Изгиб

Когда Второй Прародитель прошел внутрь той палаты с распахнутой дверью, кем-то явно выбитой со всего маху, то застал картину удручающую. Пропитанную формалином, хлором и чьей-то бесконечной болью. Перевернутые столы с кучей разбросанных бумаг и перебитых мензурок с колбами, осколки которых сиротливо рассыпаны как жемчужины разорванных украшений. Ты упираешься ладонями в стекло огромного резервуара, напоминающего большую капсулу. И на поверхности ее осталась трещина удара от твоего кулака. Видимо, в своих бешеных порывах ты перевернула тут всё вверх дном, в довершении желая еще разбить тот сосуд, только он оказался не по зубам даже бессмертным. Оставалось лишь смотреть, не веря происходящему. Так не хотелось признать озвученные монстром факты, но все так трагично сходилось… В той жидкости безвольно зависло полуразложившееся тело с зияющей меж ребер дырой и сгнившей темнотой вместо глаз. Сладковатый запах тлена витает в пространстве слабым намеком. Настоящая Чио законсервирована тут уже половину века — больше. Вместе с другими подопытными в соседних исполинских сосудах, заполненных раствором, пресекающим естественный процесс распада. Комната, где из одних тел создавались новые. Попадающие сюда больше не выходили. Ощущение застывшего в твоем горле крика от нескончаемого кошмарного сна. А перед глазами сплошная фантасмагория из сотен вспышек и темных провалов. Слишком долго подавляла все свои слова и чувства, убирая на дальнюю полку, а теперь подобное замалчивание играет против тебя. Теперь ты попала под камнепад своих же переживаний, томящихся под солнцем, способным топить вечные льды. Гнев всегда найдет свой выход. Сколько ни прячь переживания на полке, ни отодвигай их дальше и дальше, но когда-нибудь подставка просто рухнет от очередной ноши. Вурдалак неспешно ступает вперед и встаёт позади тебя на расстоянии пары метров, скрестив руки на груди. Сначала оглядывает мертвую плоть в водном растворе взором твёрже скал, не выражающим волнений. Зная Рига, можно было предугадать такой занос. Поэтому увиденное откликается лишь бюрократическим тоном: «ясно, в принципе, от тебя ожидаемо». Видавшего виды впечатлить уже трудно, да и Джиллес всю жизнь был таким: сжатая пружина, которая никогда не расправляется. Не живой и не мертвый. Только он успевает в этом повисшем молчании перевести взор к твоей спине, как ты резко обернулась с накопленными в уголках глаз горячими слезами несправедливости, коварной ярости и досады на свою горькую долю. Руки твои предательски потрясывало, и сама ты ртом глотаешь воздух, дыша судорожно и нервно. Это твой надрыв, твой предел. Будто ты сдерживаешься, а потом всё же выкладываешь то, что так долго варилось в котле. «Ненавижу...» — сначала робкая мысль, а потом дикий мозговой шторм из брани, огня и неиссякаемого гнева. — «Ненавижу всех вас! Для вас это так! Пустяк, просто сведение счётов, а жертвы реальные — и невинные люди страдают по-настоящему. Все ваши махинации ломали мне жизнь, как оказалось, ещё с рождения: вы хоть и ставите себя выше смертных, а ваша бездумная жестокость намного хуже людской. И что ты смотришь на меня так, как будто жалеешь? Тебе нечего сказать. Признай, что тебе плевать на всё, а мне твоя притворная милость не нужна!» — Ничего бы не случилось, если бы ты не оставил её, — выплёвываешь, впервые смотря на Главу так, как никогда до того не смела. Высоко задрав голову и сведя темные брови. С обличительным упрёком и возникшим от отчаяния бесстрашием. — Риг правильно говорил, что ты меня с ней спутаешь. Теперь-то ясно почему. Я копия с ксерокса! Ко-пи-я. Из-за ваших дрязг у меня не жизнь, а сраный аттракцион! — твоя рука вытягивается, палец указывает на плавающий в формалине субъект с твоим именем и твоим бытием. Точнее, ты с ее обликом и начинкой. Твой голос перешёл в крик, пока мужчина неторопливо сокращал дистанцию. — Но всё это, один хрен, началось не с Рига, а с тебя! Почему ты всё это допустил, разве ты не мог как-то вмешаться? Ты сам позволил ему это безумие, — в говоре послышался спазм, слова выливались безграничным потоком, но произносить их становилось только сложнее. Но это нужно было сказать, иначе невысказанные томления растерзают тебя до костей. — Риг сказал, что ты болт положил на её пропажу, а потом и приговор ей какой-то вынес! Ты не захотел разобраться, потому что тебе всё по боку! Поэтому получилось то, что получилось… Ну, раз её нет, можно оторваться и на мне, да? Я ваш козёл отпущения!... — все потоки брани оборвались не сильной, но охлаждающий всякий пыл пощёчиной. Предупреждение, но не угроза. В очах его читается