Мятеж

Thomas Bergersen — Merchant Prince

«Знаешь, если человек очень долго не спит, его мозг начинает на несколько секунд перезапускать некоторые свои функции. Неосознанно. Это называется микросны, и они наступают на третьи или четвёртые сутки беспрерывного бодрствования. Представляешь? Ты спишь меньше минуты, но даже не подозреваешь об этом», — дежурно рассказывает будто сам себе Риг, щелкает пальцем по цилиндру. Он полностью нажимает на шток, готовясь вонзить иглу в вену на сгибе локтя. Ты пыталась отпрянуть, но никак не могла сдвинуться с места, несмотря на все старания. Тот, кто мучает тебя своими дьявольскими исследованиями без смыслов и целей, демонстративно игнорирует твои потуги к сопротивлению. «Микросны — это единственный способ сна для вампиров. Есть ещё пара методов, но они никому не нравятся. Кровопотеря или сильные увечья. Мне жаль, что это так», — его взор плавно леденеет, подобно застывшей под снежной коркой реке. Он берет твою кровь из вены. Она темнее, чем человеческая, почти чернота. «Немногие способны уйти в дрëму просто так — для того нужно слишком много условий: уметь отпускать мысли, ослаблять бдительность. Хм, такой безмятежности даже люди в большинстве своём не могут освоить за всю свою короткую жизнь, что уж говорить о нас…» — глядя на тёмную субстанцию в шприце, именуемую вампирской кровью, мужчина слегка поднимает уголки узких губ, будто с удовлетворением что-то подтверждает. Окидывает взглядом твоё искажённое выражение лица, он хмыкает с издёвкой. «Ну, ладно-ладно… Хватит драматизировать», — с трепетной строгостью родителя ухмыляется душегуб, ткнув пальцем в кончик твоего носа. — «Не будь неженкой. Мертвецы очень слабо чувствуют боль — нервный центр как под заморозкой. Выработанная анестезия нашей нечеловеческой природы. Так что не пытайся меня разжалобить своими охами и ахами», — тихо прыскает, отходя к столу. Жидкость слишком быстро сворачивается, но он нажимает ещё раз на шток, из-за чего несколько капель просачиваются через иглу. «Да», — обмолвился Сайто вполголоса так, что ты сочла за игру воображения его дальнейшие обращения к пропавшему беглецу организации. — «Точно как у неё. Работа твоих рук удалась, Коичи. И стала твоим же надгробием; это твой выбор. Так уж от века повелось — за любовь нередко платят жизнью». 1220. …Вообще-то она думала, что ей почудилось. Что это была игра воображения, тем не менее — она всё слышала, она помнила. Крул Цепеш была тогда там в нужное время и в нужном месте. Или напротив: теперь тайна эта её преследовала как жнец, упускающий своего покойника для проводов в царство мёртвых, но упорно ждущий. В некоторых странах пурпурный цвет считается символом насилия. Тот предрассветный час быка окрашен в смесь красных и синих оттенков — ярок-алый пульс жизни заглушил холодный индиго. В замке, будто бы вдавленном в чёрные скалы, потому и незримом лишнему вниманию со стороны смертных; холод проникал сквозь камни, напоминая стужу подвала без пищи и воды. Две темные фигуры бесшумно скользили по коридорам, заявляя о себе лишь шелестом плащей и глухими ударами сапог. Дверь одной из самых удаленных кладовых хлопнула, но по инерции осталась слегка приоткрытой. Те, кто пытался прошмыгнуть, не обращали внимания на оставленные за собой следы. Им было все равно на ту трещину, приоткрывающую вид на тайные промыслы нечестивых душ. Они не озаботились мыслью, будто в этих стенах мог быть кто-то ещё помимо них. Один из силуэтов быстро и почти что брезгливо сбросил свой плащ, покрытый буроватыми пятнами, что запятнали когда-то чистое одеяние. С усталостью он опустил кисть на ручку незапертой двери, плотно прикрыл её, а плечи его были напряжены как у бойца, застрявшего в битве без шансов на выживание. — Так… Ты хотел мести — ты воздал, — сквозь зубы произнес мужчина, закрывая лицо ладонью. Словно скрывал облик от всеобщего неодобрения, хотя прятаться ему было незачем. По крайней мере, не в этот момент. — Ты понимаешь, что теперь будет, если кто-нибудь узнает? — И что будет? Нас поругают, изобьют плетьми, пальчиком погрозят? — язвительно цедит его молчаливый до того собеседник. Соучастник катастрофы. — Тебе следовало этот вопрос задать себе до того, как ты его зарезал. Речь была прервана резким рывком бессмертного в сторону говорившего. Они уставились друг другу в глаза, словно два похитителя, неспособных поделить украденные сокровища. Один схватил другого за ворот, потрясая его, пытаясь встряхнуть. Как будто хотел сказать: «Очнись, идиот! Это всё не шутки!» Крик убитого создателя до сих пор звучал в ушах как презрительный смех Флегия, гребущего веслом по кипящему болоту мертвецов. Пускай бы это им только снилось. Пускай бы это был последний бесплотный кошмар, но крови на их руках было слишком много. И она — лучший и красноречивый аргумент. Клыки их измазанные этой отравой — они отважились не просто на самосуд. Они почти поглотили его. Они солнцееды. И этот вкус стал напоминанием, что произошедшее было не понарошку. Они как резко выросшие дети, вынесшие приговор лживому миру взрослых. Они как раненые псы, на которых надевали ошейники с цепями, заставляя учиться командам, суровым и ласковым одновременно, а теперь они разорвали свои поводки, перегрызли их. Оказались беспомощны в дальнейшем существовании без хозяина, которого забили из обиды и злобы. Там, где агрессия, присутствует