Мать

Ей казалось, что вся ее жизнь сосредоточена в центре огромного пруда, окутанного гнилой тиной. По правде говоря это ужасно дико. То, чем она живёт и к чему стремится.  Крул безвольно сидит в ледяной воде, наблюдая за тем, как с каждым годом она становилась все более мутной. В ее глотке постоянная сушь, но сколько бы ни пыталась она напиться хотя бы из этого мерзкого источника, то никак не могла утолить жажду. И руки ее были в засохшей крови, хотя убивала не своими когтями; но и эту грязь не выходило отмыть. Наклоняясь без сил после вспышек гнева над поверхностью вод, королева не видела своего отражения. Только тень смотрела с сожалением и обвинением, мол, ты идешь по кривой дороге, ты неверным утешаешься выбором. Когда произошел апокалипсис, Крул встретила его почти почти со злорадным ликованием. Второе Пришествие совершилось, что это, если не лучшая и наглядная демонстрация для самодуров в Совете Основателей? «Вы все подчинились бессмертным правилам с истекшим сроком годности, теперь смотрите! А я давно говорила, что порядки нужно пересмотреть; мы все догадывались, что так случится, но стояли в стороне». Весь Совет для нее — сборище зевак, которые изливают равнодушные сокрушения, смотря на пожар. Но никто не додумается зачерпнуть воды из колодца, чтобы его потушить. Теперь уж поздно что-то спасать и оплакивать. Не потому ли вспыхнуло на пепелище ее тайное сотрудничество с сектой? Из бунта ли? Из любопытства об участи исчезнувшего брата? Она считала, что если сама не возьмётся за узды, если сама не сделает свой выбор, то кто-то решит всё за неё; она рискует потерять себя от неизвестности и истомной тоски, покрывшей её вязкой пеленой.    — Ты долго будешь прятаться? — окликает Цепеш, хотя даже не видит следящего за ней. Почувствовала, уж этот перцовый одеколон она теперь хорошо помнит после недавнего нападения.  — Не стреляйте, не стреляйте! — вылезает из-за угла покрытой трещинами опоры моста Седьмой Основатель, крадучись и обхватывая камень своими длинными пальцами как тарантул. — Я так скучал по тебе, Крул…

***

…Пробудившись в одном из кабинетов, ты обнаруживаешь себя в полном порядке. И шея в верном положении. Вправили, пока ты была без сознания? Только глаза твои как были на мокром месте, так и остались. Стерев остатки слëз пальцами, ты глядишь в потолок, нависший подобно крышке гроба. Кажется, в своем забвении ты видела всплеск миражей из прошлой жизни: школа, парты, тетради, учебники, скверы и силуэт опекуна, коего выдали блики стекла в очках. А потом все рухнуло под огнем пикирующих фениксов, воспламеняющихся в своем падении. И будто бы даже полнолуние скатилось гигантским горящим мячом по наклонной. Стоя в центре огненного круга, тебя опоясывали бессмертные с лицам умиротворëнного отречения, подобные буддийским монахам с четками в руках. Они сказали тебе голосом Сайто из палаты, таким же как в первую встречу с глазу на глаз: «мне совсем не жаль, что старый мир уничтожен…» Сквозь полуоткрытые окна пробивались блики молний и шум ливня. Казалось, рассвета больше не будет — всё в прошлом. Всё. Вокруг лишь тихий шум, похожий на остывающие станки или монотонное звучание электростанций. Неуклюже приподнимаешься на локтях, а потом чья-то высокая фигура порывисто оказывается рядом. С тебя стягивают покрывало, и это заставило резко поджать ноги под себя. Оглядываться в ожидании атаки, но ничего не происходит. Очередная вспышка молнии слабым блеском выделила фигуру Второго, накидывающего плащ себе на плечи. То было не одеялом на тебе… Это он накрыл тебя. С чего бы эта забота, быстро обратившаяся показной небрежностью? Вампирам не страшен холод, они не заболевают, но подобные жесты продиктованы только остаточными привычками с человеческой жизни или частыми наблюдениями за оной. А за людьми Урд Джиллес наблюдал поболее всех сородичей. Он часто вторил про себя, что восхищаться человеческим есть намного больше оснований, чем ненавидеть его. — Плачешь? — сухо и колко уточняет Глава, заставив вздрогнуть от дуновения вьюги в его голосе. Никакого намека на былую учтивость, словно ничего и не было. Он так ловко менял своё отношение, или ранним утешениям значения не придавал вовсе. «Ободрил так ободрил. Не стоит мнить себя ценнее, чем ты есть. Но тебе недостаточно, опять втихую воешь», — держится за ручку двери, в уме отсекая ножницами тянущуюся меж вами нить некой искренности, какая может быть только у свидетеля боли и самой жертвы. — Нет, — упрямо