Репродукция

Asenssia, BLVCK CVRNVGE — Ночь*

Медленно кусая, обнимает меня ночь.

Даже не старайся — моим мыслям не помочь.

В небеса смотрю, там где лишь яркие огни,

Помоги…

1220. Они стояли, не шелохнувшись. Осенний ветер стягивал последнюю листву и высушивал травы, мумифицируя их до следующего пробуждения. Скоро начнутся частые дожди, а снега здесь практически не видели, хотя Риг рассказывал, что зима — это красиво; говорил, что до обращения ему часто снились заснеженные леса родного края. Светлые плащи превращались в невесомые крылья, поднимаемые могучими порывами ветра, тогда как угасающий солнечный диск оставлял после себя лишь слабое послевкусие теплоты на остывающей, почти прощальной земле. Колокола монастырей за огромными стенами Константинополя, словно древние стражи, созывали души к вечерней молитве, а для этих двух созерцателей их звон обернулся скорбным провозглашением похоронного гимна. Смуглая рука Второго принимает изогнутый меч, пока Риг прячет за пазухой расписной нож. Бледнолицый вурдалак один раз упоминал, что среди воинов обмен оружия почти высшая степень взаимной верности. Эта аллегория бескрайнего доверия напоминала простоту и наивность детской веры, сродни тому, как лучшие друзья обмениваются нательными крестами и верят в неувядающую дружбу до последнего вздоха. Может именно поэтому будущий Глава не был удивлен, когда с виду циничный и бездушный товарищ предложил соблюсти эту традицию. У Рига лицо — сплошное отражение надлома затаившейся ненависти на мир, припорошенной нахальным оживлением. Он с первых дней в глазах Урда слыл странным, и чтобы узреть в нем что-то глубинное, требовалось вглядываться очень долго и внимательно, это был тот тип людей, познать которых сразу не представляется возможным. В свою очередь Урд намечает краткое подобие болезненной ухмылки: он иначе проявлять волнения не мог — не получалось, не умел. Они молчали, словно выдерживали траурную минуту, прощаясь с невозвратным миром былой надежды, провожали последний век своих упований к лучшему исходу. — Ты ещё уверен, что хочешь уйти? Урд с неуверенной грацией укладывает приобретенный меч себе на плечо, хотя пользоваться им умел хуже, чем ножом. Но времени наверстать упущенное предостаточно. Когда Риг вдруг обозначил подобно громовому раскату среди ясного неба, что их пути расходятся настолько кардинально, что больше не суждено идти вместе, слушающий только потупил взор в безмолвном оцепенении. Было ли трудно собрату озвучить такие вещи? Как он смел? Раз ушел «отец», это ли причина им забиться по разным углам? Что за паршивая и паскудная идея взбрела ему в голову?! Мулат стискивает зубы и сводит брови, и хотя он давится собственным гневом, искры уязвленного оскорбления метались вразброс, долетая до обидчика. А потом он резко бросился с ножом, желая прибить к стене беглеца. Не с целью убить, а убедить остаться, заставить сидеть на месте.  Сражения тех, кто ранее водили близкую дружбу, часто отдают отчаянием более свирепым, чем у простых врагов.  Урд первым остановил всё это безумие, и под ударом кинжала, отбитого об камень, он издал пронзительный вопль, подобный рёву подбитого коршуна: «Я не могу!!!» Драка длилась не слишком долго, мелькнула как треск костра. И все замерло, когда оба прислонили лезвия к горлу друг друга, ведь нет смысла бороться тем, чьи силы равны, иначе битва никогда не найдёт своего финала. И увидев их в таком положении, прочие бы упыри взялись сводить счеты и разбегаться кто-куда. А что им еще делать, если теперь даже самые дружные и сильнейшие из бессмертных готовы прирезать друг друга? Как раздор двух богов. Один изгоняет другого с небес, а павший заявляет, что Рай без того был гнилым, так что он создаст из куска вселенной свой собственный.   — Какой же ты осёл, почему ты поступаешь именно так? Мы остались за старших, мы должны всех объединить!   — Это кто решил, что мы должны? Ты, что ли? И никогда, слышишь меня? Больше никогда не смей направлять на меня оружие!  В акте примирения, Риг, словно отражая боль собрата, аккуратно убрал меч, пытаясь снять тяжесть взаимных обид. Он ещё не знал, что это был тот единственный момент, когда его собрат по-настоящему закричал от страха, обиды и гнева. Его единственный срыв. От такого горя нет спасительных чар, оставалось лишь принять новый поворот неукротимой гонки в вечность. Урд не желает стать врагом Ригу — для него это самая страшная ноша. И потому ему остается лишь смириться с чужим выбором, которого он понять не мог. Ведь в его жизни после обращения не было никого ближе Рига. Самый первый, самый лучший друг. Единственный товарищ.  «Таков твой выбор? Ушёл создатель, теперь и ты уходишь. Как быть мне дальше? Кому нужна вечность, если не принадлежишь себе? Я никогда не хотел править: этот крест слишком тяжек для одного — и вместо помощи я получаю ещё одну потерю». Риг не тот, что будет следовать правилам и спокойно шагать по понятной всем тропе, пусть даже впереди всех. Ему нужно иное, ему нужна цель выше прочих, смелее. Только его брат по крови так бы не смог, потому что всю жизнь плывет по течению, поэтому для него отклониться от обкатанного курса — огромный рывок из безопасной зоны. Долг или свобода? Они похожи на брошенных детей, которые не знали как быть дальше. Они стояли на развилке, всем нутром ощущая приближение шторма с плещущегося моря. Корабли прибывали и отчаливали, смертный быт шел вперед своим чередом, а их — нет. Может, это просто затянувшееся озорство? И на самом деле никто никого не бросает? — Попытаешь удачу снова? Оставь, ты меня не переубедишь. Мне всякая иерархия противна, а уж такая — паче Преисподней. Райская община со слов Первого с самого начала была западней. Его заветы