страх; а когда стучит ужас, истина ускользает прочь. — Что, Урд? Голову пеплом посыпаешь — жалеешь, что подсобил мне? — дрожал в негодовании всем телом брат по крови, пытаясь вырваться из цепких рук. — А его уход, по-твоему, это не подлость? Разве наш так называемый отче сжалился бы над нами, будь у него похожий выбор? Скажи ещё, будто я ошибаюсь! — он хоть и был отстранен физически, но наседал цунами колких слов. И его правда была ясна визави, просто тот не готов её осознать и принять. Будто бы они оба никак не могут прийти в себя после схватки. Они вынуждены даже ругаться шёпотом с выразительными обвинениями в очах и красочными жестикуляциями. — Да, возможно. Только ты первый на него бросился. Ты представляешь, какой будет раскол среди наших, если все узнают, что мы его убили? А это, — вампир многозначительно ткнул пальцем в тряпичный сверток, что держал Риг. Под покрывалом что-то выражало слабые судороги. Как живой организм, стремящаяся вырваться из чужих рук. — Ты это для чего прихватил с собой? Это улика — она выдаст нас. Сожги, пока не стало поздно. Не искушай судьбу. На самом деле Ригу хоть немного, но было отрадно, когда о содеянном его близкий и единственный друг говорил «мы». Когда повторял «нас» — эти ёмкие обрывки общих фраз их сближают гораздо сильнее общего горя, общего триумфа и общей крови, на коей их взрастил Первый. Как общая кормилица для разных чад. Пускай затея принадлежала не тому, кто станет в следующем веке лидером, однако бросить своего «брата», отвернуться от него тот никак не мог. Не посмел бы, не простил бы себе. — О, ни за что! — почти голосом возражает упырь, крепче прижимая к телу вырванное сердце, словно новорожденного младенца, коего у него бездушно пытаются отобрать. — Теперь оно моё, и ты его не заберёшь. Даже тебе я не позволю. От громкого тона Крул, стоявшая за дверью, едва вздрогнула. Но никто не заметил её присутствия, никто не почувствовал, что она была буквально в нескольких шагах от сцены препирательства двух упырей. В ту ночь она блуждала по коридору с тусклым светом лампы, фитиль которой неторопливо угасал. После безвозвратного ухода брата и Первого, её поглощала тоска неведомой ранее мощи, и она переживала её также, как все прочие сородичи — в одиночестве. Не за «отцом» та горевала, а за братом. В отличие от всех, её родственник был ей родней не по обращению. Единение с тяжёлыми мыслями заставляло её замыкаться в четырёх стенах… Но, разумеется, старшие не предполагали этого, позабыли — не учли. Услышав их прибытие, она сразу ощутила тяжёлое и хриплое дыхание неведомой трагедии. Потому поспешила спрятать источник света и укрыться в стороне. Несмотря на белые и парящие ткани своего наряда, Крул молилась, дабы ночная темнота скрыла её присутствие. Молодая вампирша слушала, не веря происходящему, с онемевшими пальцами вцепившись в складки многослойного платья. Тогда она и не понимала в полной мере происходящего. Она молчаливо и незаметно стала бессильным наблюдателем настоящего аутодафе, о котором нельзя было рассказать. Никому. А тем временем варяг распахивает крышку огромного сундука: края покрыты тёмной ржавчиной, поверхность — многолетней пылью. От рывка железо с болью заскрипело, и сверкающие частицы взметнулись в воздух. Риг склоняется ниже, пряча добычу на самое дно. — Послушай, если ты будешь таскаться с ним по всему дому, я тебя покрывать не стану, — вурдалак с трудом сдерживал гневный рык, прорывающийся сквозь досаду. Сам кладёт руку на краешек открытого ларца, намекая, что его вовсе незачем было бы открывать. — Тебе оно надо? Что ты собрался с ним делать? — Хватит голосить на всю комнату! Остынь, — на этих словах чужеземец медленно выпрямился, а крышка с грохотом захлопнулась, напоминая пасть огромного чудовища, принявшего подношение. — Мы можем сколько угодно молчать и отрицать, но правда выйдет наружу. Хоть через сотни лет, но выйдет, — заявляет Урд, сам вспоминая о всех увиденных в прошлой жизни случаях замалчивания и дальнейшей за то расплаты. И для него это всё стало тогда ещё наукой — ложь всегда всплывёт. Как утопленники, вздутые от разложения. Он отворачивается от мятежника, рваным выдохом смиряя нервы. Достаёт нож, перепачканный чёрным кружевом чьей-то крови. Внимательно смотрит на лезвие, будто бы изучает, самого себя в чём-то убеждает. Глядит на собственное отражение в стали. В ответ ему собственные глаза приговор выносят: спокойные, ледяные, налитые виной. «Избавься от его сердца», — мужчина не предлагает, не указывает, а будто бы приказывает. Хотя знает, что Риг его не послушает. Никогда не слушал. — «Иначе я подожгу этот чёртов дом вместе с ним». Минутная заминка не длится вечность, и он почти тайком касается собственными устами ножа, кончиком языка собирает кровь ту, что породила их. Прокляла нетленностью. В эти секунды взор его стал темнее мрачной тучи, наполняясь томлением жадности, пробуждая один из хищнических инстинктов — собственничество. Пока собрат был занят запиранием сундука, то не видел, не присматривался к тому, чему занят другой в тени. Второй отличался отменной выдержкой, немногим порой бывало завидно, ведь Урд умел то, чего большинство не могли — вовремя останавливаться. Будь то самый разгар охоты. Про него говорили, что он весьма милостив. Не добивал добычи, а если умертвлял, то почти как во сне. Но вкус крови Первого