отрицаешь, опуская ноги с пыльного дивана. Поняв, что глупо отнекиваться, если по голосу все слышно, нехотя сдаёшься. — Немного. Мне приснилась жизнь до апокалипсиса, как будто это было сто лет назад, а на самом деле… И ты поднимаешь к нему глаза, будто ждешь каких-то сочувствий, быть может, понимания. Но нет. Очертания его спины — таков ответ на твои душещипательные излияния. Те, кто его видел и знал лично, скажут: существование владыки никак не изменилось после катастрофы, такое же бытие в вяло-текущем ритме, где его задача та же, что и всегда: следить, судить, направлять. «Понятно», — бесцветно произнес, распахивая дверь в темный холл. — «Пробирка с кровью на столе перед тобой». Он не скажет тебе, что вампирам не снятся сны. Увиденное в полудрёме — плоды воображения, рефлексия о прошлом, бред скуки. Что угодно. Но это не сны, точнее, не в том виде как у людей. Такова реакция отозвалась тебе понурым взором, уткнувшимся в пол. Ему не понять. Впрочем, чего ещё ждать? Радуйся, что он дважды отказался от мысли тебя умертвить, хотя такие решения, должно быть, дались непросто. Каково ему оставить при себе создание, ни в чëм не различимое от обращённой им сообщницы? Больно ли это также, как впустить в дом воскресшего мертвеца, когда-то бывшего друга по мысли и нраву, который ныне утратил память с рассудком? Когда прошлое стучит в дверь, ты не всегда готов ему открыть. Не так ли? Что похоронено, за тем и не тянутся. Что забыто, к тому и не оборачиваются. Образ Чио в просторном храме среди деревьев, закрытая от мира и замкнутая в самой себе. Вокруг неё всегда куча писем, а она тренирует руку, выводит последнее из обращений с ненавязчивым признанием. Но не решается до последнего момента его отправить, а потом становится поздно. В качестве ответа подобному посланию от Урда был бы раздраженный выдох в стенах своего кабинета. А письмо её разлетелось бы пеплом, пожираемом огнём свечи. Но всего этого не случилось. И не случится. Один лишь вид мензурки вызвал кучу неприятных ассоциаций из плена. Но деваться некуда, поэтому ты быстро хватаешь сосуд и откупориваешь. Тебе казалось, что стоящий у выхода Прародитель ждёт только тебя, а ты его задерживаешь. — Зачем ты мне свернул шею? — спрашиваешь, поднявшись с ложе и бросившись вслед уходящему из комнаты. Без разбора закидываешь в рот желе из свертывающейся крови, брезгливо кривясь. Пить напрямую удобнее и лучше, однако был минус — остановиться трудно, пока не вытянешь с добычи до последней капли. Убираешь на ходу волосы за уши, нащупываешь защитный перстень на большом пальце. Забавно то, что ты и понятия не имела, насколько велика ценность этого украшения, пережившего те эпохи, о которых ты даже не можешь вообразить. И до кротких слез чудно, что владеющим им не стал забирать его у тебя. Будто тебе подарили его трижды. — Дневной сон ещё никому не вредил, — эти слова ты услышала уже полуэхом в пустоте. Не зная куда девать пустую мензурку, ты не успеваешь подумать и пытаешься протянуть её Второму, тыкая ею ему в локоть. Неосознанно, несуразно, по-идиотски. «Мне препроводить тебя к мусорке?» — с явным недовольством спрашивает, глядя на тебя сверху вниз. — «В карман убери — не испачкаешься». Ойкая, ты кусаешь губу и прячешь пустой сосуд туда, куда он указал. Какая ты неловкая, однако. Это с тобой ещё очень мягко и учтиво обходятся, должно быть, живущим столь долго просто в потеху наблюдать твоё поведение. Ходячая хохма, недоразумение. В слишком серьезном мире без веры и радости узреть кого-то, переполненного столь нелепыми фантами, было даже привлекательно. По-своему. — Извини. Я вообще думала, что ты меня убить хотел, — осторожно подмечаешь, спрятав свои руки в карманах пальто. Пробирку держишь, сжимаешь в ладони, будто она успокаивает нервы. Говорят, крутые ораторы вначале карьер смиряют мандраж, незаметно для всех крутя меж пальцев шариковую ручку. И сама прокручиваешь то, чего не случилось. Ощущение опасной близости его клыков рядом с шеей, а пальцы крепко держали за волосы — вот, где действительно мог бы состояться конец твоим метаниям. Но тогда тебе почти впервые не было страшно. — Вначале да, — отрицать не стал, но обошёлся без пёстрых пояснений. Пролёт, по которому вы идете, поглощён кромешной темнотой без окон. Снаружи слышится грохот хмурого неба, а дождь барабанит с силой бури. Вдали виднеется не закрытая до конца дверь, за которой мигает лампочка. — Почему передумал? — быстро выпалила, но также скоро и поправила. — Ну, тогда еще ладно, а теперь? Собирался же. «Прицепилась», — мысленно выдыхает дворянин, будто услышал несусветную чушь. — «Один вопрос умнее другого. Не в том возрасте, чтобы так туго думать. Но справедливости ради... чего ждать от ребенка, просидевшего половину осознанной жизни под землей? Дикарка — продукт разрушительного прогресса, зашедшего в тупик». — Я уже говорил, — терпеливо пояснил тот, скрипнув зубами. Не твоя вина, а наш урок…