существовали только для того, чтобы держать нас взаперти. Но теперь, когда его нет, нам больше незачем оправдываться. Речь Рига быстрая, пылкая, со скрежетом ярости. Накопленные негодования, обиды, недопонимания, будто один и тот же вопрос в себе сдерживает: «за что? за что? за что?» — Кроме этих правил у нас ничего больше нет, Риг! Не так они и плохи, без них мир превратится в скотобойню. А у тебя детская позиция. Ты делаешь то, что умеешь лучше всего — уходишь от проблем. «Умер, значит, умер. Отпусти его, Риг». Урд смотрит на него и понимает, что алчность ранения и гнев ныне руководят всегда непокорным товарищем сильнее рассудка прожитых лет. Им уже за сотню, шутка ли? А они подвисают в вечно молодых обликах, лишённые человеческих судеб. Северянин ступает на пару-тройку шагов вперёд, осматривает сухую траву под ногами, что походит на терновые кусты пустыни, что-то хмыкает себе под нос и оборачивается. Глядит на серьгу в окровавленном ухе собрата. Рана от прокола пыталась затянуться, но никак не могла из-за инородного тела, мешающего ей. Оттого она постоянно кровоточила. Удивительный синтез материи, способной снизить боль солнечных ожогов. И кровоточить плоть будет ещё несколько недолгих месяцев, прежде чем станет рубцом. Пожалуй, Риг как никто понимал былого друга, хотя и безответно. Может, с тех пор понятие дружбы для него и выелось? Он знал, что его призрачных стремлений никто по-настоящему не проймет. Это эгоизм. — Хм, и на что я только рассчитывал?.. Ты не понимаешь меня. Если тебе так важно всё это дерьмо, то играйся в утопию сам. Чтить его память, законы, запреты — так самоотверженно и бессмысленно! И без вознаграждения. Тебе под стать, да. Тем более, что двое на одном троне не усядутся. А я... Я его верну и заставлю ответить за наше проклятие. — Чтоб тебя. Что изменится, если он ответит на твои прошения? Жизнь заиграет новыми красками? Ты же понимаешь, что будет? Я буду вынужден назвать тебя предателем, чтобы остальные не разбегались… И в следующую встречу нам придётся насмерть бодаться. Стоит того? В голосах обоих звучит тоска невиданной силы, обреченность и попытка переубедить обе стороны. Но это невозможно. Храня внешний холод, они заимели тонну взаимных обид. Хочешь — пойми, сможешь — прости. «Да-да, братец... Ты не хочешь, чтобы я ушёл, потому что боишься остаться один. Всегда был чересчур ответственным, знаешь цену взятым на себя обязательствам, и каково в одиночку тащить на себе поруку за кучку молодых и голодных упырей? Отвечать за них тебе только перед собой... От такого существования кто угодно с ума сойдёт, но только не ты. Терпеть ты всегда умел лучше всех — твой дар. Или проклятие». Раньше рукопожатия доходили до локтей, чтобы иметь возможность проверить, не припрятано ли в рукаве ножа. Признак обоюдного доверия, выставление напоказ ладоней без злых умыслов: тебе не враг, как и ты мне.  Крепко пожав руки, они дали клятву встретиться когда-нибудь через столетия, даже не представляя, насколько затянется этот длинный путь. Они условились друг перед другом не вмешиваться в ход истории и не мешать до первого столкновения, словно два обреченных странника, разделенных подлым роком, имя коему «недоразумение». — Постарайся скрыться так, чтобы даже я никогда бы не смог тебя найти. Дай мне знак, когда перестанешь справляться в одиночку, когда твоя цель будет в шаге от осуществления. — Желаю удачи в твоей благочестивой свистопляске, братец. Главное — не пытайся встать у меня на пути, если вдруг передумаешь. Мы, хоть и сироты, но останемся братьями по крови навсегда. Разве это не прекрасно? Но через восемьсот лет один из двоих нарушил договор. И кто-то должен за это ответить. ...«Твоя признательность к нашему создателю всегда была с оттенком «слишком». Ты слишком сильно его почитал: слишком преданный, слишком одержимый, слишком зацикленный. Сам себе не хозяин. Ты любишь его, Риг... Возможно, до сих пор». Многие века спустя Второй Прародитель вспоминал те дни, когда фигура Создателя растворилась за дальним холмом, когда они молча сопроводили его нежелательным прощальным молчанием: тогда его названный брат скрывал лицо под капюшоном плаща, из последних сил пытаясь сохранить свою надменную ухмылку. И никакой вымученный цинизм не помог Ригу до победного с собой совладать. Он поспешно пытался стереть единственную слезу, убежденный, что никто не обратит внимания. Ведь любой плач был тихим призывом о помощи, хотя стоящий рядом Урд видел всё до мельчайших деталей, но предпочел промолчать. Видел, только не стал ободрять. До сих пор не мог себе ответить на вопрос «почему». Наверное, не захотел терзать чужую гордость, не захотел вторгаться в его душу без спроса. И понимал, что его «брат по крови» никогда бы не попросил о помощи — даже его, друга с прошлой жизни. Равной монетой ответил ему потом и Риг, категорически отказавшись оставаться в Совете на правах равных предводителю, вождю. Отказ за отказ породил меж ними могильную яму вместо былой честности и взаимной поддержки. Глава много размышлял об этом, сидя в кабинете и прислонив ребро ладони ко лбу. Один, когда прочих дел у него не было. Зачастую ночами в темноте под светом холодной луны, чаще — зимой. Прятал свои глаза, захваченные в сеть опоздавшего сожаления. Ему давно нужно было догадаться, что обратившего их творца Риг Стаффорд с благоговением и трепетом любил так, как может лишь спасенный утопающий боготворить своего спасителя. Жаль, что спасение в их случае лишь начало очень затянувшегося конца.  Поэтому уход Первого так сильно Рига сломал, заставив махнуть на все рукой и скрыться во мгле своей тьмы, бросив всех бессмертных, которые так нуждались в единении.  Ненависть, говорят, рождается из любви.