его пьянял вопреки самой твёрдой аскезе. — Ты тоже заметил? — взволнованно обращается Риг, утирая тыльной стороной ладони лицо. Размазывает по бледной коже рубиновую амброзию. — Конкретно? — руку «брата» будто бы тряхнуло от внутреннего слома, когда он стирал с уголка губ последствия расправы. Кровавый пир на костях Первого. Им обоим было недостаточно вырвать сердце, они как зачарованные обгладывали плоть, выпивая остатки не успевшей заледенеть в окоченении крови. Триумф бешенства, прилив адреналина, последняя возможность высказать этим странным образом возникшие обиды. За обращение, за враньё об утопии, за уход. Первенцы часто оказываются незамеченными, битыми, забытыми — и они же становятся ведущей силой. Риг тогда сам закрыл мёртвые веки их создателя со словами: «не смотри на меня своими лживыми глазами, отец». Они смотрят друг на друга как двое прирученных зверей, впервые вкусивших человеческого мяса. Кажется, будь солнце над ними — они бы кричали и сгорали под тяжестью своего греха, но кругом чернела глубокая ночь с расписным звёздами небом. Агония августа горит звездопадами. — Его кровь нас смаривает. Ослабляет, — он вторит очевидное. То, что они оба поняли, когда утолили свою жажду, но легче оттого не стало. Стало только хуже. — Счёл, что мне показалось… — растерянно кивает Урд, тем самым дав положительный ответ. Он тоже заметил, тоже понял, просто решил, что это провал от потрясения. Будто ему это померещилось. Собака, что попробовала раз людской крови, становится не защитником, а оружием неминуемой гибели. Они превзошли своего творца, но прежними уже не будут. Не станет отныне бытие таким как прежде. Они теперь владыки для всех своих соплеменников — нет больше никого старше и сильнее их. Риг на самом деле убежден, что имеет полное моральное право осудить ушедшего покровителя. И совсем не разделяет, не понимает беспокойств своего товарища о содеянном. Разве оставшиеся среди собратьев не возжелали бы получить голову Первого? Ведь первородный мало того, что каждого превратил в монстра, он в довершении ещё в душу всему своему легиону плюнул, молча бросив неприкаянных потомков. А коль взялись бы их с Урдом порицать, так ничего же не стоило устранить неугодных. Общей мощи хватило бы, и смерть «отца» тому наглядный пример. Почему нет? Не став и далее прельщать своему самообладанию, мулат не без труда, но отрывается от лезвия, коснувшись его устами в крайний раз — на прощание. Вытирает нож подолом брошенного ранее плаща, коему без того нечего терять — испачкан и изорван, едва ли он теперь пригож. Понимает, что кинжал лучше было бы тщательно вымыть в ближайшем ручье: вдруг кто-то учует знакомый шлейф крови предка? А потом всё сопоставит, догадается, поймёт. — Хорошо, что предупредил. Я успею его перепрятать, — бунтовщик почти нарывается, зная, что соратник ему ничего не сделает. — Ты просто невозможен, — с долей злобного бессилия отводит взгляд Второй. — Мы неправильно поступили. Это сродни отцеубийству — худший из проступков… — Пф! Как и братоубийство? Не будь наивен, бывают и страшнее деяния, но хватит с меня этих нотаций — ты мне не пастырь, — отрезав с нескрываемым роптанием в голосе, мужчина принимается расшнуровывать свою мантию. Во тьме его винные глаза казались светящимися, а русые волосы напоминали блеск остывшего железа. — А бросить нас всех как котят в дикую прерию, это правильно? Это не проступок? Я знаю, ты всегда был чересчур порядочным, аж зубы сводит с твоих нравоучений. Но твои проповеди мне сейчас ни к селу ни к городу. Скажи-ка, братец… Риг наседает, его глаза сужаются, зрачки расширяются. Он укладывает ладонь на предплечье своего сподвижника в революции, не позволяя тому отвертеться от вопросов: «Зачем ты увязался за мной? Я же специально тебя не позвал, чтобы не вплетать в эту историю. Неужели ты не догадывался, с какой целью я шёл по следам Первого? Или ты выслеживал, чтобы я не сбежал подобно ему?» — Возможно, как раз для этого случая? — не уступая собрату, Урд вскидывает подбородок и дёргает плечом, стряхнув руку товарища. Нежить прячет вычищенный нож в своем длинном рукаве. И сам словно берется отразить хлëсткие обличения, высказанные ему устами Рига в лицо. Не пропустит мимо ушей — ему также было что ответить, кажется, словно эти претензии они капля по капле копили годами. Они зародились с человеческой жизни, но вылетели вон в самый неподходящий момент, когда нужно было успокоиться и холодным умом решить возникшую проблему. «Впрочем, я мало удивлен тому, что ты напал на него. Тебе же, умнику, закон не писан. Ты же никогда не жил спокойно. Уж не знаю, это от нежелания исходит или от неумения выбирать пути легче». — Одно другого не исключает, только, связавшись со мной, разве сам ты не допустил оплошность? Мы все знаем, что наёмникам знать местный говор и грамоту нельзя, — скинув с плеч свою тонкую мантию и замотав её в хаотичный сгусток, вурдалак откидывает его куда-то за стоящую у стены мебель, оборачиваясь через плечо к сородичу. К другу, в первую очередь. — Но ты взялся меня научить: это было очень великодушно и очень неосмотрительно — тебе совсем несвойственно… — Лучше бы я тогда мимо прошёл, — процедив в ответ, Прародитель отмахнулся от сообщника как от пыли. Он укладывает смуглые ладони на крышку закрытого сундука. И даже сквозь дерево он чувствует еле осязаемое биение мёртвого