лишь проскочившее вблизи раздражение. Речи в духе «возьми себя в руки», — это не тормозной рычаг. Сильная истерика укрощается лишь так, как сделал он. Конечно, тебе пришлось несладко, ты коллосально-нравственно страдаешь. И конечно, он дал возможность высказаться, хотя мог всё проигнорировать и уйти — он часто так делал, когда собеседник бывал на эмоциях, потому что не выносил срывов на пустом месте. Но твои обвинения о ситуации, в которой ты никак не осведомлена, всё таки полоснули его выдержку. Ему плевать, какое ты сложила мнение, но слушать откровенную чушь он тоже не намерен. И в то же время ему немного жаль. Ведь такой яркий эффект говорит об одном — у твоих переживаний не было слушателя, нет поддержки, нет возможности выплеснуть свою боль. Для семнадцатилетней девчонки, еще не освоившей искусство самообладания, это подобно пытке. Какого в столь нежном возрасте чувствовать себя одной во всём мире и счесть, будто каждый в нём — твой враг или, в лучшем случае, просто недоброжелатель? И удар по щеке отчего-то чудится тебе больнее всех опытов, которые проводил над тобой владелец секты Хакуя. Сначала ты смотришь с выпученными глазами и приоткрытым ртом, а потом отворачиваешься, поджимая трясущиеся губы. Всё как в Сангвинэме, где за длинный язык платишь тумаками и ссадинами. Там-то приноровилась его иногда держать за зубами, только сейчас себя унять не можешь. Никто не ценит и не любит правды — за неё лишь нагоняй выдают. Ты намеревалась убежать, но не от страха за жизнь, а желая спрятать слезы оскорбленного укола в самую глубь, как происходит негаданное. Невозможное. Немыслимое. Старший вампир топорно перехватывает твоё запястье и дёргает назад, отчего ты безвольно падаешь носом ему в плечо. Сначала решила, что всё просто неловкая случайность, что он хотел выдать еще пару оплеух или вышвырнуть вон в темноту коридора, только неведомые силы инерции распорядились иначе; ты скулишь, упираешься руками и норовишь отстраниться. Тяжелый запах соснового малахита с перцем и кипарисом. Горечь, крывшая замороженную глыбу. Сожаление — это самое тяжкое и сильное чувство, мощнее злобы. Когда его ладонь опустилась тебе на макушку, то стало предельно ясно, что он утешает. Тот, кто должен рубить, станет целителем. «Вот всё уже повторяется. Та Чио тоже много чего замалчивала и держала в себе, держась скромно и тихо выполняя своë ремесло. И всё до тех пор, пока не вывалила мне при первой встрече в тени все свои накопленные за жизнь обиды... На серую кожу и больные десны из-за свинца в белилах, на безжалостную хозяйку, на вечно растущий долг, на конкуренцию, на завершение своего «золотого века». И ты сейчас как бьющая крыльями птица, которая не может зацепиться когтями за гладкий изгиб. Раз уж пошла такая пляска, то лучше прояснить всё самому, чем тебе опять слушать всякую ахинею. Не объясню ведь — будешь волком коситься, натворишь глупостей». Вурдалака посещает внезапная мысль: а ведь сейчас самый удачный момент выпить твою кровь до дна. Осушить и закончить всю эту уродливую поэму, пока ты греешься в лучах его сдержанной, но все же поддержки. Такая спокойная была бы кончина, гуманная и цивильная. Как во сне. Тебе чудится еле осязаемое дыхание на своей шее от упыря, который не может определиться: убить или пощадить. Ждешь укуса, чувствуешь, что он слегка наклонился. Осторожно и почти незаметно, едва ли его ладонь успевала скомкать твои локоны на затылке, чтобы не оставить шанса на бегство. Ты опускаешь веки, думая о том, что платишь за выпаленную вслух правду. И вешаешь на него ярлык зверя, не способного простить удара по несокрушимой иллюзии праведника. «Что будет, если я спущу курок? Хм, ничего? Ты случайный свидетель, не более того. Это происходило тысячи лет, это будет и после. Если я оставлю тебя в живых, ты будешь всегда искать во мне заступника. Обожжëшься сильнее, чем она. И возраст твой дико неудобный — слишком ранимый, слишком впечатлительный». Он знает, что подпускает тебя предельно близко, и это будет страшным мучением для тебя впоследствии. Потом, когда тепло вдруг обернется стужей. Если бы он испил всю кровь, завершив тем самым твою жизнь, это было бы правильным выбором для всех. Замерев, ждешь участи. Но когда ты ощутила краем своего уха, что он отстраняется, пересмотрев свое намерение… Это добило. И словно вселило веру в то, что не весь мир такой поганый и дрянной. И не каждое существо в нем стремится навредить тебе. Хоть кто-то один тобой не разменивается, не винит, не судит, не мучает. Неожиданное прощение иногда бывает больнее всякой пытки. Если Урд и был для всех суровым