***

…«Эй, Ка-ай!» — сквозь прутья из ослабляющего вампирскую силу металла летит кинжалом обращение заключенного. Риг не слышит отклика, щурит в азарте глаза, намеренный дозваться смотрителя. Пятый же продолжал молча сидеть на валуне, подперев щеку и даже мыча себе под нос какой-то напев. К клетке позади себя не оборачивался, хотя ему действительно было любопытно поговорить с опальным. «Псс, Кай… Кажется, мы ведь так и не успели познакомиться, да? Еще тогда, когда Первый был при нас. Может, самое время?» — как будто сам с собой размышляет вслух бывший Прародитель, складывая руки в замок на колене. И вновь тишина, до ушей его донеслось лишь утвердительное хмыкание сторожа. Уже что-то. Риг Стаффорд не скрывает полуулыбки: он доведет свою агитацию до конца. Ему разве впервой подстрекать кого-то нарушать правила? Недальновидное решение Главы оставить здесь именно Кая. Очень преданного, но весьма падкого на чужие подколы. «Какой ты молчаливый, мне вот интересно, а ты Урду служишь по своим интересам или по доброте душевной? Я слышал, ты хорошая ищейка и неплохой боец. Ты так отрабатываешь свое покровительство, м-м? Правая рука Главы, так сказать?» — с наигранным соучастием тянет мужчина, перебирая пальцы своих рук. И скоро замечает как плечи его новой жертвы издевок немного напряглись. Видимо, попал, взялся за край нитки из запутанного клубка. А вообще, не так уж сложна эта головоломка. «Да-а, какой ты простак. Ни лавров, ни признания, ни «спасибо»! Немудрено, почему Урд тебе выдал лишь пятую ступень в рангах… И сейчас ты со мной не говоришь, потому что Снежная Королева запретила холодному Каю общаться с посторонними? Тебе хоть коньки подарить обещали, или как?» Слушающий приподнимает голову к солнечному зениту, насвистывает громко ритм. Ты стоишь в сторонке, накрыв голову капюшоном. Сейчас, когда твой бывший эскулап оказался в заключении, он по-прежнему внушал тебе страх. Хоть рядом с аристократами чувствовала себя отчасти, но спокойнее. Неожиданно для тебя Кай Лука поднимается с камня и поворачивается к опальному. Он только делает шаг, как ты нетерпеливо заерзала. Неужели клюнул и захотел ответить? Его так просто вывести из себя? — Не надо… Разве нам не запрещено с ним говорить? — почти шепотом пытаешься тормознуть бессмертного, который и возрастом обращения едва отмерил себе за двадцать; но тот непоколебим. Ему твои потуги как горох об стену, видно, загорелся он всеми озвученными фразами, хлестко бьющими по самолюбию. Задели за больное? — Брось, ничего не случится, если я обкашляю с ним пару вопросиков, — задорно клацнул зубами и удалился, а ты вопреки своим переживаниям несмело последовала за ним. Шаг вперед и еще один. Хорей и ямб отбили тяжелый аккорд тревожной потасовки. Слуга Второго прямолинейно подходит к клетке, расставленной прямо в тени полуразрушенных зданий над вскрытым бункером. Когда-то это была одна из штаб-квартир Сопротивления. Сопротивления, когда оно ещё было в связке с сектой, а после откололось. Выжившие люди превратились в расколотую чашу, когда поняли, что истоком армагеддона был вирус в стенах сокрытого мирка той самой преступной организации. Тебе хотелось верить, что под тенью капюшона хозяин лабораторий не узнает тебя. Но ты ошибалась. Рядом с Ригом ты всегда будешь тем акробатом, что стоит на месте мишени и уворачивается от летящих ножей. Для одного это лишь кровожадная забава, для тебя — нервная пытка, заставляющая попотеть из-за каждого нового броска. Ненависть не всегда означает бесстрашие: за последнее обычно отвечает настоящая безысходность. Как у повстанцев из Сопротивления — они все на грани, они уже против всех. — Какие потрясающие новости! Чио, давно не виделись, — давит добродушную ухмылку отступник Совета, а ты под его взглядом лишь ниже опустила голову, почти что вжав ее в плечи. — Да ты не прячься, я тебя все равно уже узнал. Пощадил-таки Глава, выторговалась и напела ему небылиц? Или… Оу, — мужчина демонстративно смотрит вверх, будто задумался и сопоставлял теории. Его локти повисли на подлокотниках массивного стула, лишенного всяких изысков, а спутанные цепи выглядели такими грузными, будто они тянули к земле. — Есть еще порох в пороховницах? Поплыл от накатившей ностальгии, мелодрама прошлых веков повторится… — Для высшего вампира ты удивительно болтливый, — с толикой лукавства обрывает Кай, переводя на себя насмешливый взор черных глаз напротив. — Знаешь, я тоже кое-что о тебе слышал. — Слухи с мерзкими подробностями моего нечестивого предпринимательства? — Вроде того, — подметив, знатник упирает руки в бока, подходя почти вплотную к решетке и прожигая немигающим взглядом своего оппонента. — Смотрю я на тебя и думаю: либо ты нарочно поддался, либо ты ополоумел от безнаказанности. Древнейший вампир, создавший целую сеть Хакуя по всему миру, и так неловко попался? Для приговоренного у тебя слишком напыщенный вид. — Ох, что я слышу! Ты что, сам сомневаешься в том, что видишь? Я пойман и позорно закован в эти цепи твоим начальством, а ты имеешь наглость меня подкалывать, — тот говорит с нарочитой досадой, но сквозь драматичную интонацию прорывается такая же ироничная шутка. Он играется, он опасен. И ты нутром чуешь, что при желании этот монстр может запросто вырваться и подмять Кая вместе с тобой как сорняки под бульдозером. — Я и сам ошеломлен, что мой добрый друг за восемь веков так озлобился. Еще и кандалы эти нацепил на меня... А где же чеснок с осиновыми кольями, про которые я ему когда-то говорил? Неужто не поверил? Хм, или проверил, да не сработало. Что это за сплав, кстати? Урд придумал новые технологии персонально для моей поимки? — А что, тебе неудобно? — с издёвкой выдает Лука, вздернув подбородком. То ли гордился своим наставником, то ли не упускал лишней возможности вывести Рига на словесный поединок. — Должно быть, ты страшно огорчён тем, что твоя гонка закончилась. И твоей корпорации конец. Как и твоей жизни. «Столько им лет, а петушатся как дети в Сангвинэме», — подумав про себя, явила свой скользнувший упрек только в нахмуренных бровях. Хотя, нередко и рядовые отмечали, что вечная жизнь не равна уму, даже старики начинают в какой-то момент регрессировать, выбирая эмоции с чувствами, но не разум. Что стар — что млад. — Все эти штуки сильно меня ослабляют, стоит признать, — мотая висящим носком туфли, черно-белая нежить выдыхает с ноткой показного огорчения. — При таком раскладе меня кто угодно сейчас может побить, даже такой тюфяк как ты. Ой... Вырвалось. Но ты сам виноват, нечего было задирать меня, а мы могли бы подружиться. — Всё пытаешься меня задеть? — силится держать себя в руках Пятый, но скользнувшего по физиономии раздражения было никак не скрыть. Негодования под руку с азартным пылом. Будто внутри себя уже потирал руки в надежде на схватку, но закончил обращение совсем иначе, следуя приказу Второго. — Увы, не в моих правилах со связанными тягаться. Было бы слишком скучно. — А ты замечал, что маленькие собачки громче всех лают, когда хозяева держат их на коротком поводке? Но стоит отпустить, они поджимают хвост и закрывают пасть, — даже смотря на подчиненного своего названного брата снизу, казалось, он все равно был выше и сильнее морально. И сидя в темнице, он источал собой штормовое предупреждение. Как тогда, когда впервые с тобой заговорил, смотря в глазок. Он не грозил прямо, но каждая его черта пропитана несчастьем для рискнувших вторгаться к нему. Сколько бы тебе ни поясняли, что композит тех материалов, из которых созданы сдерживающие кандалы и решетки, лишает сил любого бессмертного под ноль; а тебе все равно было неуютно. А вдруг на сильнейших это не распространяется? А вдруг эта чрезмерная убеждённость даст сбой? И палка раз в год выстреливает. Это же Риг — у него стопудово найдется в арсенале еще пятьдесят карт, дабы покрыть козырную. Это даже Пятый понимает и чувствует — в чем тут подвох? Он щупает почву, он пытается по крайней мере. В силах своего владыки не сомневается, но видел то, что видел: когда Джиллес предателя бросил в импровизированную на ходу тюрьму, тот никак не сопротивлялся. Ни словами, ни действиями. — И? Это все, на что ты способен? Я крайне разочарован твоим низкопробным хамством, — выдыхая, аристократ зачесывает кофейные пряди назад, зарываясь в них пальцами. Кажется, разговор идет к завершению. И слава богу. — Ладно... Лорд в любом случае тебя убьет, когда вернется. Благодарю за увлекательную беседу. — Убьет ли? — неожиданно уточнил заключенный, заставив упыря застыть. — А ты думаешь, извинений для пощады будет достаточно? — резко выкидывает Кай Лука, оскалившись. Он взялся за прутья, плюнув на то, что соприкосновение с этой сталью может аналогично его ослабить. На долю секунды он затуманенно опустил глаза, но быстро вернул их в обращении к сидящему напротив. Он шипит сквозь ухмылку, он облизывается, предвкушая допрос, который ему непременно будет приказано пронаблюдать. А если не смотреть, то хоть бы услышать вопли. «Ты кинул всех и укрылся в кустах, как подбитая псина. Из-за тебя произошёл апокалипсис, хоть и не твоими руками. Прощение и милость — сущий пустяк в твоём отношении. Бог, возможно, и простит, но через огненное очищение. Я считал тебя сообразительнее». — Ну-ну, не глумись надо мной в последнем пути! Чего так завёлся?... Не тебя же лично бросил. Но надо же, какая ирония судьбы, — спокойный тон вампира быстро