Отражение

Fraunhofer Diffraction — Forever

Когда мы снова умрем, с тобой все будет хорошо,

Мы спрячемся в лесу...

Исчезнем навсегда.

2010. «Не будь тебя, я мог бы сбежать из этой волчьей ямы!» — бросает на эмоциях Коичи Хаюми, молчаливо смотря на тебя в кромешной тьме квартиры. Названную сестру, формальную — фальшивую. Сам себе не мог признаться, когда именно впервые стал находить виновного там, где его и в помине не было, и перекладывать на него тяжесть своего несчастья. Обыкновенный ребёнок, если отбросить нюансы искусственного происхождения: создал сам и сам же себя в капкан загнал. Ведь это он сам с поразительным упорством разжал тот капкан своей участи и сам загнал в него ногу, чтобы потом с мазохистским вниманием следить, как зубья всё туже впиваются в живую плоть, с годами сжимая её всё крепче и туже. Теперь, чтобы вырваться, пришлось бы оставить часть себя — если повезёт. Если Сайто не начнёт охоту. А он вездесущ, у него наблюдатели всюду. «Не стоило тебя создавать: из-за тебя барахтаюсь в этом болоте. Из-за тебя руки мараю, из-за тебя терплю всё, что делает этот монстр. И из-за тебя же не могу рискнуть — давно бы сбежал, а с тобой скрыться негде, нереально. Да, знаю, сам напоролся, сам со всем согласился, а раз так, в моих же силах и правах со всем покончить… Сам взвалил на себя ношу, сам могу и скинуть. В конце концов, ты мне кто? Клон той, кто меня намеревалась опрокинуть», — шептал сквозь зубы бессмертный, сжимая в грубой ладони стальное лезвие кухонного ножа. Впрочем, захотел бы убить, так есть проще способ — обескровить собственными клыками, что почти каждой глубокой ночью просили жатвы. Коичи свою вампирскую тягу подавлял под присмотром своего управителя. Провиант в пробирках, хотя и казалось, что недостаточно. Часть бесследных исчезновений людей за пределы города — слуге секты Хакуя хорошо известно, куда они пропадают и где их останки. В последние недели чуть ли не каждую вторую ночь он стоял неподвижной глыбой у изголовья твоей постели, холодное лезвие вертелось в пальцах, а его взгляд подрагивал в темноте: то гас, то вспыхивал вновь. За каждым новым днём привычного бытия крылась его невидимая битва. И каждый раз он её проигрывал, оставляя всё как есть. Ты была для него как игла, незаметно упавшая на пёстрый ковёр — острое жало, в которое по неосторожности обязательно упрёшься босой пяткой, и игла потянется под кожу, будет долго и настойчиво, с каждым шевелением продвигаться венами внутрь до самого сердца. Она убьёт из-за банальной неосторожности, но зато сшитое ею изделие станет по-настоящему ценным. Судьба Коичи — как ленты старого кинопроектора: дребезжащие, лопающиеся изношенные кадры, что навеки застряли в круге монотонного вечного возвращения, и усталый магнитофон надсадно хрипит, обещая оборваться на самой важной ноте. Он сам прыгнул с утёса в чёрные волны, гравитация тянула его ко дну — тонет. И если тысячу раз накроет валом и не хватит воздуха на вскрик, так что же. Таков его жребий, такова расплата за опрометчивый каприз. Однажды ты случайно очнулась, единственный раз встречая его взгляд сквозь сонную проплешину сознания. Страх сковал, страшно было даже пошевелиться. Лежала, делала вид, будто спишь; быть может, это всего лишь сонный паралич? Кажется, кто-то в школе рассказывал схожие вещи, а кто именно — память не улавливает. И на следующее утро обо всём забыли, словно и не было мятежной сцены под покровом ночи. Не рискнула спрашивать, всё приписала дурному кошмару, не желая разбираться — боясь разбираться. Лишь ярче стал каждый краткий шорох среди ночи, прочнее чувствуешь реальность в те невнятные часы между сном и явью. А твой старший брат перестал появляться тенью возле кровати.  — Хмурая ты, приболела? Кошмар приснился?  — Ага.  — О чём, что снилось?  — Ты. Тогда даже не подозревала: в поисках выхода твой опекун стоял у нравственного обрыва. Милосердием в твоём случае стала бы ранняя погибель, нежели воспитание в стенах жестокой организации Сайто. Кем бы стала там? Марионетка без воли, преданный фанатик, или того хуже — материал голов для какого-нибудь исследования. Даже Коичи не мог предугадать, что готовила секта Хакуя и её безумный вдохновитель на твой счёт. Сайто никогда не был склонен к жалости — для него подопытные оставались серой тенью, набором неразличимых лиц, биологической массой. Слуг он, пожалуй, ценил чуть выше, но не настолько, чтобы даровать спасение за выслугу лет, посему никто из них не уходил от него живым.