органа. Риг же усмехается, поймав в интонациях какую-то обречённую иронию, которую никто бы не понял, кроме них двоих. — Ты всегда так говоришь. Нелепая перебранка зародила многовековую историю. Так часто бывает, когда одна ошибка становится началом древних сказок о коварстве, чести и уроках злого рока. Один неверный шаг — и они заложники эпопеи. Может, их общение было искрой юношеского бунта — сделать всё назло навязанному. Может, Урд тогда решил завязать эту дружбу, потому что увидел в глазах чужекровного авантюриста ту строптивую спесь, коей сам лишён. И оттого белой завистью смотрел на него, заражаясь огнём. Противоположности часто ладят, постоянно в чём-то у друг друга учась. Это Риг рассказал Второму, что имя «Урд» в легендах и мифах его родных просторов принадлежит старухе, олицетворяющей то, что уже свершилось. Богиня прошлого, богиня судьбы, порождающая почву для «сегодня» и «завтра». А ещё он сказал, что это по большей части имя женское, и что в своих краях никогда не слышал, чтобы кого-то им одарили. «Редкая ты птица, но я бы не гордился значением», — прыскал в своё время Риг, получив в ответ хмурый взор обретенного друга. — Я видел немало глупцов, которые нарушали уставы и платили за это своими жизнями, — размышляет Урд, когда они оба тащили огромный ларец из комнаты. В умах обоих закрепилась упрямая и прочная ассоциация с сокрытием трупа. — Но мы не глупцы, поэтому до сих пор живы, — с завидной уверенностью возражает другой, крепче сжав край ящика. — А вообще, я не ожидал от тебя. — Ну? — Мы с тобой клялись бороться вместе друг за друга против всего. До конца. Я не надеялся, что ты предпочтëшь остаться верным нашему обещанию, а не долгу перед ним, — в очах его скользнуло благодарностью с изумленным восхищением. То слово было очень давним, скорее, по юношескому наиву брошенное, а вес заимело лишь теперь. Риг всегда знал, что в его союзнике есть особое зло, которому нужна лишь веская причина для проявления. Такое бывает: кто-то не может взяться за меч, чтобы защитить себя, но когда смерть нависает над близкими — они рвут и мечут покруче всякого воина. В конце концов, для Урда это дикость. Это огромный рывок со скал, ведь он впервые отрёкся от своей верности их общему создателю. Хотя действительно уважал его. По-своему, но чтил. И уходом сильно оскорблён не был, будто предвидел, что их праотец однажды исчезнет. — Клятва! — почти презрительно выплёвывает вампир, проморгав тот трогательный взор одобрения от оппонента. — Ты о ней вспомнил тогда, когда она тебе стала выгодна. — Ты мой лучший друг, ты знал? — вдруг добивает совсем уж мягко Риг. Но его товарищ прекрасно знает, что в речах этих правды пополам. Тот, кто зовется другом, предпочел бы назвать их тандем удобным взаиморасчётом. — Говорят, настоящий друг зарежет тебя спереди, — с какой-то безнадегой подмечает полушёпотом будущий Глава. Ещё не ведая о том, что скоро Риг тоже уйдет. — Да-да, а ещё говорят, что неприступный и блестящий Константинополь когда-нибудь свергнут! — передразнил сородич, с ноги толкнув массивные ворота наружу. Кто бы знал, что Риг в шутку предсказал то, что случится через пару столетий… Они выходят навстречу утреннему туману. Они как пресловутые мотыльки, крылья которых слегка коснулись горящего огня, но умудрились выжить. Случившееся однажды повторится дважды, пронесло раз — получится снова. Безнаказанное преступление порождает новые прельщения. Они как двое заговорщиков, устроившие переворот своему королю при бегстве. И упавшая корона оказалась в их руках, но вместо того чтобы её разбить, Риг сам с лёгким флером небрежности воздвиг её на макушку своему «брату», заверив, что у него свой путь — без них. Только новоявленный правитель своей роли не радовался, ибо наперёд понимал, что высокий статус лишь со стороны сладок. Пока не вернулись прочие собратья им необходимо утопить сундук в море, припрятать по просьбе Рига до лучших времен. И сколько бы Урд ни упирался, сколько бы ни ворчал себе под нос, он все же помогает ему. Снова. Наблюдающая из-за поворотов Крул стала очевидицей, испугавшейся в своё время явиться к ним и сказать об увиденном. Она могла заявить о себе, выйти на иную ступень, но рисковать не стала. Она, прямо и открыто говоря, испугалась. Просто и по-человечески зароптала, прижавшись всем телом к ледяным камням замка. Если им удалось Первого уничтожить, то ничего не помешает всех закатать в земле — её в первую очередь. Для обращённых не так давно упырей их создатель был сильнее и страшнее бога, они внимали ему с трепетом и порой с ужасом… Даже Урд с Ригом: и они тоже отчасти боялись Первого. Они избавились бы от нее, если бы она задала вопрос о том, куда делся её родной брат, коего Первый забрал? Но что, если они убили и его тоже? Руки у бессмертной дрожали, губы кривились в истеричной усмешке. Как ей самой не попасться, как не вызвать к себе подозрений? Чтобы не стала она различимой от «до» и «после». Такую тайну лучше удержать при себе как нычку. На чёрный день. И он наступил через восемь долгих веков. — И всё же. Что ты планируешь с ним делать? — со всей серьезностью уточняет Урд, очами тусклым догоняя исчезающий в синих водах моря сундук. Тот, который сами со скал и сбросили. — Честно? Я пока не знаю, — просто отвечает тот, не выдумывая никаких острот. Отряхивает руки и взглядом покусывает восход солнца.