отрезвил чужой пыл. — Хм, ведь когда я познакомился с Урдом, он оружия-то в руках никогда не держал, а теперь самолично отрубит мне голову. Только это я научил его драться. Давно-давно, тебя еще на свете не было. — Что ты мне зубы заговариваешь! — срывается на смех Кай, то ли шипя, то ли прыская. Отстраняется медленно, держа на мушке своего взора нечестивого преступника. — Я помню те времена, как вы дрались. Так, в шутку. И Лорд каждый раз побеждал тебя. Слабый аргумент, но лучше, чем ничего. И Риг кивает, расслабленно опуская веки. — А ты следил, да? Так мило. Но я поддавался ему, потому что мне было приятно обрадовать «брата» вкусом победы, — довольно откидывается на спинку стула темноглазый, прислонившись подбородком к своей ладони. Ни тени лжи, выходит, он также все помнит. Также хорошо, как если бы они обсуждали события недельной давности. Восемь веков спустя. Коичи был прав, когда сам про себя заверял, что вампиры никогда не забывают своих начал. И человеческой жизни тоже. — Тошно слушать, — довершает Кай Лука, цокнув языком и уже поглядывая в сторону. Там, где бродят прочие сородичи, толпясь у спуска в подземную мастерскую секты. — Первым начал, первым скис, — окончательно резюмирует Стаффорд, разводя руками под грохот цепей и смещая вектор своего внимания к тебе. А ты уже сняла капюшон своего пальто, оттого скрыть своего лица не могла. Да и без надобности. — Кстати, ты успела рассказать об увиденных ужасах в моём логове? Как и о тех, в которых успела поучаствовать. Прародитель сморщился как от съеденного лимона, резво повернув голову к тебе через плечо. Как будто услышал что-то непозволительное, невозможное, неправильное. Возмутимое. Как будто он только что узнал, что буквально вчера ты подожгла соседский дом, а теперь заявляешь обратное, спихивая вину на другого. Кажется, подобное уже было… Твои руки в крови, но все просто не так все поняли. Объяснение в духе: «это не то, о чем ты думаешь», — это звучит также дешево, сколь и шаблонно. Судорожно обняв себя за плечи, ты качаешь головой и начинаешь вновь бросаться отрицаниями. То ли Пятого убедить пытаясь, то ли себя саму. — Ты заставил меня, — тихо процедив, ты смотришь в пол. И пальцами сильнее стискиваешь свои плечи, желая закрыться в собственный кокон, сотканный из забвения и отказов. В ответ твой бывший мучитель злорадно и триумфально гогочет, уже предвкушая акт откровений. Это напомнило ему одну историю, где в конце рассказа невольный преступник получает разом за всех и даже за то, чего не делал. А потом бедолага разочаровался в системе оценок мира, замкнулся и сделал верные выводы: жертва всегда найдет карателя. Только отказ от победы или поражения способен разорвать эту связь. Если ты не жертва, то палач не придет. Если ты не палач, то и жертвы не найдется. Обмен ролей также запустит эту песню заново, и порочный круг уже не разомкнуть. — Так, что? Пришло время тебе вернуть задолжавший ответ на мой вопрос. Помнишь? — ощущение внутри тебя такое, как будто восковую фигуру залили инеем изнутри. Это происшествие можно перекрутить как угодно, что если о подробностях узнает Глава, передумает и решит устранить? Ты застываешь в невидимом обморожении. Давай я честно отвечу на пару твоих вопросов, а ты на один мой, по-моему, прекрасные условия… — Нет, не помню. Не буду отвечать — я ничего тебе не должна. — Но ведь я на твои ответил, стало быть, я чуть честнее тебя? С твоим образом жертвы не вяжется. Так ты скажи, не пожимали ли мы руки, не условились меж собой, что ты будешь исполнять мои указы? — невинный вопрос, но собой поднимающий волну новых предубеждений к твоей персоне. — И ты мою пожала, и ты всё выполняла. Недовольная, но выполняла. «Хотя я даже никогда не угрожал тебе смертью за отказ. Скажешь, что вру?» — Паскуда... Это ложь! Это всё ложь и провокация! — вопишь с обличением, быстро крутя головой и словно стряхивая с себя жуткое осознание, отмахиваясь от всего содеянного. Это просто манипуляции, он дразнит тебя, он переворачивает факты, путает понятия. В ответ Риг тихо смеется, а ты стенаешь. И с сожалением и горечью осознаешь, что сама не веришь себе. Ведь ты тешила себя мыслью, что на твоём месте любой бы поступил так же. Но это не правда. Ты же могла отказаться, но пресловутая паника не дала времени обдумать. Если бы ты не выполняла его заданий, он бы все равно тебя не убил. Малодушие было причиной твоей сомнительной покорности. «Это был нечестный выбор — ты меня вынудил! Я была уверена, что ты избавишься от меня, а сейчас ты вырываешь всё из контекста, подставляешь меня! Сам скоро сдохнешь, и меня тащишь за собой. Ни слова тебе больше не скажу. Скорей бы тебя прикончили уже!..» Резко развернувшись