***

…Если бы бессмысленный на вид валун, обретённый на каменистой земле, вдруг встретил бы Второй Прародитель, он охотно бы примкнул к нему, устало облокотившись лбом и скрывшись от суеты, утомленный как скитающийся без конца путник в иссушающий зной. Сам Джиллес живет так, словно спит с открытыми глазами и блуждает столетиями как в приступе лунатизма. Как сыч в постоянном уединении. Мужчина, затерянный в плотных тенях полуночной бури, стоял у окна, где мерцали ревущие молнии. В то время как его брат по крови наслоил в уме гору планов, перебирая их как чечевицу и горох в льняном мешке, Урд в уме лишь спрашивал себя: к чему эта суета? Ведь это все ради того, кого давно в живых нет. Воскрешать Первого, чтобы погубить его вновь? Бред сивой кобылы. Но Глава Совета не протестует, не вмешивается, не хочет переубеждать: его годами преследует только перманентная тоска, похожая на ту тошноту сорока дней по усопшим. И она уже столько веков не может его отпустить. И вырвать противно, страшно, но и держать в себе уже невмоготу. Урду Джиллесу не привыкать быть сыном холодной семьи, оттого он и был обречён с рождения заиметь камень вместо сердца. Глава Совета медленно сдергивает с холодных пальцев левой руки бархатистую замшевую перчатку, обнажая бронзовый тон кожи, покрытый бледными, словно безжизненные трещины, шрамами. Его вечное напоминание о том, как однажды он доказывал самому себе, что не всё в мире так уж безразлично ему. Есть вещи, которые он любил так, что готов был жертвовать собой. Он безоговорочно убедил самого себя, что обладает чувствами, хотя они и скрываются в недрах души так глубоко, словно тайные сокровища, упрятанные на дне заброшенного колодца. Как будто в те времена Джиллес желал бросить вызов чужому высказыванию, дескать, пустой и бесчувственный он. Шрамы от ожогов на его кистях — как безжизненная поверхность снежного покрова, под которым спят сильные травы и красивые цветы степей. — Столько опытов ни провожу, а вампирский организм до сих пор временами остаётся загадкой, — отзывается из темноты за спиной брат по крови, но не выходит, а продолжает вторить. — Полученные при жизни шрамы не заживают даже после обращения. Может, оно и к лучшему? Они напоминают о том, кем мы были. — Да, Риг. Твоя осведомленность не перестает поражать, — лукаво отрезает мулат, спешно натягивая перчатку, стараясь укрыть от чужих глаз застарелые раны. Он и при смертном существовании их скрыть старался, не желая лицезреть повышенного внимания к увечьям. И того хуже — жалости вперемешку с кривой стеснительностью. — Должно быть, ты очень любил те книги, раз влетел тогда в горящую библиотеку за их спасением, — гадко хохочет себе под нос отступник, заходя за порог. Говорят, если рассыпать поперёк порога соль, тогда нечисть не сможет переступить. Риг сталкивался с подобными суевериями, и они его каждый раз веселили. Как и поверья, будто вампиров можно умертвить осиновым колом, чесноком, молитвой. На часах без минуты полночь. А они ударяются в ностальгию, и никто из двоих не станет лгать, что разговор о прошлом им не мил. То, что смерти они сильнее, не излечит страданий. Всякое бытие бессмертных ни что иное, как артхаусное кино, способное простого обывателя отправить в долгосрочный осадок. Риг и Урд восемь веков не одни, но говорить обоим будто бы не с кем. И не о чем. — Узнаешь от Первого о проклятии, и дальше что? Покончишь с собой? В конце концов, бегать за ним было единственным смыслом твоего существования, — звучит гроза на фоне бесцветного голоса. Говоривший обернулся, упираясь ладонями в подлокотник окна. В кромешном мраке безлунной ночи и редких вспышек молний его облик