созерцателем, смотрящим на мир вороном с высоты дуба на скалах, то теперь ты на личном опыте убеждалась, что вся эта апатичность просто скрывала собой простое и настоящее умение сопереживать. Умение слушать без пустых осуждений. Твои рыдания вначале походят на асфиксию и заикания, потому что ты против воли продолжаешь себя сдерживать, боясь упрека или издевки. Шмыгаешь носом, чуть ни задыхаешься, скулишь. — Никто ее не бросал, — тихо поясняет мужчина, смотря прямо на замерший в растворах труп. Его пальцы еле ощутимо перебирают твои пряди в своей глубокой задумчивости. — И приговора не было. Риг ловко морочил тебе голову своими догадками, не зная фактов. Правда в том, что она сама изъявила намерение остаться здесь. О её смерти я знал, но не о клонировании. «Потому что её гибель была ею же спланирована. Самоубийцы часто и порой неосознанно оповещают о своих замыслах, надеясь, что их спасут». Только он не спас. И твой скулеж обратился плачем навзрыд. Протяжным таким, грузным и тяжелым. — Ты поэтому… поэтому меня. Пощадил, да? Из жалости? — каждый предлог дается с трудом сквозь удушение слезами и больными спазмами в глотке. Руки у тебя безвольно опущены, а лоб так и упирается в крепкое плечо. — Не твоя вина, а наш урок. На будущее, — кратко пояснил, но сколько ценности и учтивости сокрыто за этой формулировкой. На будущее… В этом прозвучало слишком много смысла, слишком много надежды. Не льет бальзам на раны, но говорит так правильно и тонко, будто сам знает, что было бы легче принять твоему воспаленному разуму. Громко всхлипнув, закрываешь мокрые глаза. Его ладонь так и покоится у тебя на голове, прислоняя плотнее, чтобы даже ему твой плач сильно не резал слуха. В этом всём нет никаких чувств, кроме вежливых соболезнований к добыче чужих прихотей. Урд заранее определяет те последствия, с которыми столкнется из-за своего акта помощи, но уверен, что их можно будет как-то уладить. Позже, потом, когда-нибудь, в идеале — никогда. Загладить свою вину перед прошлым — вот, чего Коичи хотел. Риг в свою очередь просто нашел лишний повод поглумиться. А что до Второго? А он как всегда: молча принимает последствия. Призрак поддельного брата уходит в море, как будто дальнейшую роль помощи отдает в руки Прародителя. А тебе вдруг явилось резкое и ясное осознание — ты поняла реальные мотивы своего исчезнувшего опекуна. — Я устала. Какое ещё будущее? Нужно ли оно мне? Это все новости или еще что-то будет? — птица в клетке бьется, не в силах вырваться. Твои руки боязливо держались за ткань его плаща, обхватывая его без ответа. Как обнимать незнакомца, исповедуясь ему от чистого сердца. — У меня ничего нет и не было с самого начала. И сама я — это не совсем я... — Я знаю, — ровно и спокойно произносит голос над ухом. Его немногословность расценивалась тобой как призыв продолжить свои изречения. Он как родитель, слушающий бестолковые жалобы ребенка со школы, который сетует на жестокий класс и нечестных преподавателей. Руки твои смыкаются чуть сильнее, чуть смелее, приобнимая его. Ладонями неуверенно держишься за его спину, коснувшись выпирающих даже сквозь одежду лопаток: если обращение не излечивает телесных шрамов, то ясно одно — Второй, будучи смертным, нередко голодал. Он тебя не гнал, по рукам не бил. Если бы он оказался против подобного сплочения, то мог просто оттолкнуть. Однако он не отпрянул, не уклонился. Он позволяет тебя выплакаться. А в этом дозволении больше человечности, чем за твои последние четыре года. Последние твои объятия были с одноклассницами в день конца света. Это было очень давно, почти что в прошлой жизни. — Лучше бы меня не было. И её бы тоже лучше бы никогда не существовало, — бросаешь вопреки разуму, и ты не можешь до конца быть уверенной тому, что почувствовала как Джиллес обрывисто кивнул. «Опрометчивая мысль. В сердцах и не такое можно выпалить. Если бы жить не хотела, не сбегала бы из заточения, не прибежала бы к Сангвинэму, не молила бы пощады. Не будь ты столь упёртой и прямолинейной тогда, наверное, и я бы изначального намерения о твоей казни не изменил». — Я понимаю, — вторил тот, не понаслышке осознавая твои стенания. — Ты не подумай… Я никогда раньше так не ревела. Прости меня, что я… ну, наехала на тебя. Просто Риг говорил… — Если его болтовню принимать за чистую монету, то немудрено рассудком тронуться, — сухо бросает тот, отстраняя тебя от себя за плечи. Разительная перемена от трогательного трепета до морозной росы. — Прощаю. Тебе легче? Успокоилась? Смущенно киваешь, не поднимая глаз. После сокрушительных переломов испытывать томительное стеснение