***

Она смотрит на него как на вошь, что выбралась с чужой шерсти. С отвращением. Сейчас отличный момент для реванша за свое унижение, однако понимает, что неспроста этот мещанин явился к ней сам.  Они у гигантского моста, они слушают шум гроз вдали и наблюдают как небо сгущалось в сумерках. На ветвях распускаются листья, пробиваются закрытые бутоны цветения. Первоцвет в кануне апрельских дней таит загадку шепчущей катастрофы.  — Вот так номер! Мучают горестные думы, любимая? — разводит руками Ферид, бесстрашно проходя вперед к дворянке. — Мы что, оба изгнаны из рая как Адам с Евой? Ну, не беда — по крайней мере мы есть друг у друга! Выглядел он, прямо сказать, потрёпанным. Одежда перепачкана багровыми пятнами, а длинные волосы теперь распущенными болтались позади. Лунный камень поверх жабо перекрашен в пурпурный от крови.  Бегство из лаборатории не прошло для него бесследно.  Ведь тогда Джиллес хоть и ограничился сильным ударом с ноги в сторону выхода, но не прикончил, не убил. Уж причины были неясны даже для Седьмого, но удача опять вылезти сухим из воды сильно его взбудоражила, вернув привычное расположение духа. И оставила на его лице оттенок выпущеной эйфории от сказочного везения.  — А что такое, Ферид? Фокус припугнуть секту Вторым и его сворой не удался, теперь ищешь новых приключений? — агрессивно наступает Третья, сводя брови и кривя губы в провокационной усмешке. — Вижу, тебя изрядно помяли. Но дразнить своего создателя убийством Микаэлы — спятил, не иначе. То, что ты выжил при таком замесе, входило в твои планы? Ты знал, что они были в связке?  Ферид на секунду запинается, слегка напрягая плечи. «А так даже интереснее, пусть это сойдет за часть моей стратегии», — решает альбинос, качая головой вбок.  — Отчасти… Сговор милорда с моим папенькой я подвергал сомнениям, — с нарочитой беспечностью потягивает тот, подхватывая со своего рукава соринку и деланно ее разглядывая. — Ах, любимая, наш недолгий разрыв разжёг во мне огонь страсти! Может, забудем былые обиды и сбежим подальше от этой грязи? Мы переедем на райские острова и заживём с чистого листа? Я уже готов сделать тебе предложение! Окунусь на дно океана и найду самую лучшую жемчужину для помолвочного кольца...   — Прояви уважение. Я твоей бабке в бабки гожусь, — цедит та, упирая руки в бока. Стандартная схема Ферида ускользать от сути путем бестолкового трепа, но бывшая царица вампирской столицы в самом деле утомлена для очередной ниочëмной дискуссии. — Ты перестанешь когда-нибудь валять дурака?  — Правда? А я думал, что тебе семнадцати-то нет, так хорошо сохранилась…  — Ты бы лучше подумал, как тебе сгладить острый угол, чтобы не кончить тут под мостом, — одна ее бровь выразительно выгибается, и она продолжила. — Что задумал, Батори? Дай-ка угадаю: готовишь новый мятеж? Самонадеянно с твоей стороны. И фатально — не отказалась бы самолично лицезреть, как Риг с Урдом разорвут тебя на части, — дозволив себе краткий смешок, Третья украдкой глянула на поверхность тёмных вод. — Или это могу сделать я. Крыши у тебя больше нет.   — Уверена?  — Блефуешь. Кто стоит за тебя? Кучка отчаянных людишек из Сопротивления? Скорее, они сами нагнут тебя при первой возможности, а ты всё мнишь, что они уравнивают твои шансы в вызове против секты Хакуя... Хах, каков недоумок!   — А мы с тобой не на одной стороне, Крул? Твоё нынешнее влияние тоже слегка... Подкосилось. Теперь либо мы, либо нас, — хитро усмехается граф, сощурив бордовые глаза. — И ты всё ещё готова отдать Мику на опыты? Сердце-то у тебя есть? Строго говоря, Ферид и Крул оказались в незавидном положении, отброшенные куда-то назад древнейшими, что зажгли свой огонь для котла с подозрительным варевом. Отныне они оба вне закона.  — Остынь. Это уже не наша война! — рычит королева, ударяя кулаком об бетонную опору и оставляя на поверхности крупные трещины. И с каждой минутой они разрастались подобно паутине, которую умело плетет паук. Крул Цепеш не привыкать быть на задворках. С самого начала начал в существовании Совета она заняла удобную позицию полного согласования со всеми порядками, приняв их за правильные и справедливые. Тогда она ещё верила в мирный симбиоз.  