мнится почти демоническим. Но только создатель секты знал, что за сказанным таится нервное ожидание конца бесконечного пути. Он знает, что владыка всей неувядаемой расы цепенеет от одной лишь мысли, что в самом деле останется единственным старшим в той системе, отдающей душком лицемерия. Гонка за выживание, о коей двое клялись, слишком затянулась. — Не хочешь остаться один? Брось, у тебя полно соратников! — брюнет закрывает за собой дверь, после идет к ближайшему столу и с грохотом кладёт на край увесистую коробку. — Тешишься этой мыслью, чтобы оправдать свой повторный уход? — пальцы Джиллеса сжимают пластик подоконника, оставляя вмятины. И всё же тот отстраняется, внутреннее считая от единицы до десятка. — Что за хлам ты мне притащил? «Урд, знаешь, на что ты похож?» — молодой наёмник склонился ближе, покручивая в пальцах сырую, изломанную поганку, всю в пятнах гнили и язвах. Его спутник только удивлённо поднял бровь, губы съехали в тени недовольства. К резким, иногда колкими словам Рига он уже успел привыкнуть, но когда в них мелькал оттенок личного — это невольно задевало.  «С виду она кажется съедобной, но оказывается, что её даже лекарю не отнесёшь — в ней нет ничего. Я её сорвал, а вместо мякоти нашёл только нюхательный порошок… Вот и ты такой. Вялый, даже твой гнев кажется мертвенным». Порой казалось, что выдержка и гордое безучастие Второго Прародителя — не что иное, как великое благословение, однако никто не осознавал: Урд вовсе не владел этим даром, а тихо сосуществовал с ним. Он не управлял апатией — просто позволял ей медленно стекать вниз, как дождевые капли по стеклу. Сгоревшая плоть после пламени выглядит такой же сморщенной и побелевшей как поганка.  — Ты сам отказался идти со мной, — как-то особенно остро подметил исследователь, зыркнув в сторону брата исподлобья. «Так ты и не предлагал», — в уме оспаривает тот, но ничего не говорит. Ригу плевать, что он лишен титула, что он числится главным предателем вампирского мира наравне с Иудой, но когда сам Второй винит его в измене — не позволит обличать. Не от досады, просто его злит подмена понятий. — Взгляни, — подзывает рукой владелец секты, не обернувшись к союзнику. — Хочу поделиться одной догадкой. Прародитель раздражённо щёлкнул языком, подходя к столу. В темноте красные глаза Стаффорда вспыхнули хищным огнём, он готов был открыть тайну, сокрытую от всех, даже от ближайших соратников — ведь знал, что они не поймут и не заинтересуются. Однако признал, что обойти и утаить эту теорию от брата было бы несправедливо. Ведь это касается их обоих — как тут смолчать? Снятые ранее линзы служили некой метафорой: Риг словно напоминал себе и другим, что остаётся ходячим мертвецом. Что сейчас он не прячет подлинную сущность, не прикрывается человеческой маской — значит, готов к честности. Он стал добывать из резной шкатулки карту, гроздья исписанных книжных блокнотов, вырезки из древних трактатов и… нож. Тот самый нож, припрятанный обратно после столкновения с Феридом. Урд, не спрашивая, сразу взял его в руку, поднял близко к глазам, пристально изучая и делая молчаливые выводы. Его древний друг и не замечает, как печаль тихо скользнула в его глазах. Почти такая же, когда он увидел на твоём пальце свой перстень, с коим расстался тремя столетиями тому назад. — Всё ещё его хранишь? — сухо спрашивает он, только Риг держит пари, что услышал в этих интонация толику боли. Той самой глухой и тупой боли, когда в горле словно насекомые жужжат, терзая изнутри. — Ага, люблю им почесать за спиной время от времени, — отмахнулся тот, отвергая трогательный момент. Его любимый способ — отгораживаться от болезненных