совершенно нормально. Любые крепкие объятия когда-то должны разомкнуться. Щепотка доброты помогла тебе остыть. Шмыгая носом, небрежно вытираешь остатки слез ладонью, размазывая по лицу влагу соли. Аристократ неожиданно обхватывает облаченными в перчатки руками тебя за виски, заставляет смотреть на себя прямо. В его багряные глаза, переливающиеся усталостью свинца. И в них блеснула смесь извинения и требования. «Мало», — резюмирует вслух тебе в лицо бессмертный князь. — «Тебе необходимо ещё немного успокоиться». И в следующую секунду он сворачивает тебе шею с глухим хрустом. Щ-щелк. Ещё раз. В очах у тебя темнеет, не успела даже осознать произошедшее перед забвением. И ты падаешь без чувств перед ним, погруженная в небытие. Грохот падения отразился эхом, Второй смотрит на бездушное тело с осадком тоскливой вялости. Его взор на секунду отмечает перстень на твоем пальце. Его перстень, подаренный новообращенной два века назад. «Упокоиться», — поправляет прислонившийся к дверному косяку Риг, ранее выпущенный из тюрьмы самим «братом». Держит руки скрещенными на груди, смотрит с непониманием и хитростью в глазах, перекрытых черными линзами, которые, по всей видимости, никогда уже не снимет. — Чего ты её щадишь, Урд? Клянусь, твоя милость порой хуже смерти. Еще меня кличут жестоким. И ему трудно объяснить эти заигрывания, когда кого-то сначала отпихиваешь, потом утешаешь, а после сворачиваешь шею. Не убивая, но оставляя новую яму меж взаимным доверием. Что за избегающая позиция? Помогу, но не приближайся. Кажется, Джиллес ведь не был в восторге от этой истории. И казалось, что ты ему сперва даже была противна, что он тебя по своим иррациональным причинам презирал. Но к чему тогда подобная щедрость? Впрочем, владелец секты особо не удивляется, ведь помнил брата до обращения весьма терпимым и даже... миролюбивым, что ли? Врожденного добродушия не смыть временем, хотя за столько веков эти черты утратили былой контраст. — Тащишь скелет из собственного шкафа? — переводит тему Глава, ознаменовав в лице союзника сначала недоумение, а после — досадное осознание. Хозяин секты негодующе прыскает, потирая переносицу. Бывший Прародитель всячески старался в лишний раз не затрагивать в своих упоминаниях и даже памяти обращённого им. А теперь, когда дело приняло столь негативный и фееричный кувырок, придется сопоставлять теории с фактами. Тот, кого стремился забыть, напомнил о себе сам. Словацкая колыбельная вопреки всему звучала из уст Стаффорда даже спустя четыре столетия, хотя никто из двоих не помнил о том, где и когда впервые ее услышал. Она стала почти как преследующим проклятием, постоянно ковыряющим незавершенный когда-то разговор. Обещание, которое было нарушено. В конце концов, Ферид давал слово, что никогда не попрёт против своего благодетеля. 1662. Их последний разговор с Седьмым мужчина помнил без особой чёткости, но в общей сути. Тогда у Ферида Батори никакого ранга еще не было, о нём и Совет даже не догадывался. Однажды его верный раб подкрался сзади, опустив окровавленные руки расположившемуся за столом упырю на плечи, пачкая чужую рубаху разводами.  Уже тогда за столько лет совместного труда покровитель позволял много вольностей своему взбалмошному чаду. Однако нелепое признание стало точкой невозврата, началом конца. Эту увлеченность можно обратить себе в пользу, но она же может стать мешающим бременем. Риг соврет, если скажет, что не рассматривал вариант использовать эти чувства для более высокой продуктивности в осуществлении своих планов. От Батори пахнет мертвой кровью, которая не принадлежит человеческому роду. Он, стало быть, в очередной раз мнит себя порядочным старожилом, освобождающим своего наставника от устранения потенциальных беглецов.  — Ты опять избавился от моих слуг, Ферид? Тебе неймется?  — Они были недостойны твоего обращения. «А себя, как вижу, ты счёл достойнейшим из всех?» — внутренне усмехается тот. Это уже проблема. Бывший Прародитель не сразу понял происходящее, а когда заметил неладное, то тревожные звоночки уже не просто невинно звякали вдали, а отбивали настоящий набат. Земля вокруг была усеяна перекопанными ямами, некоторые из которых не были до конца зарыты и явили собой останки мертвых тел, в которых исследователь узнавал своих недавних пажей.  Сначала Риг не придал этому значения, даже принял чрезмерное рвение белокурого дворянина с каким-то насмешливым лукавством. Торжеством глумящегося пересмешника.  