему никакого отношения. Едва ли все это твое дело, так чего лезешь на рожон? И только собралась по необъяснимой самой себе причине податься вперед как будто летящий к огню мотылек, как упавшая на плечо тяжелая ладонь настойчиво остановила крепким сжатием. «Отойди». Почти с раздражением и неприязнью кидает Урд, небрежно оттягивая тебя за плечо назад, а сам исчезает в глубине того омута. В кротовой норе, что придет в прошлое или будущее, забросит туда, где случится исход войны. Космическая червоточина, которая выкинет в неизвестность — выйти в неё не так уж трудно, как бы ни пугала своим искажением, но вопрос в том, где ты теперь?...  И солнце скрывалось тучами — оно уже не за вас. Белый снег мелкими осколками потемнел в своем полете; в середине марта вдруг, возможно ли? Дух мнимого брата скалится в судороге, повеяло тем самым толчком. Тем, когда Коичи в день апокалипсиса оттолкнул тебя от себя, чтобы спасти. Чтобы ты попала именно к вампирам, а не в лапы секты. Условия нового существования — это всё только эмоции, но там ты точно выживешь, там затеряешься среди прочих доноров, но это будет лучше, чем оказаться в среде бесконечных исследований, что выпьют с тебя все соки, всю человечность ради мечты одного изувера. Из двух зол Хаюми-старший выбрал меньшее и запустил твой действующий виток истории. Тряхнув головой, разворачиваешься и отражаешь чью-то атаку со спины. Твой кинжал нечаянно отлетает, но меч напротив трещит и разламывается от твоих когтей, которые так внезапно для самой тебя отрастали в упоении схваткой. Тебе остаётся смотреть как плещется кровь — все вокруг проламывают друг другу виски, кусаются, разрывают пасти. Увиденное ранит также равносильно как опыты в стенах лабораторий. Говорят, любое убийство — это травма наравне с собственным тяжёлым увечьем. Но чем больше страданий, тем меньше жалости. Пытки лишают морали: пробуждающаяся звериная природа нечисти берёт своё незаметно, украдкой, но всё же берёт. 

***

… А двое все стоят и смотрят, и пленный юноша не шевелится, слушая диалог. И даже не пробует вырваться, может, окончательно сломился. Пустил происходящее в созидательное русло, смотрит в пол, даже не пробует гадать в какие руки попадет по окончанию этого рэкета двух ублюдков. А он сам — живой щит для Батори и размен меж Ригом с Крул. Ни одна душа не пыталась ему помочь никогда… А красный огонек под вуалью тумана все также приветливо манил к себе бесплотным чаянием. И будто шепот эхом доносился с той стороны: «Ничего, мой мальчик». И этот алый маяк вовсе не абстрактное изваяние, это вполне четкий образ кого-то, кто ждет чужой решимости. И терпеливо наблюдает, тянет руку и обещает перемен. — О, Господи, — надменно выдыхает оппонент, закатывая глаза, а под свечением холодного света сталь выразительно блестит позади в его кисти. — И ты столько лет наматываешь эти сопли на кулак. — Что поделать, мне скучно! Создатель не придумал мне целей жизни, вот и пришлось заморочиться. — Ты в самом деле ненормальный, ты ведь сам выпросил вечную жизнь. — И это было очень щедро! Так благородно давал-давал-давал, но разок застопорился! — интонации скребут лязгом клыков, томительно мигают очередным обвинением во всех смертных грехах. В частности, в запуске его собственного помешательства. — Мы были плечом к плечу против всего мира, красиво же звучало, нет? — Ты так себе все намалевал? У тебя вышел просчет, — темноглазый уже осознает, что пора было атаковать. Он приблизился достаточно близко, чтобы вырвать своего подопытного из рук ушлого неприятеля. Бывшего союзника, самого долгослужащего когда-то исполнителя. Собственного творения… — Тогда и у тебя тоже. «Проседаешь, Риг», — из темноты входного коридора зазвучало холодным свинцом. Оба замирают, узнав голос Второго. «Что-то сегодня слишком много незваных гостей в моем доме. Мёдом намазано?» — стискивает зубы хозяин лабораторий, быстро придя в себя и крутя меж пальцев нож. И Урд узнает это оружие. Ведь это была Византийская сталь. Это, в первую очередь, был его собственный нож. Трое в пространстве. Переглядываются, зависшие без движения в немой сцене. И кажется, будто узорчатая подобно персидскому ковру неизбежность свела всех в одной точке, смешала десятки измерений и тысячи времен: всех соединил один могучий сговор, но каждый понимал и видел его по-своему… — Попросишь о помощи как тогда? — внезапный вопрос, понятный и знакомый лишь высшим Прародителям. Риг слегка кривится и цокает языком. — От тебя бы никогда больше ее не принял, — выплёвывает брат по крови, крепче сжав рукоять. Что за мелочный приёмчик? Припоминать до скончания веков собственное великодушие. — А кто говорил, что я помогу? — молвит Глава, но бывший аристократ моментально осознает, что