воспоминаний сменой темы или сарказмом. «Ты тоже всё бережешь тот меч, который я тебе оставил. Больше того — он у тебя по сей день в ходу», — думает в ответ Стаффорд, но тоже ничего не говорит. Обмен взглядов по артефактам прошлого совершён. — Ты в своём репертуаре, — безразлично кивнул Джиллес, отложив холодное оружие рядом с раскрытой шкатулкой. Он узрел свой нож тогда, когда окончательно отчаялся когда-либо обнаружить его снова. В последнее время у его ног оказывается целая россыпь потерянных вещей. Кольцо, нож, брат, лик обращенной. Как осколки разбитого давным-давно зеркала. Оно уже выброшено, дом весь переделан, но стеклянные частицы продолжают попадаться в самых неожиданных местах, возвращая к временам абсолютно иного бытия. Говорят, если прошлое привлекает тебя сильнее будущего, значит, ты постарел. — Помнишь ту легенду, которую ты рассказал мне? — начал хозяин лабораторий издалека, разглаживая пожелтевшие листы бумаги, скреплённые чёрной нитью. Вдали опять гремит небо, а аристократ недобро косится на говорившего, перебирая пальцами стопку записей — переписку его с покойной Чио. Ту, которую Риг тебе показывал, разрешая на досуге полистать. «Даже это хранишь? Как будто собираешь по крупицам мои стёртые следы, чтобы однажды доказать мне что-то», — с иронией размышлял Второй, не без горечи вспоминая, что он, в отличие от Рига, давно сжёг письма своей спутницы в пламени. Не от безразличия — так было легче забыть. Соблазн вернуться к истокам заканчивается тогда, когда не остается ничего, что могло бы напомнить о прошедших событиях. Можно выкинуть все памятные вещи, можно сжечь сотни чужеродных полотен, закрыть тёмной пеленой зеркала, поджечь собственный портрет и запереться в пустую комнату — но обмануть себя невозможно. Память — это живое летописание, которое нельзя стереть. — Какую из? — будничным тоном уточняет Второй, выразительно перелистывая все письма. Его письма, исписанные когда-то его же рукой, и несколько из них — её записи. И последняя из них, что застыла на моменте признания. — Я рассказал тебе немало преданий. — Ту самую, которую ты из горящей читальни достал, — Риг Стаффорд, уверенно маневрируя стулом с колёсами, присел, доставая из внутреннего кармана портсигар и зажигалку. — Про Агасфера, про вечного… — Ты издеваешься? — тихо шипит Джиллес, не удосужившись позволить договорить своему союзнику и опираясь на стол обеими ладонями. Нависая угрожающей тенью.  — Что? Я имею право закурить, а ты же не хочешь сказать, что у тебя с того случая пирофобия? — заливается смехом создатель секты, чиркая зажигалкой. Пламя осветило их лица. Одно — с надменной ухмылкой трюкача, другое с гримасой презрительной злобы.  — Обличая день за днем нашего отца, ты не замечаешь как становишься похожим на него, — произнёс Урд, сжав руки на груди, когда собрат отказался раскрыть причины, по которым отпустил Ферида восвояси, вопреки своим же принципам. Может, ренегат и сам замечает в этом отражение той печальной повести, которую пережил сам, только владыка Совета Основателей слишком яро и слишком прямолинейно выстрелил в цель, ударив больнее летящего кинжала.   — Ты знаешь… — с нотой исступления прыскает темноглазый, отшатнувшись назад как от пощёчины. — Ты знаешь, что для меня нет худшего оскорбления, чем стать таким же, как он. Браво, брат, действительно браво… Пора нам уходить, — прорычал сквозь зубы Риг, минуя один из столов и легким движением ладони сбросив весь его беспорядок на пол. Его нелегко вывести из себя, только лидер Совета осведомлён о слабостях того, кого врагом не назвать, но и друзья они очень сомнительные.  Они оба ждут друг от друга удара в спину. 