Но когда смертей становилось так много, что трупы было негде прятать, а запах крови и разложения въедался в глаза, стало невозможно игнорировать ситуацию, выходящую за рамки его учёта. Ферид был как преданный пес, который рвал домашний скот, каждый раз избегая наказания, а получаемые лакомства от содержателя воспринимал за карт-бланш.  — Они все как саранча, Риг! Потенциальные предатели, порочащие твое имя. Тебе незачем держать рядом такие убожества.   — Вижу, ты стал чересчур самостоятельным, не так ли? Что же, каждому из нас порой попадается сумасброд, который с завидным упрямством толкует как для тебя лучше. Сидящий за столом Риг ощущает как его сотворённый монстр наклоняется ниже. В том есть какая-то неуверенность, однако белый бес не останавливался. И все закончилось, когда клыки Ферида разочарованно клацнули в нескольких сантиметрах от светлой кожи его настоятеля. Создатель больше не позволит ему принять этот дурман.  Этот умалишенный, сбежавший из замка мещанин вознамерился сам цапнуть за шею, совсем из ума выжил! Это не прямой вызов, но переходит без того расширенные границы.  Он поднимается со стула и перехватывает чужую кисть, выворачивает так, чтобы всего перекрутило. Упав на колени, Ферид по-прежнему смотрел на него как на божество. Риг — это взор немилосердной иконы с лицом одухотворенной безжалостности, с бровями чаще хитро нахмуренными, со светлыми волосами мышиного оттенка, с тонкими и горькими устами, умеющими бить по самым слабым местам. «Ты не отказывал мне в чувствах, ты не высказал прямого непринятия. Наверное, тебе нужно время для размышлений?» — не может угомониться в уме Батори, как будто перебирая тонны тетрадей, посвящённых стихов. Рвал все сценарии, все свои поэмы на части в кровавые клочья, ожидая какого-то знака предварительного согласия. — «Я все понимаю. Должно быть, у тебя очень много дел, может, ты просто уже разучился чувствовать, но хотел бы… Это ничего, я возьму самую сложную работу на себя, чтобы тебе стало легче». Однажды ренегат Совета понял, что Ферид Батори из того сорта фигур, что убивая за объект своего обожания, когда-нибудь захотят отсечь голову своей безответной любви в случае паса. Не то чтобы это пугало его, но ранее с такой одержимостью древний вурдалак никогда не сталкивался. Даже его гонка за Первым не настолько больна. «Умри, если меня не любишь», — вот, что читалось в распахнутых алым глазах альбиноса. Риг смыкает ладони на его шее, а тот даже угрозу принимает с кротким благоговением.  — Что-что ты сделал, Ферид?  — Я их съел, — плотоядно облизывается клыкастое чудовище с ангельской оболочкой. — И хорошо, что ты этого не заметил. Значит, не нужны они тебе. Ведь я стóю их всех!  Да, Риг настолько увлекся новым опытом, что совсем утратил контроль над развернувшемся аппетитом больного слуги. Так он окончательно и бесповоротно осознаёт, что это всё продолжаться так больше не может. Не паранойя вела руки Ферида, но пресловутая ревность к тем, кого обращал его «отец». Вдруг кто-то станет любимчиком? Потеснит его с места правой руки. «Так-так, события перестают быть томными... Воистину я обратил настоящую белую ворону. Скучающий умник, убежавший от власти своего рода, оказался носителем психоза, нашедшего во мне свою главную заморочку. С такими недугами от тебя мало пользы. Твой нестабильный рассудок слишком неуловим». Стаффорд сам не может ответить себе, почему решил просто уйти, а не избавиться от такой занозы? Причин может быть несколько, возможно, они перемешались все вместе. Тут и объективное понимание собственной причастности, и вера в то, что Совет примет и перевоспитает своевольного агнца. Или брат по крови ликвидирует, как только Ферид упомянет о том, кто его обратил.  Он отбрасывает Батори в сторону как нашкодившего кота за шкирку. А потом обращается к нему тоном мягким и ласковым: «Любишь меня, говоришь? Раз это не пустые слова, так заслужи моего ответа и выполни одно поручение… И тогда, когда явишься сюда, мы с тобой потолкуем об этом термине». Но это была ложь.  И никакой встречи больше не было. Риг как грабитель собственной лачуги, без лишних отметок накрывает плечи серой мантией, забирает скромные пожитки в тряпице и линяет в сторону Востока. Следы ушедшего раба со вчерашнего дня занесены снегом, так что погони не будет. После бывшего Прародителя остаются уже не имевшие ценности тетради с собственными записями, останки неудачных вскрытий. Огромная книга со всеми его трудами — её впоследствии вернувшийся граф разрывал и сжигал с особым бешенством. Из того, что оставил при себе потом Ферид был лишь кулон на серебристой цепочке с полупрозрачным камнем холодного мерцания.  Риг сам как-то упомянул местные трактовки. О том, что лунный камень — это символ одиночества*.