Пока люди не изобрели науку.  Сперва она находилась позади Второго, они даже могли советоваться о каких-то корректировках в уставе. Это она, в конце концов, сама его убеждала, что подавлять восстания силой единственная рабочая тактика. Так расцветала диктатура. Но её очевидный отход с каждым столетием читался как подготовка к побегу. Она отдалялась, она чаще замыкала в себе скептицизм, а прочие Прародители занимались своим бытием, ничего не замечая или не желая замечать. А теперь оказалось, что противоположная сторона всегда была такой же частью этой системы. Сюжеты антиутопичных романов оказались явью — она уже видела что-то такое, она слышала, что так бывает. Только не хотела верить, что это коснётся их. Конечно, Глава Совета не убьет её, но жизнь с репутацией неудавшегося заговорщика была немногим лучше казни. «Да, Мика… Не только тебя продают, но и сама я еще способна попасть в подобную ловушку», — заключает про себя Третья, тяжело опуская веки. Не Седьмой бы её сдал с потрохами, так сделал бы кто-то другой. Да что уж «сдал» — будто бы Урд сам не прочухал о её деятельности...  Под аккомпанемент грозы они в своем молчании заключили худой мир взамен открытой вражды. Крул устала от вранья повсюду, а Ферид желал разрушений фундаментов. У них в самом деле могло найтись больше общих знаменателей, чем казалось.  Королева глядит с отвращением и неверием, а он давит улыбку и повторяет в сотый раз: «кто я такой? Я лишь потерявший от любви голову покорный слуга, Ваше Величество…» И кто знал, что у этого обращения есть доля правды?

***

— Так вы с Ригом теперь договорились? Вы заодно? — никак не можешь сдержать в себе растерянной досады. Шагаешь, уставившись на идущего рядом мужчину. Плечо в плечо. В темноте бликом моргает только его серьга и бордовое сияние раскосых глаз, выдающих его отнюдь не европейские корни. Смесь кровей греческих с персидскими читалась в острых и продолговатых линиях. Наперекор имени скандинавского зарождения. — Потешно тебе? — беззлобно обращает служащий вопрос, накрывая распахнутые книги своими смуглыми ладонями.   — Ой, знамо! Тот, кто нарёк тебя этим именем, не был лишён остроумия, я бы при встрече поучился у него, — машет ладонями новоиспеченный друг, едва ли научившийся толково говорить на одном языке с собеседником. Вытирает выступившие от продолжительного хохота слëзы. — Знаешь, что оно означает?   — Зря я учил тебя греческому, варяг, — хоть и обидно звучит, но Риг знал, что товарищ совсем не гневается. Бранится в шутку, и только. — У тебя просто прескверный нрав. Подобные воспоминания вырывались тихими ворохами, как редкое шуршание крыс под полом. — Можно и так сказать, — его не терпящий возражений тон отозвался тебе мрачным отголоском гроз снаружи. «Обидно, Урд… Он столько лет мучает людей, столько лет издевается и ставит бесчеловечные эксперименты над живыми, а ты не станешь его даже попрекать? Не ты лично творишь зло, но всё это происходит с твоего молчаливого согласия. Отморозки из Сангвинэма били беззащитных и обворовывали подачки, а все жители наблюдали, не вмешиваясь и тайно радуясь, что их сегодня обошло. Перевернув ситуацию, будь это вампиры в плену... Стал бы ты, как они?» Но разве Совет, который так упорно и искренне верил тому, что Стаффорд — мировой антихрист, — они это повторяли как мантру веками; так как им принять тот факт, что все уклады оказались фальшивкой? Неужели они в самом деле просто кивнут, если Урд заявит, что война закончена? Что теперь он сам предателю напарник, что созданные в лабораториях яды против упырей и химическое оружие для борьбы с ними «просто необходимость для отвода глаз»? Так, выходит? Двое несогласных уже существуют — Ферид да Крул. Псих без тормозов и сбежавшая от суда. — Разве он не хотел тебе устроить подлянку? Мной. Чтобы ты попутал с Чио, — щупаешь лёд без должной аккуратности, все вымаливая как есть и без утайки. Без завуалированных смыслов. — Я думала, вы точно не в ладу. Разве Совет... — Что-ж, он попробовал, — почти беспечно прервал Урд, добавляя чуть позже. — Риг рад обмануться своими догадками, поэтому часто бьет мимо. В голову не бери — побереги нервы. Тем более, эта тема не твоего уровня. Тебя не касается. «Больше не касается… Ты, вроде, узнала о себе все что уже можно было», — шептало чутьё согласованно