***

…Ночь умирает, а грозы уходят в небытие. Как будто эта тьма что-то нашептала, какое-то чувство нависшей катастрофы. Как шпиль перед грядущим штормом. Сотни фигур в тёмных костюмах покидали территорию и скрывались за горизонтами разрушенного города. А ты провожала их взглядом, полным разочарованного опустошения. И злобы упадка, как будто всё что происходит — это полная нелепица. У любой боли, говорят, есть такой предел, после которого всё становится безразличным. Как будто ты была громадным тортом, от которого за полгода слоёв срезали больше, чем их было на деле. Не осталось ни крошки. «Микаэлу нужно найти любыми средствами, пускай мои подчиненные собираются на поиски. Останемся в меньшинстве, но если и будет какой-то беспорядок — мы подавим самостоятельно. Ты же сам знаешь, что мы сможем. Вампиры подчиняются Совету, а ты им владеешь беспрекословно… Отличная работа», — создатель секты щурит свои впалые глаза, смотря на Главу с выражением сложной эмоции, таящей немые парадоксы и ответные уступки. — «Настал апогей моей миссии. Ты ведь подстрахуешь?» Ответом был медленный и вынужденный кивок Джиллеса. Будто бы наперекор своему желанию идёт. Ты слушала тот диалог, опустив взор в пол и прислонившись к двери снаружи. Сцену украсил только последний грохот в небесах, знаменовавший конец непогоды. Последний резонанс, который неотвратимо смолкнет, придя к покою. — Хмурая как дохлая пчела, что у тебя опять стряслось? — повернувшись в сторону, ты застаешь рядом уже давних, отчасти раздражающих и частично приевшихся союзников былого отряда. Лакус держит руку на поясе и выжидает твоего слова. «Будто бы вам есть до меня дело…» — внутренне себе под нос шепчешь, то ли виня их в чём-то, то ли просто не веря их любопытству. Ты до сих пор не могла определить, в самом деле они интересовались, просто убивали время или искали повода поглумиться, козырнуть мудростью прожитых лет. Так или иначе, от Лакуса с Рене подлянок не ждешь — ни разу не исходило опасности. Надежны для своих и беспощадны к врагам. — Ничего, я не хочу даже говорить об этом, — поднявшись с битой скамьи возле здания, тряхнула головой, сбрасывая с себя дождевую влагу. Вся умыта ливнем, только внимание на том не заостряла. Упрятала себя в панцирь. — Раз ничего, так мину попроще сделай. Кислая, как козья… — Почему вы все так спокойны? Вчера против секты воевали, а сегодня что? Мир, дружба, жвачка? — вырывается с твоих губ то ли шелестом недовольной жалобы, то ли сдерживаемым криком. — Опа, есть контакт! — беспечно подначивает Лакус Вельт, щелкая пальцами у своего уха. Задел, схватился за тревожащую твоё сознание думу. Да, Глава и создатель секты ныне в перемирии. Да, это сложно понять. Да, иногда у недругов могут быть общие интересы. И да, с чего-то же должен начинаться мирный союз. А от прекращения вражды до смирения былых обид путь бывает очень далёк. Вампирам в этом плане проще — они лишены излишних эмпатий. — Что-то я совсем уже запуталась, кто нам враг и кто друг?.. — потирая пальцами виски, идешь вперёд и назад, отмеряя какую-то невидимую черту. — А с вирусом что? Всё типа прощено и забыто? — А ты типа бунта хочешь? — остужает невозмутимым тоном Рене, передразнив твою манеру. Вынуждает тебя замолкнуть и посмотреть на бойцов вокруг. — Не берись об этом размышлять, Прародители сами разберутся. — Королева в бегах, Сангвинэм еле отбит от вторжения, на нашем фронте много потерь, особенно, после той воздушной атаки. К чему усложнять обстановку? — разводит руками в стороны бессмертный юноша, оглядываясь вокруг. Подмечая происходящее явление в застывшей оттепели. — Повзрослей, салага. Не дели мир на чёрное и белое, все устали, все на взводе, а ты жаждешь продолжения войны? Вот же, кровожадная ты особа… Как будто ты попала в сюрреализм, где быть нормальным — это первый признак одурения. — Не хочу я войны, я просто хочу, чтобы этот гад был наказан, — взор твой затравленный, кусаешь себя за язык, понимая весь эгоизм озвученной речи. Менять союзников на врагов, — как и обратно, — это же мировая практика. Нет в мире ничего более постоянного, чем временное. Может, и тебе успокоиться? Может, ты ожидаешь невозможного, может, ты ещё не в том возрасте, чтобы понять? Пасёт тебя обыкновенное огорчение: это заметно даже для тех двух рядовых. Оно и неудивительно — какой ещё может быть реакция на внезапное перемирие у той, что не так давно из плена убежала? Хотелось, конечно, верить будто Второй Прародитель изъявит хотя бы укор за тебя, но как-то не получается. Вряд ли. Что ему ты, когда тут такое! Все злоключения остаются на совести Рига. Была бы она ещё у него. «Ну да», — снисходительно