и уперев взор вниз, ты успеваешь сделать только пару шагов прежде чем уткнуться в кого-то. Подняв голову, сталкиваешься, как тогда, лицом к лицу с Урдом Джиллесом. Озлобленным подобными изречениями он тебе не показался, да кто знает? А ты вся — рассыпанные стекла битой статуэтки, которые не собрать воедино. Всё та же холодная отчужденность в его лике. Неужели он все слышал? Много ли? Оказавшись в плену у секты, явно ты не перебирала журналы и философствовала. Тебя терзали, и ты отвечала тем же. Будто Риг вырвал у тебя сердце, заставил его стремительно повзрослеть, покрыл твои руки гнойными язвами и окрасил их яркой краской. Запутал в сетях лжи и перевернул привычный порядок жизни. Трудно сказать, что ты была образцом праведности — выживание в Сангвинэме оставило свой отпечаток. Плен же просто вытащил наружу мелочно-корыстную сущность той личности, которая будет обманывать сама себя и уничтожать невиновных ради собственной шкуры. И этот каверзный вопрос просто в лишний раз дал тебе повод убедиться в том, что ты нехороший человек. Не так хороша, как о себе думала. Трусливая, мелочная, острая, до тошноты изворотливая. Разумеется, позволив тебе жить, Глава Совета ожидал столкнуться с подробностями без прикрас и недоумениями тех, кто услышит подобные бичевания на твой счёт. Камни кидать не будут, но отмыться от всеобщей неприязни станет непросто. Как Фериду Батори, коего даже спустя четыре века клеймят подозрениями. Происхождением от крови отступника. Плоть от плоти Иуды. Яблочко от яблони, говорят, недалеко падает. Любого другого Урд Джиллес бы казнил, но не тебя. Твой мнимый брат — слуга ренегата; ты сама — точная копия заочно приговорённой Чио, подневольно трудящаяся на непутёвом предприятии, да и происхождение твоё висит жирным вопросом над головой. Его вердиктом развернувшейся сцены стал только усталый вздох. Мужчина презрительно одними пальцами несильно оттолкнул тебя в сторону, пройдя вперед. Как будто перешагнул валявшийся по пути мусор. Как будто ты вся в гуталине, а он не желает пачкаться. Как будто ты просто штора, которую он отогнул, чтобы пройти в зал. Кай тоже притих, обернувшись к своему покровителю. То ли смутился своего неоднозначного разговора с отверженным, то ли просто сетовал на собственную невнимательность. «Выбор есть выбор», — добивает говоривший, переводя взор к Прародителю. — «Здравствуй, Урд. Я тебя и не заметил, ты давно стоишь тут?» Второй стоял тут в течение всего разговора и с Каем, и с тобой. И нечестивый пленник его прекрасно видел издали, продолжая поддерживать диалог, никак не подавая виду о наличии наблюдающего. Очевидно, что происходящее лишь часть какого-то запасного плана, которого придерживаются заговорщики. Только никто не знал, что владеющий Советом сам был участником. Виной тому их общее преступление, связавшее первейших обращенных обетом молчания. И оно же опутало их цепкими веревками, одному сковав шею, другому — руки. Но это был один трос на обоих, каждому отмерена своя порция расплаты. Теперь, когда они вновь встретились через века, настала пора расхлебывать кашу. — Я почти забыл насколько ты несносный, — едва ли не оговорился на «противный», но удержался, хотя послевкусие этой формулировки ощущается на кончике языка. — Закругляй свой концерт, начистоту говорить будем. — А кто начал-то? — пожав плечами, Риг глядит то на Пятого, то на тебя, потом возвращает взгляд к собрату. — Зато ты все такой же безнадежный сухарь, впрочем… — опять смотрит на тебя, потом на Джиллеса. Все по кругу. Тянет уголки губ вверх, а лидер Совета уже предполагает дальнейший подтекст. Знает наперёд. — Не паясничай, — прозвучало с его уст как угроза, но тот не остановится в своем желании поддеть с виду бездушного упыря. Так часто бывает, что самые внешне бесцветные в омуте своем таят огромный океан ярко-синих вод, где водится рыба с горящей золотом чешуей. Риг не может ошибиться, не так ли? Он также хорошо знает своего былого товарища, как стоящий напротив — его самого. Они как зеркала друг другу, видят все насквозь. — Оу, да-а-а: а ты заметил, что у них даже поведение точь-в-точь? — гадать не приходится кого создатель секты имеет ввиду. Тебя. И ты вспыхиваешь как спичка. «Хватит, заткнись!» — загораешься ты, ощущая, как к горлу катит ком. Будь человеком, краснела бы как рак. Всплескиваешь руками, бьешь ладонью себе в грудь, сжимаешь шероховатую ткань пальто. — «Замолчи! Перестань меня, наконец, с ней сравнивать! Мы разные, разные! Она померла сто лет в обед, так что я отношения к ней не имею. Вышли мы с ней лицом, и что? Ничерта мы не похожи — ты просто помешался на своем желании подгадить... Ему», — бегло кивнула в сторону предводителя