с разумом. — «Так что, прошу — гуляй себе вольным ветром, не суйся носом куда ни просят. Но ты в стороне, конечно, не останешься. Всё бы тебе прошерстить, думаешь, что без того глубоко залезла и больше не вылезешь». Чутьё твое потом замолчало. Будто бы вручило твою участь Прародителю, утешившему тебя в первый и, должно быть, в последний раз. Хоть Джиллес и не принимал эту ношу, тем более, не просил о ней. Он никогда не просит. Он в жизни только один раз кого-то уговаривал, но это было давно — когда Риг ушёл. — Ну да, братьям и сёстрам в больших семьях ругаться свойственно, — вдруг замечаешь ты. Кажется, как будто ты неумело пытаешься в сарказм. А на самом деле тебе очень и очень гадко. Скрывать огорчение за шуткой — больше ничего не оставалось. От мысли, что обидчик твой не понесет расплаты будто деревенеет не то что тело, а душа наизнанку рвётся. А тот, на чью справедливость ты уповала, поступает совсем не так, как должно, как хотелось бы самой. Это зародило в твоём сердце мелкую царапину. Хоть и понимала, что не обязан он делать так, как надеялась. Доктрины власти не терпят эмоций. — Он не признает «семейных» основ, — поправляет слушатель, а ваши шаги замедлились, когда до входа в очередную палату оставалось совсем уж близко. — Но только тебя он братом по крови зовет, отчего так? — хмуро возразила, совсем уж не переживая о том, что говоришь и как. И с кем. — Довольно, Чио. Ты задаёшь очень много лишних вопросов, — неожиданная строгость быстро прижала тебя под пресс суровых реалий. И заставила вспомнить, что перед тобой не кто-то служивый, не сверстник, не просто сородич, а бессмертная сущность, старше тебя на целую вечность. — Что, у Рига расспросить на службе не успела, теперь досаждаешь мне? Уж не думаешь ты, что к тебе есть какое-то особое расположение, раз я позволил тебе всплакнуть у себя на плече? Не заблуждайся.  Бархат его голоса стал твёрже наждачной бумаги. Вот она, схожесть двух высших вампиров, стоящих на разных переправах. Они оба отделены от всего сочувственного, они не способны подпускать к себе незнакомцев. Они закрыты, а их мистерии льются лишь капля за каплей, но пробраться к источнику невозможно. Хорошо, что вы в темноте, поэтому он не увидит, как твои губы дрогнули. Или делает вид, что не видит — ему не впервой. Ты опускаешь голову и отводишь взор в сторону, отвечая незаметным кивком, но ему ответ был не нужен. Он только напомнил о твоём положении, указал на твоё место. Стекло мензурки, которую ты сжимала в руках, лопнуло под давлением пальцев, оставляя на коже хаотичные порезы. «Ты прав», — молча заключила про себя в уме, пряча горечь и обиду за ширму трепыхающегося озарения. — «Вот я дура, что решила, будто мы сможем поладить. Будто ты понять меня лучше всех бы смог... Но ты сам не знаешь, не понимаешь, что никто за последние года не проявил ко мне такой теплоты. Может, та Чио на том же прокололась, когда твою жалость приняла за привязанность. Ё-мае, так мы ошибаемся одинаково! А ты меня осадил, чтобы не повторилась та же история. У меня скоро мозг от всего этого сломается, Урд».

***

Батори подходит к воде, опускается и садится, обняв свои колени. Похож на деву с разбитым сердцем, что расположилась у обрыва и размышляет над тем, как бы посимпатичнее ей распластаться подобно Офелии. И какое послание оставить в предсмертной записке.  Красноглазый кидает плоские камни, создавая блинчики на поверхности, пока в конечном итоге то, что им брошено, не тонет посреди реки. Оставляет за собой круги на воде, которые сглаживались по пути к берегу, не доходя до смотрящего.   — А ведь ты не сбежала, Крул. Тебе просто позволили сойти с радаров, пока всё не уляжется… Но мы-то знаем с тобой, кого следующего устраняют после злодея? Нежелательных свидетелей, — скучающе тянет Седьмой, завороженно глядя в темный омут. Королева встаëт за спину бывшего когда-то слуги, который годами проверял её выдержку, виртуозно играя на нервах. У нее чешутся клыки и дёргается правый глаз. Ветер с Востока нагонял тучи, а ночь украдкой жевала тусклый свет уходящего дня.  — Верно. Однако сейчас ты снова играешь с огнём, когда говоришь об этом вслух...— вполголоса с открытым прещением излагает Крул, подползая подобно удаву к шее.  Фериду не чудится ощущение её когтей, приближающихся к его глотке. Царапиной по белому — треснет скорлупка.  «Может, мне скоро амба, но только после тебя, паршивец. Назови хоть одну причину, почему мне стоит пощадить тебя сейчас?» В этот миг аристократу напоминают о том, насколько критична их разница в силе, в рангах. Во всëм. Иногда он забывался, ведь говорит не с кем-то рядовым, а с той, кто его превосходит мощью, годами, веянием. В отражении воды потемневшее лицо розовласой кровопийцы, замершей в том кратком кадре, когда её раскрытая пасть обнажает удлиняющиеся клыки. Её карминовые очи в водной ряби стали чёрными впадинами без просвета.  Светлый лик беглого коменданта Сангвинэма оставался спокойным, отбрасывающим мрак напускного лукавства.  «Микаэла», — с невинным простодушием хлопает белоснежными ресницами мужчина, не отрывая взора от речного глянца.  Цепеш поджимает губы — будто ничего не было. И давящая аура как будто сходит на нет. Право, желание воздать неприятелю, давно уж дразнившему её своими дикими выходками, завладело ею чрезмерно испытаниям совести. И волнениям за своего «сына». Не должно было её коснуться это. Но что-то кольнуло в одном только слове «мать». Первые капли дождя накрывают их собою, падая с небес чистейшими ангелами, низвергнутыми напрасно. Без спешки опускаются шторы грядущего ливня, как и её руки, накрытые кружевом и тяжестью тëмной ткани рукавов.   — Ладно — ты прав, — девчонка резко хватает всей пятерней его за волосы, внезапно со всем пылом оттягивая назад и заставляя ненавистного супостата запрокинуть голову. Чтобы он не смел отвести глаз, не смел ей солгать. — Говори. Где Микаэла?  — Где-то бегает, я вколол ему почти смертельную дозу адреналина! Он вырвался быстрее, чем кто-либо среагировал... — расплываясь в виноватой полуулыбке, захваченный спешит оправдаться. — Но меня вынудили, Крул! Я не со зла. Ай!  Ещё немного усилий, и его кадык бы стал открытым переломом.   — Ой! — передразнивает королева, яростнее трепля своего неуëмного раба за пепельную шевелюру растрёпанных волос. — Ты осознаешь, что ты натворил? Лучше бы ты ядом его стравил!!!  Она рычит, и с каждым новым словом переходит в крик. В оконцовке целиком срываясь в бешеный рев.   — И что же такого я сделал? — он смеется злорадно, самозабвенно. — Ну давай-давай, озвучь то, что мы оба с тобой знаем!  «Его сердце после обращения было мёртвым, а ты его заново запустил! Ты воскресил этим уколом сердце Первого Прародителя!!!» — шипяще рычит царевна, отпихивая графа в реку. И тот падает, пока она вопила ему под плеск воды. — «Ты его разбудил, ты — несносный, жалкий, опущенный ушлëпок!…» Совсем близко мелькнула новая вспышка, следом за ней проносится раскат грома. Не иначе, запах дыма от раскола молнией долетел до обоих... 

***

Вас трое, но ты чувствуешь себя посторонней. Как домашняя кошка, которую хозяину некуда деть на время командировки, поэтому он таскает ее с собой. От тебя скрывать особо нечего, ты лишена предрассудков и притязаний, едва ли знакома с устройством Совета, потому и произнести вслух допустимо при тебе многое. То, что между собой обсуждали двое упырей, шло мимо тебя белым шумом. Помехи телевизора без антенны. Ничего неясно, ничего и неинтересно. Ты искоса смотришь на Рига, переполнялась агрессией, вымощенной былым страхом. Знаешь, что наказание не настигнет этого негодяя. Будь у тебя сила, будь смелость — убила бы своими руками, но увы — из перечисленного у тебя лишь вздымающийся пар бурлящей ненависти. «Падаль... Если бы я только могла, я бы тебя зарезала, глотку бы перегрызла — и плевать мне на последствия! Ты не заслуживаешь жить, невыносимо дышать с тобой одним воздухом, видеть, что у тебя всё в порядке. Что ты хоть и не молодец, но тебе по-барабану; а никто даже не пристыдит! У тебя всё нормально, всё отлично, зато у меня полный провал. И Коичи от тебя натерпелся... Все натерпелись — всем жизнь испортил. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу». — Риг, — тихо зовёшь, не веря и не рассчитывая, что он услышит и среагирует. Однако назло ожиданиям он прерывает диалог, с долей любопытства оборачиваясь через плечо. Произносить его настоящее имя было ново и отчасти странно, как будто не могла до конца поверить, что оно принадлежало ему. Он взял себе имя Сайто, потому что ему было необходимо иметь псевдоним. У него их было десятки, он их менял как изношенные ботинки. И он присвоил первое попавшееся, озвученное с уст призванного Коичи — почему бы нет? Издёвки ради, смеха ради. У неизвестных много имен. — Весь во внимании, Чио, — нараспев отвечает несостоявшийся Прародитель, пропуская мимо взыскательно-ожидающий взгляд Урда. Как будто Стаффорд ждет нового