хмыкает Лакус, уже намереваясь уходить к толпе стражей в светлых капюшонах. — «Так мы и думали. Твои личные претензии — не повод всем набиваться на драку». Вдали закричала стая ворон, взлетевших с веток вялых деревьев с неторопливой медлительностью отпускающих ярко-лаймовые листья с цветами. Сакура в шаге от своего пышного расцвета никогда не казалась такой зловещей и мрачной. Ты не видела цветов четыре долгих года — почти что целую эпоху. Они тебя подловили, они тебя беззлобно одернули, хоть и не обошлись без надменности, привычной нежити по отношению к новичкам. Странная аномалия в том, что упыри с каких-то пор ведут себя так, будто никогда не были смертными. Ставят себя выше, толкуют соответствующе — свысока. Даже с новообращенными нет-нет да просачивается то чванство с оттенком поучения. Поняв, что не хочешь более тут торчать среди десятков надутых в твою сторону лиц с равнодушными взглядами, ты спешишь уйти. Куда? Куда-нибудь подальше от всех. Есть устное предупреждение «не разбредайтесь», да кто следить станет? Это как табличка при выходе за территорию в духе «дальше закон не действует» — пойти можно, но на свой страх и риск. И ты идëшь.

***

Бесцельная ходьба, переходящая в неукротимый бег, привела тебя за рубеж городских руин. Музей окраины рая, выразительное назидание цивилизациям о том что бывает, если гребëшь против течения. Вокруг всё пахнет пустотой, пеплом и отчаянием. Полынь омытой земли, выглядывающий через перекошенный от времени и прежних битв асфальт. Мокрый камень пахнет нагретым солнцем после ливня. Мертвецы и живые жнут в чертоге то, что сами не сотворили. Это похоже на полотна полуденного ужаса, когда ничего не предвещает беды, но она звенит в тишине своим нарочитым спокойствием. Ты стояла одна, отделившись на приличное расстояние от толпы, потому что хотелось подумать наедине с собой. В последнее время то редкость. Армия бессмертных осталась где-то позади на таком расстоянии, что ты уже не слышала их разговоров, их шагов. Слишком далеко зашла, стоило бы повернуть назад… Всё же пустошь, союзники, — какими бы ни были, — на выручку не поспели бы случись что, ты одна и из оружия у тебя лишь кинжал на поясе висит, спрятанный под пальто. Уже наметив отход назад, ты только было развернулась… Пока ты не услышала где-то позади себя мелодичный свист. Обернувшись, сталкиваешься с неясной фигурой, что видится сплошным белым пятном — высоким, вытянутым, тонким. Всё покрыто вуалью густого тумана, словно марево потерянных душ. Однако не узнать его было невозможно, и ты приближаешься: вряд ли он таит в себе намерение тебе навредить — смысла нет. Персона ты проходная, как сказали бы доходяги в подземном городе — «залëтная». — Ферид…? — со смесью ошарашенного облегчения и непонимания подходишь ближе к аристократу, напевающему под нос колыбельную. А тот не спешит остановится, но шаги замедляет, завидев тебя. Он не похож на воина: он и рапирой своей ковырялся скорей для вида, чем дела. Только источал от себя нечто такое, что готовилось выступить против стаи бешеных волков. Щелчок пальцев — и будет буря, он как бесовской суфлёр. Словно он один против всего мира: бросил перчатку в лицо сектантам, отказавшись от вампирской позиции молчаливого соглашения. Ведь устраивали убеждения Совета его лишь оттого что они все были против Рига. Он не искал себе подмоги, дабы быть «за» кого-то, а чтобы встать «против» конкретного неприятеля. Седьмой никому не служит, он сам себе господин, критик, изувер, соперник и соратник. И бог знает кто ещё — не счесть его воплощений. — Вау-вау! — как-то особенно азартно выстреливает белоснежный вурдалак, расплывшись в тягучей и угловатой ухмылке. Небольшой порыв ветра перекрыл распущенными локонами его лицо. — Рад, что ты жива! «Ага, укол бодрости помог», — парируешь про себя, но рот остался нем. — Ну вот, встретились — на том и попрощаемся! — подмигнув, тот отправляет воздушный поцелуй и взмывает к ближайшему столбу. Ловко запрыгивает на него и идёт прямо по проводам на цыпочках куда-то вперёд, будто босиком по стеклу. В направлении к сбору возле штаба. — Стой, погоди! — осмелев и поняв, что он тебе однозначно не несет погибели, ты бросаешься за ним. Он знает больше, чем говорит — в том нет сомнений. Только ты не можешь понять, чего он хочет, зачем и куда теперь направляется? Может, хотя бы он подбросит крупиц к общей картине происходящего? Может, пояснит о той головоломке, найденной тобой на полях оставленной им книги? О той самой, гласящей: «Микаэла — это Первый». Что бы оно ни значило… — Что, мало? — без особого интереса выгибает тонкую бровь альбинос, кокетливо поворачивая голову