***

— Есть такое, — пожав плечами, Стаффорд проходит в кабинет. — Но согласись, лучше поучиться на моей ошибке, чем на своих излюбленных граблях. Знаешь, в чем наша разница с тобой, дорогой брат? Я не увлекаюсь фальшивой гуманностью, — он доходит до терминала с кучей кнопок и висящей рядом инструкцией с планом действий. Только не читает, не смотрит, ибо знает всё наизусть. Он стоит спиной к собрату и опускает пальцы к переключателю сбоку. — Я стараюсь убить сразу, если нет шансов. А ты продлеваешь больным мучения. Щелк. Выключив распределитель, мужчина наблюдал, как свет в резервуарах погас. Подача и фильтрация жидкостей закончилась. Верно, пора было достать мертвецов и позволить им, наконец, исчезнуть из этого измерения. Все равно бóльшая часть проделанных опытов уже не повторится вновь, как бы брюнету ни было по-своему тяжко это принять. Он так привык к этой обстановке, что перемены уже переставали бурлить кровь в жилах. — Поэтому от населения осталось только семь процентов? — строго констатирует Прародитель, пряча руки в карманах плаща и косясь на говорившего с очевидным иском, призывающим к ответу на суде. И будто хочет сказать: хоть и были в сговоре, но пояснили ведь четко, что цивилизации жить не мешаем. — Ой, только не смей выгуливать сейчас своё белое пальто, — не оборачиваясь, Риг слегка запрокидывает голову и закатывает глаза. — Невозможно уследить за каждой обделенной жизнью шавкой, которая рискнула бы так насолить мне. Кому как ни тебе это знать. — При грамотных шпионах любая власть осведомлена о грядущих восстаниях, — прерывает тот, наступая вперед. У него лицо было как у хищной птицы, но под этой личиной сокрыто сожаление и извинение перед всем миром за то, что не получилось пресечь случившееся. — Но ты вряд ли пытался. — Пытался что? — Предотвратить. Многозначительная полуулыбка Рига прояснила больше, чем ожидал Второй. Их разговор искрит неприязнью на границе, переступив за которую двое сильнейших сцепились бы кулаками. Прямо как в тот октябрьский вечер в империи, которую зачеркнула история через два века. — Хм… Ладно, твоя правда, — решив дальше не спорить, вурдалак разворачивается, прислоняет пальцы к своему подбородку в деланных раздумьях. — Позволь узнать, что это у тебя за выкрутасы такие? Я про Ферида. Уж с кем-кем, но чтобы ты связался с ним — уму непостижимо! Я больше ставил на двойной шпионаж Крул, — недолгая заминка, переросшая в тихое шипение кобры. — Но ты и сейчас ему улизнуть позволил… Ты мстишь мне? — Единственный раз, когда я убил по твоей просьбе, привел к этому, — Джиллес красноречиво окидывает взором широкую панораму пространства вокруг. В его интонации сквозит презрительный укор, не отрицающий долю подтверждения в брошенном вопрошании хозяина лаборатории. — Ферид был приманкой. Без его махинаций не была бы прижата к стене Крул, а ты не вышел бы из тени. — О, а ты соскучился? — приподняв темные брови, Риг щелкает другими кнопками, отчего насос загудел, принявшись выкачивать формалин из резервуаров. — И захотел устроить мне сюрприз. Но я бы не стал больше прятаться, если бы узнал о твоём прибытии. — Разумеется. Не стал бы, — с еле слышимой ухмылкой отмечает Глава. Он даже не пытается скрыть своего очевидного недоверия, ведь в каждой фразе давнего товарища таится скрытый отсек. Оба знают, что бывший Прародитель врёт. Его подцепили, его поймали по горячим следам, и ныне он делал вид, что планировал сдаться сам. Их сговор едва не рухнул, как будто он позабылся или утратил ценность. Они вроде и договаривались не чинить препятствий, не лезть в развитие человечества, но нарушили свои главные пункты оба. — Оставишь Чио вот так? — неожиданно меняет стрелку Стаффорд, кивая в твою сторону. Урд только глянул краем глаза, как будто никаких утешительных слов ранее тебе не говорил. Как прижимать к сердцу цветок, который позже засох от нехватки внимания и больше неинтересен. — Предлагаешь принести одеяло с подушками? — в той же манере прозвучал риторический вопрос Главы, уже намеревающегося покинуть комнату. Он не проводит взглядом труп своей покойной спутницы. В первую очередь, подруги по мысли и весьма приятной собеседницы, исполнившей свою роль, но решившей сойти с дороги, которая ей не принадлежит. И уйти так тошно, безвкусно, незаметно. — А ты научился острить. Раньше ты был нуднее и… добрее, — ехидно подмечает Риг, но дворянин в этих речах слышит хоть что-то похожее на искренность. — А ты — злее и обидчивее.