зрелища, предвкушает любопытный трюк от наученного слона в цирке. Как взрослый умиляется детским кривляниям. Скажи что-нибудь взрослое! А ещё? А ещё? — Будь ты проклят, — на удивление смиренно и четко выдала ты, лихо достав из своего сапога спрятанный там ранее нож и метнув его в сторону вурдалака. Очевидно, ты промахиваешься, вызвав у своего бывшего изувера лишь язвительный смешок. Рукоять торчала из шкафа позади того, кому адресован был бросок. Сцена вышла пафосная, и одновременно дурацкая, идиотская, глупая. Нелепая. Никакого эффекта, кроме очередного повода на тобой поглумиться. — Бог ты мой, какая досада! Мы без того все прокляты. И ты тоже, — слышишь его голос уже за спиной, когда развернулась и направилась во тьму коридора, чтобы отыскать лестницу наружу. Оказавшись за дверью, с психом хлопнула ею. Пройдя лишь пару-тройку шагов, ты замерла. Чтобы услышать в полуха: — Урд, угомонил бы свою чихуахуа, раз она носится за тобой. Никто не нанимался ей в няньки, — с остаточным гоготом заключает владелец секты, явно ссылаясь к собрату. — Не пробовал не реагировать? — зуб даешь, что тебе не послышалось. Что ты услышала в интонации Второго скрытую колкость тебе вслед сквозь вкрадчивый укор Ригу. Это не для него было сказано, а для тебя. Он озвучил тот совет, который применяет сам в отношении тебя. Собака лает, караван идет. «А про «свою» ничего не сказал...» — задумчиво тянет чутьё не без надежды. И захлопывается ловушка, именуемая самообманом.

***

...Заключенная расположилась на стуле как на роскошном троне. Её ноги расслабленно вытянуты, а руки сложены на подлокотниках, свисают со скукой. Смотрит тоскливо и недобро, взор у нее тухлый и сморщенный, будто прошла сорок суток бесконечных пыток. Будто сегодня на обед подали стейк не той прожарки, которую она заказывала.  Крул смотрит на Второго, выжидая обвинительного приговора. Что на этот раз? Скажет, что она виновна в нарушении ещё пары сотен заветов, что её следовало бы пытать солнцем? Что правда о её исчезнувшем родном брате того не стоит? Так она может всё отвергнуть прилюдно. Однако он уже разбил оковы и дал понять: кары не будет, как не будет и кнута, публичного осуждения. Только оставить всё как есть, было бы, как минимум, абсурдно. Оправдательное помилование за содействие? Устный выговор на публику? Один-два десятка лет в темнице сырой?  Мужчина стучит пальцами по столу, искоса глядит, крепко обдумывая свои последующие слова — своё решение на её счет. Или формулируя новый виток с угрозами. Осталось только направить на неё свет лампы и устроить допрос в духе: «где твои друзья-мятежники?» Плохой-хороший полицейский? Говорят, эта тактика может заставить расколоться патологических лжецов.  — Сейчас ты очень внимательно меня слушаешь, не перебивая и не возражая, — властно приказывает он, неторопливо поднимаясь и обходя комнату, украшенную мебелью прошлого века и портьерами из бархата.  Вопиющая роскошь в трущобах. Вкуса к богатству у Цепеш так и не выявилось...   — Придумал, как обойтись со мной без экзекуций? — недоверчиво обратилась та, зная наперед, что наверняка угадала. Сангвинэм стал как проходной двор — двое Основателей смылись, меж хижин по улицам призраками бродят бессмертные в её подчинении и Совета, сплетни перебирают.   — У тебя будет возможность сбежать, — резюмирует Глава, мельком поглядывая в окно, откуда открывается вид на весь подземный город, освещенный неяркими фонарями, тусклый свет которых походит на сумерки. — И ты уйдешь. На время, пока я с Ригом не разберусь.  — Ты меня просто отпускаешь? — она оборачивается к аристократу, а тот стоял у окна, отодвинув темные шторы.  — Совет потребует твоей казни, — слишком уклончиво для ответа её вопросу.  Это очевидно, но стоит ли риска, чтобы выпустить «предавшую законы»? Точнее, сымитировать её побег. А что потом? Это саботаж, и уж от кого-кого — от того, кто правила эти хранит как зеницу ока!  Крул быстро сопоставляет происходящее, а потом криво тянет уголки своих губ, наконец, проняв суть возникшей амбивалентности. Она лениво и вальяжно поднялась со стула, посмотрев на Джиллеса не с опаской — с вызовом. Ему тоже туго. На одной чаше весов — его милость к «сестре», которую надеждами зря одарил, на другой — сухой закон, где одно исключение приведёт к эффекту взорвавшейся бомбы. Поэтому он и не хотел в своё время принимать борозды правления...  «Известно мне, почему ты предлагаешь этот вариант — навязываешь», — про себя усмехается королева, не может остановиться до нервных слезинок. И внутренний её смех колебался на грани истерики. Когда всё так плохо, так запутано, что оставалось лишь заливисто хохотать. — «О своей шкуре ты печешься! Не я добыча в сим деле, это вы с Ригом у меня на крючке. Мы все всё понимаем, чего как дети малые? Вы знаете, что я знаю, что вы знаете, что я знаю. Вы совершили проступок, теперь не хотите, чтобы об этом стало известно кому-то ещё. Ведь эта тайна ставит под удар вас обоих. Тебя, Урд — в особенности».  — Не суетись, я всё знаю. Всё. Ты переживаешь, что я задам вслух неудобный вопрос о «Проекте Серафима», ещё хуже — если озвучу его на трибунале. Не так ли? — начинает та, ловя на себе сурово-напряженный взор бордовых глаз, потемневших в незримом устрашении. Подавлении, если угодно. — Тот, который даже твой авторитет пошатнëт. Поэтому ты предлагаешь мне сдать назад, пока дело не будет закрыто — замято. Вместо показательной порки.  — Догадалась, — твёрже гранита в гласе отчеканил руководитель, не шелохнувшись и не выдав натяжения струн. Крул знает, что когда Урд предельно сосредоточен, он хмурит брови, а его глаза походят на закаленное стекло. Да-да, пускай. Выслушает её с должным вниманием.  Силы их не равны, но Глава практически никогда не давит кулаками. Он переговорщик, а она ему как-никак не совсем чуждая. Если Прародительница столь долго хранила своё компрометирующее знание, то какого-то доверия она точно стоила. Вопрос в цене — аукцион открыт. Снова. Воздух стал душней. По правде говоря, если Второй сейчас накинется на неё и убьёт, чтобы она никогда и никому ничего не рассказала, то его ведь не осудят. Даже пояснений не попросят. Всё логично: она нарушила устав, и он её быстро казнил, пресекая ухудшение обстановки. Только Урд Джиллес бы так не поступил, — Третья знает, — уж слишком порядочен он.   — Нет... Я не догадалась. Я видела, — она делает шаг вперед и предстает перед ним гордо с разоблачением в пылающем выражении. — Признаю, я смалодушничала в своё время, не стала вас расспросами теребить. Только когда Риг мне рассказал о цели «Проекта Серафима» — память очень быстро освежилась.  Ведь первостепенная роль всех проделок Стаффорда в том, что он воскрешает Первого Прародителя. Через Микаэлу.   — Почему говоришь об этом теперь?  — Риск увеличивается, — её детское лицо обретало жуткую палитру. В её случае только выражения и слова выдавали реальный возраст. — Но ты не подумай: я не настолько из ума выжила, чтобы сломать ваши статусы-кво и объявить вражду. Дело не в этом. А в том, что наш уговор с Ригом обязан состояться: он мне должен за передержку своего подопытного. У нас всё было свëрстано, если бы не ваш с Феридом рояль в кустах!...  «Как ты только подпустил её к своему детищу?» — мыслями обращается к собрату Второй, закатывая в утомлëнном раздражении глаза. — «Нешто по-другому не мог? С твоими ресурсами хватило бы наглости из-под носа выкрасть хоть всех своих образцов. Но нет же — наследил, запаниковал. Потому и подключил новое звено, не рискнул развязать свою кульминацию сразу». Они застыли как памятники над могиламии. Каждый всё понимал, но тянул с намерением озвучить то, что и так очевидно.  — И? Риг лично пришёл или ты сама захотела поучаствовать?   — Это имеет значение? — ловко возвращает Прародительница ему его же ответ. — Я не верю, что ты о намерениях Рига не знал, не слышал или не догадывался до сегодняшнего дня. Ты соучастник.  Однако сейчас у них не гонка обвинений, посему правительница Восточного фронта вполголоса продолжила. Так, чтобы их не услышал кто-то случайно проходящий за дверью: «В планах секты основная фигура не столько Микаэла, сколько сердце, которое он носит. Которое Риг ему пересадил незадолго до апокалипсиса — оно никогда не перестаёт биться, оно всегда живо даже без носителя. Только вопрос не в том, чье оно — нам это и так ясно, — а в том, как оно оказалось у него? И мы пытаемся делать вид, будто не понимаем. В одиночку Риг никогда бы не смог найти и одолеть нашего праотца, но с чьей-то помощью — о да! Гипотетически». Крул намекала Урду ранее, она пыталась высмотреть его реакцию: «вас двое, а он был один»...  Первенцы их творца таили преступление, и Третья была молчаливым тому свидетелем. Она увидела лишь финал, но сложить два-плюс-два труда ей не составило. Хотя догадка эта было уж больно неправдоподобной, но всё же — это истина.  «Первый не просто пропавший без вести, мы с вами точно знаем, что он мёртв. Вы его убили».