через плечо. — Прости, нет времени для всяких муси-пуси. Он доходит по проводам к следующему столбу, а ты догоняешь его снизу, глядя вверх. Это выглядит забавно: будто знаменитость бежит от сумасшедшей фанатки, искренне верующей во взаимность чувств. Воистину чудная трансформация, ведь ещё полгода назад Ферид проявлял повышенный интерес к разговору, а теперь деланно спешит, убегая от твоих расспросов. — Что происходит? Куда ты? — Готовлюсь к семейному воссоединению! — выписав оборот вокруг своей оси прямо на ходу, он грациозно обнимает себя руками, словно толкует о встрече с пылким любовником, коего нет и никогда не было. — А у вас тут ни салюта, ни шариков — не подготовились! Что у вас за убогая панихида вместо юбилея? Я считаю, что должен оживить вашу тухлую вечеринку. Когда дворянин спрыгнул вниз, тогда и остановился. Пусть ненадолго, но решил уделить тебе время — снизойти. Вы не виделись с тех пор, как ты угодила в лапы секты. И, честно говоря, до сегодняшнего столкновения вы считали друг друга погибшими. Меж вами будто прошла вечность, ты припоминаешь все моменты, когда Седьмой протягивал неоднозначные намёки о твоем ненастоящем брате, когда он вовсе не отрицал, что обратил тебя, — хотя это было не так, это была самая простая подстава Крул для отвода от себя подозрений, — когда он без конца задевал Микаэлу. И он же не стал убивать тебя после обращения, напротив: он опоил первой кровью. Хотя, казалось бы, больше прочих ему невыгодно ни существование Мики, ни твоё тоже. Все, что он делал — так это переплетал тысячи разноцветных клубков и путал в тех нитях почти весь Сангвинэм. И тем самым навлекал на себя подозрения без доказательств прямого участия. Как Микаэла и говорил: замылить всем глаза и рассорить — это излюбленное развлечение графа. А правда в том, что он желал уничтожения секты Хакуя любой ценой, пускай даже чересчур завышенной. И каждый раз он ловил будоражащий экстаз оттого, что настоящие виновники заговора удобно тыкали пальцами именно в него! Граф Батори любил про себя хохотать: «А это многое говорит о вас самих, господа!» А теперь всё встаëт на свои места: фигуры на доске расставлены и окрашены в нужные цвета. Какими играл Ферид, а какими Риг? Чёрно-белое возмездие… — Где Мика? Надо же, один и тот же вопрос уже второй раз. Почему именно к нему? Вот и Фериду любопытно. — Ближе, чем тебе кажется, — подхватывает свои пепельные волосы мещанин, откидывая их назад. Сам щурится, скалится, облизывается в предвкушении куража. — А что, по «брату» истосковалась? Разве вы дружились, ребятки? — Я нашла твою запись о том, что Микаэла — это Первый, — с ходу рубанула, шагнув вперед. Основатель был выше на целую голову, тебе приходится задирать нос, чтобы смотреть на него. — Что это значит? — Оу, — положив ладони себе на талию, дворянин зеркалит твой шаг ему навстречу, но ближе не подбирается. — Рылась в моих вещах? С какой целью, позволь узнать? — Да не переводи ты стрелки! Мне не до того… — А что, собственно, непонятного в моей записке? Ми-Мика такой же выходец из лабораторий, как и ты, — простодушно констатирует беглый комендант в привычно-артистичной манере потирая пальцами подбородок, а глазами что-то выглядывал в небе. — Только его функционал иного рода. Папочка очень старался, да? Небось утомил тебя своими сказками о славном мире под крылышком Первого? Аристократ с наигранной скромностью хихикает, прикрываясь ладонью. И не узрев в тебе той же реакции, прибавляет одну за одной значительных деталей к обширному кинополотну: «Что такое? Он не рассказал тебе, что Мика ему нужен в качестве вместилища для Первого?» «Он не рассказал о том, что Крул обратила тебя по его просьбе?» «Он не рассказал, что Коичи убит ещё четыре года назад?» У тебя взгляд потупел, ты заметно нахохлилась, а стоящий напротив заиграл бровями, будто бы камушек в огород своего бывшего благодетеля бросил. Да и не один — сотни. А потом Ферид смачно цокнул, опустив понимающе веки. — Что-ж, теперь тебе известно, — с толикой напускного смущения Батори заигрывает мерцанием алых глаз из-под ресниц, что кажутся покрытыми льдом от своей белизны. — Могла бы додуматься… — потерянно саму себя ругаешь, кусая губы до крови, сдирая сухую корку пальцами. И не видишь, как твой визави уткнулся всеми своими акцентами в твою руку. Ту, что с перстнем. Откровения Ферида ранили, но уже не с той силой, как могли бы ранее. Чутьё молча кивает, всё повторяя: «Да, да, да… Не говори, будто сама до этих выводов не дошла бы: признай, в глубине души ты уже всё это знала. На крайняк — догадывалась, ведь эти факты не сказать, что лежали на поверхности, но и нельзя отрицать, будто