упырей, продолжив свою браваду. — «И поэтому видишь то, что хочешь видеть! Коичи тоже этим страдал, вы оба выдумали себе эту чепуху, а теперь ты убеждаешь в этом безумии меня и всех остальных!» Риг заходится смехом почти таким же, когда ты упомянула его создание, предположив их сговор. Да так, что проводит по своему лицу ладонью, успокаиваясь. Кай и ты смотрите с недоумением, а Урд притих в своей привычной безучастности. В любой путанице есть лицо, которое все знает, в крайнем случае — догадывается, но полученные знания никак не использует. Понятой, которого чьи-то провинности не касаются. — Что смешного? — хмуришься ты, скрещивая руки на груди. Чутье пинает тебя в колено и заявляет, что ты зря начинаешь копаться в этом. Что новые потрясения тебя добьют, даже если тебе кажется, что ты готова к ним. «Уходи сейчас, пока не поздно. Беги без оглядки, закрой себе уши, так ли нужна тебе правда? Что будешь делать с ней, если она тебя сломает окончательно?» — с надрывом в голосе говорит оно, хватая тебя за шею. Оно душит и доламывает, требуя оборвать разговор. — Смешно то, что ты это говоришь даже не зная как тебя создали, точнее, из чего… Из кого, — добавляя, Стаффорд с каждым вылетевшим словом толкает тебя все ближе к краю пропасти. Стоячие темные реки усиливали темноту своей бездны. Его глаза мрачнели, пока рот в издевке кривился, выливая худшую догадку из всех. — По-твоему, я тебе от нечего делать лекции читал про геномы? Ты даже не догадывалась, да? А мой первый при знакомстве вопрос про клонирование помнишь? Дело в том, что ответ на тайну твоего происхождения был озвучен с самого начала. А ты знала, что можно создать клон, используя лишь клеточное ядро и мембрану носителя? Он говорил что-то еще, а ты недвижно стояла будто сама себя хоронила. Казалось, у тебя и дыхание остановилось. Все как тогда, когда Крул рассказала о Коичи. Только реагируешь менее остро. Руки непроизвольно елозят по лицу, ногти царапали кожу и зарывались в волосах, из-за чего заколка ослабла и выпала. Она со звоном ударилась о камни под ногами, и тебе чудится, что это вся твоя натура также схлопнулась и разбилась об асфальт. Как жертва падения с высотки вниз. Много крови и никаких положительных прогнозов. Весенний ветер шепчет холоднее стужи. Сегодняшний март хуже зимы, уж лучше бы январь повторился трижды. Твоя жизнь это огромный заброшенный сад с кучей статуй, покрытых пáтиной. И сколько бы ты ни пыталась их разгадать, каждый раз оказывалось, что они вовсе не из камня, они — миражи и подделки. И тот забытый богом луг зарос искривленными корнями, которые никогда не дадут побегов. Путь в никуда был вычерчен на твоих костях изначально. В груди у тебя лед, который не знал жалости. И судьба, заставившая идти сквозь болото грязи, над тобой потешается из раза в раз, а ныне огорошила: вся твоя жизнь — пародия. Ты репродукция, копия, жалкий плагиат. Ты оказалась искусственной. Мнишь себя сильнее стали, а на деле пластиковый прибор. Есть ли на свете хоть что-то настоящее? Выходит, и реакции твои предсказуемы? И мысли твои, и твой характер с твоими решениями — это все принадлежит другому. За рубежом потасканной калитки звучит чутье, говорящее отныне посторонним и незнакомым тебе голосом: «Тебя же просили не лезть, довольна? Ты оказалась просто реконструкцией. Самозванцем чужой личины, укравшая сторонний набор генов. Если посудить, у тебя даже сердце фальшивое, не твое оно». Как в страшной сказке, рассказанной ненастоящим братом. О парне, который на всю жизнь запомнил одного бедного одноклассника, над которым издевался вместе с друзьями. Спустя десять лет на встрече выпускников он задает вопрос: как сложилась судьба этого бедолаги? На героя посмотрели со смесью ужаса, сочувствия и недопонимания. «Так ведь… Этим затравленным мальчишкой был ты. Пока тебя случайно не избили до потери памяти». — Достаточно, не дави разом, — строго прерывает Урд, и в нем ты тоже не слышишь ни крупицы изумления. Он догадывался, не так ли? Или он знал. Он не смотрит на тебя, но вибрация твоего падения весьма ощутима. Его руки убраны за спину, одна другую обхватила. Кожей чуешь, что Второй тебя немного жалеет, но утешать не планирует. А тебе и не нужно, ведь чужая снисходительность не более, чем признак твоего унизительного поражения. — О, конечно, — Риг неторопливо поднимается со стула и хлопает в ладоши. Один громкий хлопок как звон молота. — Я знал, что ты примешь мой примирительный подарок. Знаешь, что меня больше всего смешит? Генный код не побороть. Всё, что с ней было — повторится. Да, Урд? Между прочим, настоящая Чио всегда была в шаговой доступности. В кабинете «209». Сходи, посмотри. Вокруг слышались чьи-то изможденные