Джиллес лишь смакует возникший накал. Подхватывает незатейливый софизм на одной планке с Ригом. Ни Ферид, ни Риг не могли быть до конца уверены, что возмездия удар от третьего лица не падет именно на него. «Урд, чего стоишь?! Помоги мне!» — молящее шипение Рига, которое никогда не выйдет из головы и не забудется через века. «А я должен?» — мысленно спрашивает Урд, но ничего не говорит, лишь покорно достает лезвие и спешит на выручку. Тот момент, когда один впервые требует соучастия, другой же встаёт перед моральным выбором меж обещанием и долгом. А рядом тишина холмов и шерох жухлых трав, над головой темнела безлунная ночь, словно даже она стремилась их скрыть. И вдали только звон колоколов где-то за стенами Константинополя, перекрывающий крик.  Их преступление, их совместная тайна, которую они пообещали впоследствии никому и никогда не раскрывать. Ведь то, что они сделали — это больше, чем анархия. Ферид глядит на одного и другого, а пальцы его крепче смыкаются на плече Микаэлы, которого он продолжал удерживать на месте. Двое против одного? Кажется, Второй намеревался прикончить Стаффорда также, как того хотел Седьмой. Однако было все не так просто и поверхностно, не все то, чем кажется. Дворянин из Сангвинэма давным-давно подозревал о существовании договора силы куда древнее и мощнее в отличии от его проделок. Не зря Урд Джиллес временил с прибытием в Японию. Не просто так он обозначил, что даст возможность встречи. Но не казни. Охота за Ригом Стаффордом всегда была фикцией, поэтому она тянется так долго и лениво. И никто этого не понимал. А шуты, говорят, первые в любом королевстве прознают о дворцовых интригах. — Милорд, какая... гадкая привычка появляться к месту и удивительно вовремя! — нервно хохочет вурдалак, отходя на шаг назад вместе со своим пленником, шприц держал также уверенно и устрашающе. — Пара часов, милорд! Наша сделка пока в силе, не так ли? — Да, осталась пара часов, чтоб достойно умереть. Нашел же, с кем связываться, братец! — выразительно стреляет черными очами в сторону Главы брюнет, подкидывая нож вверх и грациозно ловя его рукоять в ладонь. Что ни скажи, обращаться с холодными орудиями создатель секты умел мастерски, не растерял сноровку. — Урд, давай без резких движений, просто возьмём как в старые-добрые и прихлопнем тех, кто мешает? Только не навреди Микаэле. — Ох-хо, Глава не держит своих слов, да? — пробует манипулировать Батори, хотя осознает тщетность этой попытки. Но напуганным не выглядит, чего нет, того нет. — И что скажут прочие Прародители, если узнают, что Глава Совета сам примыкает к предателю? Если я выберусь, этот секретик выйдет вместе со мной. — Если выберешься. За двух беглых подопытных секты Хакуя твои два часа аннулированы, — взор Прародителя упирается в аристократа. Бордовые очи в такие же — красные. Ставит перед фактом, озвучивает смертный приговор. Уловка, ведь подобных формулировок в их давнем соглашении не звучало. С чего бы Батори отвечать за чад приюта Хакуя? Более того, он даже сам исполнил формальный указ вместо Крул, избавившись от них. Ферид недостаточно вышел из ума, потому прекрасно это понимает. Это всё провокация — не переиграть графа его же приёмами. Мошенник другого мошенника не уделает. Ложь на два не делится. — Какая прелесть… Семья снова в мире и согласии против одного крайнего. О, нет! Мика, видит бог, я пытался тебе помочь, но теперь каждый сам за себя!.. — гогот красноглазого отображается от всех стен, пока большим пальцем он вдавливает содержимое шприца подчистую. А потом бросает мединструмент на пол и поднимает ладони, будто умывает руки перед всеми. Отдается на распятие. Риг замирает в полушаге с распахнутыми глазами, парализованный в безмолвном потрясении. Батори остается иронично хохотать, пнув носком сапога опустошенный шприц к ногам своего «отца». Микаэла падает без чувств, сильно ударяется виском об пол, но от силы толчка руками Основателя-убийцы. «Я знал, я давно уже предполагал, что не может такого быть; чтобы правая рука не знала, что делает левая. Вы не враги, вы просто временно отстранились для общего плана, верно же? Какая хитрая и искусная махинация, вы оба вели за нос весь Совет, боже правый! Я сейчас лопну со смеху, я вас поймал, я вас осадил! И вы ни за что теперь не позволите мне уйти... Попал, да? Наш уговор с Главой был туфтой, придуманной для моей покорности. Неплохой финт, но вы оба забыли, что я никому больше не служу!» Если бы Седьмой озвучил все это вслух, ему бы ответом стала тишина. Молчаливое согласие двух древнейших, испокон веков носящих статус лидеров противоположных берегов. А на деле они всегда шли по одному течению. Они столько веков держали клинки друг напротив друга, но никогда бы не прирезали.