тебя не подводили к ним». — И о чëм вы только беседовали, раз ты не знаешь таких очевидных вещей? — О, боже, — твоя ладонь ложится себе на лоб, а потом ты проводишь ею по лицу, слегка оттягивая кожу щеки. — Риг пилил мне мозги всем подряд, кроме самого важного! Упырь подмечает гранатовый камень, сверкающий в размытых от серой дымки лучах утреннего солнца. Свет небесного светила холоден и бледен — всегда будет таким для нечисти. Наступает новый день, но одному из вас известно, что больше не настанет завтра. — О, обновки! Чего не бахвалишься? — намеревался было подхватить твою кисть мещанин, но ты успеваешь её вырвать под хитрый кивок напротив. — Милорд тебе колечко подарил, такая ляпота! И как у вас развиваются отношения? — Вообще сейчас не по теме моросишь! Это Риг мне его дал ещё в плену, — движения у тебя стали дерганными, когда ты спрятала руки в карманах. Непонятно для самой себя, почему тебе захотелось всеми правдами и неправдами отвергнуть подобные заверения. Может, потому что сама не смела даже подумать о чём-то подобном. Заигрывать с Главой Совета? А нудит же? — Да, конечно, непременно! Только Второй назад его у тебя не затребовал, хотя я помню, что оно ему принадлежало. Я всё помню, — по-лисьи моргает кораллом в глазах граф, слегка наклонившись к тебе и убрав за спину руки. — А чего так занервничала? Я сказал что-то непристойное? — Мы не об этом дурацком кольце говорили, а о Мике! — выпалила, колыхнувшись назад и отстраняясь от интригана на полшага назад. — Лезешь ко мне с издёвками, потому что сам не можешь разобраться со своими проблемами! Риг мне всё сказал — я знаю, что ты его… Ты уже не та, что будет попускать его манипуляций, молча слушая. За прошедшие месяцы ты обрела хоть мизерную, но уже силу для отпора. Пускай он дёргает за нитки чувств, но и ты знала его сокровенный секрет, который с небрежной халатностью выдал твой пленитель в стенах бункера. От твоих слов взгляд красноглазого слегка сник, но лицо сохраняло маску той же неугасающей игривости. Он всю свою жизнь её носил — и ныне логично, что она по-прежнему на нём. Одна порция попавших прямо в цель обличений со стороны Кроули им уже проглочена, так что терпкий вкус добавки теперь уж кажется ему почти что вкусным. — Я так и знал, что он вспоминал обо мне! — ликует Ферид, натягивая улыбку наглее и прикусывая свой указательный палец, изображая поруганную невинность. — Надо же, всю зиму коротали в его логове, а он удосужился рассказать тебе только о наших прелюбодеяниях? Мне это так льстит, Чио… А затем красноглазый длань свою поднимает, будто бы даёт кому-то позади тебя условный сигнал. Холодея внутри, заторможено оборачиваешься и видишь вдали целую армию в темной форме. Это люди из Сопротивления. И это не шутка, не розыгрыш, всё здесь всерьёз — ты попала в ловушку, сама себя вогнала в яму. Мог ли этот кровопийца просто тянуть время за болтовней, чтобы они успели дойти и прикончить тебя? Как в жутком абзаце, где думаешь, будто у твоей кошки расфокусировано зрение, когда она смотрит на тебя. А на самом деле она всегда смотрела на что-то позади хозяина. Их путь проложен прямо к штабу Хакуя. И вёл их всех никто иной, как Седьмой Основатель. Бунтарь, игрок на два фронта, не гнушавшийся сотрудничать с недругами, лишь бы дать отпор великим махинаторам… Тон Ферида Батори стал тише — устрашает, покалывает. Он тычет пальцем тебе меж рёбер и шепчет с налётом шипящей угрозы: «Ты так неразумно сейчас тратишь своё время для бегства. Лучше поспеши, пока я вожу. Считаю до пяти, не могу до десяти…» И ты побежала. Знаешь, а ведь бессмертные стражи говорили ещё в первые дни твоего заточения в подземном городе доноров, что апокалипсис случился из-за козней среди людей. Риг Стаффорд поправлял: среди людей тех, что были враждебны к его эксперементам. Людей, которые в ходе деятельности сектантов понесли невосполнимые потери. Ты спотыкаешься, но удерживаешь себя на ногах, ускоряя свой ход назад. Но никто не знал, что Ферид начал «флиртовать» с обездоленными людьми ещё до катастрофы — с отчаявшимися сотрудниками Рига. И он нашёл истинных единомышленников своей ненависти, ведь кто бы ни захотел так сильно взбунтовать против бесчеловечного хозяина, как не те, кому была сломана жизнь? Ты, наконец, встречаешь сторожевых на окраине и кричишь им о вторжении смертных из Сопротивления. Не мог ли Ферид Батори быть тем, кто подкинул идею о спуске вируса с цепи? Ради задора, ради мести, ради напоминания о себе. В ответ этому доводу граф бы лукаво ухмыльнулся, разумеется, на словах живо протестуя, но его глаза не солгут. Потому что он раб своего гнева, он горд своими злодействами.