***

…Аристократ грациозно крутит в руке шприц, смотря на захваченного сверху вниз. Каблук его сапога прижимает подростка к земле. Шиндо глядит с бессильной ненавистью, схватившись пальцами за тонкую лодыжку серебровласого интригана, однако ничего не мог сделать, сколько бы не пытался оторвать от себя эту подошву. Он дергался и елозил, с каждой секундой утверждаясь в том, что эта борьба бесплотная.   — Не смей колоть мне эту дрянь, Ферид! — шипит Мика, грозно сводя светлые брови и намечая в лике своего врага наигранную невинность.  — Опять — двадцать пять! Да как ты можешь так обо мне подумать? — прислонив ладонь ко рту, старший вампир драматично опускает веки. — Мы, вроде, не враги же? Не волнуйся, игла такая острая, что ты ничего и не почувствуешь. Укус комарика. Раз, и все.  — Ты мне и не друг точно! — спорит, но знает, что нечего противопоставить. Если Крул предала, то на кого полагаться? Ведь чертовски обидно и неприятно признавать, что именно этот подлый убийца заранее его предупреждал и силился дать полезный совет, которым страж фатально пренебрег. — Что ты хочешь от меня? Что ты прицепился ко мне как банный лист? Называешь себя моим спасителем, а сам держишь под ногой и трясешь передо мной шприцом с ядом!   — Оу, так ты уже и не прочь поверить в мои добрые намерения? А если я уберу эту штуку и подниму ногу, веры прибавится? — наклонившись, Батори тянет уголки губ выше. Шприц падает в нагрудный карман, спрятанный под расшитым камзолом. — Понимаешь ли, я только недавно понял, что мои чувства к королеве были ошибкой молодости. А моя судьба всегда была рядышком со мной, Мика…   — Отвали, Батори! Я друга потерял, а тебе только потешаться! Да если бы не ты… — Микаэла вытягивает руку в сторону, в который раз пытаясь дотянуться до лежащего рядом меча. Но тот слишком далеко, а Ферид давит слишком крепко.  — Ну да, неловко вышло, но я ведь предупреждал тебя, разве нет? — сапог барина жмёт мальчишку сильнее, заставляя болезненно охнуть. — Ты пораскинь мозгами, если бы я хотел избавиться от тебя, то сделал бы это давно. Миллион возможностей было, особенно, когда ты сам нарывался на драку из-за своей бездумной спеси. Тебе следовало бы поблагодарить меня, не считаешь? Я так часто спасал тебя в сражениях, столько оскорблений от тебя стерпел…   — Не дождешься, — горделиво выплюнул белокурый ребенок, перестав искать пути для отпора. Бесполезно.  — Вот-вот, сначала ты огрызаешься, а потом приходишь ко мне за объяснениями планов Крул, — припоминает разговор в темнице граф, щуря глаза. — Не зная тебя, я бы счёл это за тонкий флирт! Слушай, так не в службу, а в дружбу, поможешь мне кое с чем? «Подыграй мне». Глаза юноши распахнулись в немалом изумлении. Чтобы Седьмой что-то от него просил, да еще столь экстравагантное… Что он задумал? И чем это аукнется ему лично? «Ты не ослышался, мой друг. В этом шприце никакая не отрава, — мужчина выпрямляется, глядит внимательно и любуется реакцией истинного замешательства. — Это адреналин. Очень сильный, который даже новорожденного сделает сильнее бога. А что ты так кривишься, не веришь? Брось, ты в очень плачевном сейчас положении. Мать твоя по крови тебя первая продаст секте Хакуя, если вы друг друга найдете. Твой выживший дружок погиб. Но в поиске виновных ты смотришь не в ту сторону, Мика. Ты согласен со мной?» Но тот недоверчиво качает головой, ознаменовав сомнительное несогласие. «Посмотрите на него, каков нрав! — смеется мещанин, убирая ногу с груди парня, позволяя ему выползти из-под пресса своей силы. — Да ты разве думаешь, что мне твое согласие требуется? Наивная твоя душонка, ты жив до сих пор моими молитвами по ночам! Убив тогда всех этих овец из приюта, я лишь напомнил Крул о ее обязательстве. Обратив тебя, она с самого начала попалась на сговоре с теми, кто очень заинтересован препарировать тебя на операционном столе. Однако у этой организации есть свои враги, которые не прочь ее уничтожить. Я один из них — какое прекрасное совпадение, да?» Повисает задумчивая пауза. Поднявшийся Микаэла опустил взор и посмотрел куда-то в сторону. Он нервно чешет макушку, шумно вздыхая и проходясь по сторонам. Не бежит, ведь знает, что ему некуда убегать. Но и поверить никак не может, былая обида не позволяет ему принять помощь от душегуба. Крики погибших на его глазах детей отзывались в памяти. Как чей-то визг сквозь толщу воды, в которой уже давно барахтается тот. И грести страшно, боится, что занесет. Но и бездействие уже невозможно. Подняв свой клинок, юноша прячет его в ножны на поясе.  — Я не понимаю твоих мотивов… Если на то пошло, ты первый должен меня убить, — с плохо скрытым страхом уточняет юнец, до конца не уверенный в том, что Ферид не исполнит подобного хода.   — И не нужно понимать, — беспечно махнув рукой, Ферид подходит к нему ближе. Встает напротив и выжидательно смотрит. — Ты просто мне полюбился, вот я и решил тебе помочь, — бессмертный пытается приподнять мальчишку за подбородок, но тот брезгливо отстраняется. — Ты такой милый, когда препираешься со мной, бросаясь на амбразуру за честь королевы. Только она не ответит тебе той же верностью, зря жилы рвёшь. Отказавшись от нашей дружбы, ты будешь найден сектой и распят.   — Не юли, зачем им вообще я? Выходит, они и Юичиро также использовали?   — Тебе лучше не знать, — хохочет граф, прислоняя указательный палец к своим устам. — Давай кинем жребий? Смотри, что у меня есть! Он достает монету иен из кармана, подкидывает вверх и ловит, прижимает к тыльной стороне руки. «Решка — отпущу на все четыре стороны, а рисунок — пойдешь со мной», — заявляет нежить, смотрит номинал и кривится. — «Ладно, этот не считается!» — снова звон нового броска. В этот раз мужчина удовлетворен результатом.  «О, рисунок. С первого раза! Сама судьба желает, чтобы ты начал мне доверять! А кто мы такие, чтобы с ней спорить, да? К слову, на твоем месте я бы радовался такому раскладу: тебе терять нечего. А ваш милый сиротский дом был с самого начала создан для эксперементов над вами. Как там себя звал главный меценат? Дядя Сайто? Хороший и щедрый дядя с галстуком, дающий деньги на карманные расходы и угощающий конфетами? Он тебя и убьёт». И Микаэла заторможенно кивает, и как под гипнозом роняет слезу глубого ужаса и потрясения. Не за себя ему жаль, но за лучшего друга, в результате бегства из Сангвинэма вернувшегося в руки к настоящему злу. Беглый страж сокрушительно трет свои глаза, прячась от наблюдателя, обнажившего размах облавы.  И закатное небо будто потеряло краски. Мика помнит, что тело обескровленного друга спрятано в ближайшем здании. Для того выжидающие сектанты взяли с собой Юичиро? Чтобы поманить Мику иллюзией восстановленного прошлого. Они не могли знать о сожаления молодого вампира, если бы кто-то им не поведал. Это могла быть лишь Крул Цепеш.  Микаэла Шиндо похож на Сизифа, который обманул смерть и вынужден из раза в раз толкать на вершину горы тяжелый камень, который каждый раз катился вниз. Ведь если подумать, убийство всех детей из приюта Хакуя было приказом сверху, который Крул не выполнила. Мика выжил лишь потому, что это было кому-то выгодно, но сейчас он понимает, что нити кукловода нужно обрезать. И сам он не справится. Батори был последним, с кем бы страж рискнул действовать сообща, но, похоже, из всех бессмертных только эта рискованная фигура пытается вершить благо, хоть и исключительно по своим собственным интересам. Назло всем подозрениям, но тем, кто действительно желал искоренить корень всех бед, оказывается Седьмой… что за насмешка перекрестных дорог? Тусклый огонек сквозь туман засиял отчётливее. И теперь мальчишка поплыл, огибая всплывшие трупы своих потерь. «Юичиро был затравкой по мою душу... Я должен его спрятать, я должен...» — затуманено шепчет он, отвернувшись от Седьмого и устало шагая к полуразрушенной стене. Основателя в свою очередь слегка пугает то, что Микаэла не может принять смерть своего спасённого друга, и до сих пор считает, что должен его упрятать от врагов. Это по-настоящему жутко, ведь ещё минуту назад этот мальчишка рассуждал вполне себе здраво, но когда думы касаются Юи — он становится помешанным. Возможно, это его последний оплот, чтобы не свихнуться от отчаяния. Мозг и не таким образом может сыграть со своим носителем, чтобы уберечь от краха.  Ферид Батори всё понимает. Он кивает, обещая ждать у автомобиля, зная, что тот вернётся — ему больше не к кому идти.