стоны… Они умоляли ни в коем случае не забирать их в комнату с номером «209». Судорожно выдохнув и стиснув зубы, ты бросаешься без каких-либо ремарок и пояснений в сторону входа в подземелье. Ходячие стражи на твоём пути уступали, переглядываясь. Твои слезы застывали по краям глаз, просачиваясь друг за другом. Обещала же когда-то себе, что теперь уже хуже не станет. А жизнь умела давить больнее, стискивая тебя под прессом страшных истин в едком запахе тысячи ядовитых олеандров. Кай собрался тебя остановить, но прямой взор руководителя быстро смерил пыл. Его не отпускают, не гонят, хотя предчувствие того, что дальнейший разговор не для его ушей, подкралось к Пятому так ехидно и незаметно, он и не понял сразу. «Пусть идет», — рубанул про себя Второй, повернувшись к великому махинатору. Он ничего не сказал, но в его виде все же скользнуло одно поверхностное чувство, и имя ему — сочувствие. Пробралось тонкой чешуей, растворяясь в частицах пыли. — «Так или иначе, все наши потери делают нас теми, кто мы есть». — Ты резко всё вывалил, чтобы спровадить её? — лихо отмечает вурдалак, ближе подходя к прутьям воздвигнутой на скорую руку тюрьмы. В свою очередь сектант косится полуприкрытыми глазами, которые в лучах солнца играют бликами черного опала. — Да. Есть еще вопросы? — убирает за спину руки мужчина, обращая все акценты к Главе. Длинная цепь лежит у ног заложника, она не стесняет и не ограничивает его движений. Пятый же смотрит молча, увлеченно. Слушает, не верит ушам, но себя не проявляет. Он бы пошел за Вторым куда угодно, ибо служение его было из почтения без угроз и поиска выгоды. В конце концов, ведь это Урд Джиллес помог ему освоиться среди сородичей и смерить прорастающий пыл сокрушений из-за потерянных смыслов бытия. Навёл, направил. С тех пор Кай больше не задавался вопросом: «зачем мне существовать?» — Как ты позволил ей сбежать? Надо же, из всей вереницы дилемм, он затронул самую незначительную. Это выглядит как разминка перед основой. Верхняя нота композиции без сердцевины. Брови мужчины в костюме озадаченно приподнялись, но скоро маска лукавой учтивости вернулась на своё место. — Молодые подчиненные порой таки-ие растяпы, правда? Здесь каждому выдается два шприца: один с адреналином на случай нападения вампира, чтобы вколоть себе и оторваться от погони, другой — с ядом, умертвляющим нежить, — неспешно прокладывает маршрут Стаффорд, вальяжно поднимая руку и разжимая палец сперва указательный, потом средний. Сам оказывается буквально в шаге от ворот запертой секции. — Всякое случается, я старался обезопасить служивших. Только тот сотрудник, давший ей отпор, забыл проверить содержимое. Оба его шприца были наполнены допингом. Полуминутное молчание в раздумьях, после которого звучит ответ к прошедшей ранее передряге в стенах холла подземных ходов. «Таким же допингом, который Ферид вколол Микаэле под видом яда?» — собирает пазл Глава Совета, ловя утвердительный кивок пленного. — «Вопрос лишь в том, откуда он его взял». Владелец лабораторий шумно выдыхает, опуская веки. Успокаивает бурю вспыхнувшей досады, перебирает плетение нитей, нащупывая ту, которая бы стала верной и точной. Разгадать игры Ферида Батори кажется столь же сложным и нереальным, как пройти его собственные лабиринты. Но теперь, когда состоялась встреча с братом по крови, когда стало очевидно, что без помощи Риг уже не вывозит вмешательства извне, становилось отчасти проще смотреть вперед и раскатывать новую карту поверх прежней. Впервые ренегат глядит на владыку с завуалированной надеждой. И словно хочет протянуть ему ладонь, дабы сказать: «пора зарыть топор войны». Тем более, что вражда эта была условной. Конечно, темноглазый предполагает, что бывший союзник может отвернуться от него, ведомый своей затаившейся обидой. И если это так, то сейчас самое время для расплаты. Решай, Урд. Решай же. Но тишина разрывается приглушённым воем из подземелья. Твой крик отчаяния, потери, безмерной боли и стенания. Как обнаружить что-то очень дорогое разбитым, как осознать лишь теперь некий факт уродства, потери, смерти после долгих дней упорного отрицания. Оба вурдалака оборачиваются к источнику шума — к тому спуску вниз, — один косится на другого с обоюдным подозрением. Бывший Прародитель ждет удара, касаясь пальцами прутьев и не ощущая никакого упадка сил. Эти цепи и этот металл были самыми обычными, они изначально его никак не сдерживали… Именно это и заметил чуть раньше Кай Лука, потому на секунду запнулся. «Прежде, чем ты спустишься, открой мне эту клетку. Конечно, ты знаешь, что я и сам могу вырваться, но так будет честнее… Как ты понял, нам уже пора объединить наши усилия, мой план почти завершен».