***

…«Желаемое за ценное?» Молодой упырь часто слышит в голове один и тот же вопрос, подстрекающий его к чему-то невнятному. И голос этот никому не принадлежит — он чуждый, ранее нигде не фигурирующий. Он сбежал из бункера, подгоняемый допингом, но идти ему было некуда: оставил позади разборки трёх. И поэтому он оказался там, где потерял нечто ценнее себя. Микаэла вцепляется в волосы, его дыхание сбито и неровно — он глотает воздух с жадностью утопающего на краю бури. У подножия разрушенного строения, в мраке, где серый бетон истлевает на ветру, покоится выжатое донельзя тело — друг, унесённый хищной рукой. Его собственной рукой, что не спрашивала разума в запале жажды. Сам укрывал, сам отдавал земле. Сердце его в панике бьётся где-то в горле, а руки слабеют, как иссохшие ветви. Хотя он точно знал и помнил, что после обращения стука своего сердца не слышал. У вампиров оно не билось. За исключением Первого. Сектанты — верзилы, похожие на стервятников — выдрали у него всё, чем он дорожил и за что держался в свои малолетние годы. Теперь он раздавлен, выжжен до тла, и вся его тропа застыла в нерешённости. Его мысли размазаны грязными ошметками по земле, которыми не побрезгует только стервятник. Микаэла только сосуд — он нужен всем и не нужен никому. Он сам себе повторяет: «Не обманывайся — все вокруг лишь притворяются, переманивают на свою сторону лишь для того, чтобы размениваться мной, они сейчас просто ждут удобного случая…» И знакомство его с Юичиро, их преданная дружба были подделкой — рабочей приманкой под присмотром тех, кто умели паять людские отношения. Пустая иллюзия, мираж на границе их параллельных судеб, обречённых стать подопытными в звериных гладиаторских играх. Тот, кто сбежал из Сангвинэма, оказался бесполезным для их коварных целей, а значит — стал первой жертвой. Его выставили как нападающего недруга с мешком на голове, и лишь после убийства Мика осознал, что промахнулся, приняв родное за враждебное. И ему всё чудится в собственном лимбе: за спиной туманное озеро без жизни, он хоть и переплыл его, причалил к спасительному свету, но ничего хорошего не ждало на берегу. Его кто-то выжидал, чтобы явиться и предложить выбор без выбора. Пройдя воды скорби, застыть у подножия магнитной горы, о которую разбились тысячи кораблей. Внутри мальчишки пульсирует силовой пучок — перебитые, закрученные провода, наполненные электричеством: коснешься — и ты обречён. Он ощущает себя так, словно на скорости без тормозов со сломанной коробкой передач давит на педаль газа, чтобы исчезнуть в самом пекле внутренней битвы. Среди смога и дыма выделяется худое лицо, похожее на размытую маску, сотканную из сырого тумана. Под ступнями шелестит рваная трава, валяется бездыханная мелочь — трупы крыс, голыми хвостами цепляясь за землю. Как будто от того человека исходит проклятая тьма, пожирающая солнце и всё, что дышало и жило пару минут назад. Будто стрелка на часах, наконец, отбила эту проклятую полночь. Когда незнакомец смеётся, его тихий гортанный звук превращает сердечный ритм в хаотичное плетение нитей энтропии. Кем бы он ни был, где бы ни ждал — он всегда впереди, мимолётный, как тень за зыбким горизонтом, его присутствие вливается в сознание к мальчику, как хамелеон в чужом доме. Его маскировка в каждой скользнувшей печали, плавно переходящей в отчаяние. «Желаемое за ценное, Микаэла?» Баш на баш. Душа за душу. Возникший поблизости Ферид Батори походит на размытый фонарь сквозь слëзы. «Бедняжка... Я так и знал, что найду тебя именно здесь!» — скользит чуть насмешливый тенор Седьмого Основателя из полумрака, сопровождаемый отрывистым цоконьем острых каблуков. Воздух дрожит под гнетом его неизменной, хищной иронии, как если б тень ползла по стенам хлипкой комнаты, клубясь ядом непрошенного заговора. В минуту, когда душа подростка будто тонет в трясине, он — психопат в обличии небожителя, — появляется как тихий домушник. Поникший и расположившийся на своих коленях Шиндо упрямо прячет лицо в ладонях — тщетно, внутри тьмы ему чудится лишь рука, протянутая с намерением переломить судьбу: сухая, худощавая с длинными, — почти женскими на вид, — пальцами. Эфирный дьявол, искушающий на сделку. — Исчезни, кем бы ни был! Оставь меня в покое! — содрогается в своей утробе Шиндо, обращаясь к неизвестному.  К самому злу мироздания, к первейшему носителю проклятия, который явился и дал знать о недугах в час великой нужды. Как паразит, желающий мирного дуэта.  И пока он вежлив…  — Куда же мне исчезать? Твоё тело — мой храм, — тон властный и умиротворенный звучит в молодом голосе. Тот, кто говорит с заплутавшим подростком, сам недалек от отрочества. Никто бы не поверил, пока не узрел лично. Однако Первому Прародителю на первый взгляд едва ли можно накинуть около двадцати лет от роду. Тот, кто чудится исполинским чудищем, сумевшим подле себя удерживать первейших Прародителей, навлекающих страха на всех сородичей, сам походит на ласкового ангела с клыками. Драгоценные камни в золотых цепях как сотни оберегов. Звенящие кулоны и браслеты с серьгами — это его мелодия пугающего пробуждения. Мальчишка его видит лишь в своём сознании. И убеждается, что зло на вид всегда обманчиво в своём виде или жестах.  — Ты не существуешь, — обреченно шептал Мика, наконец, посмотрев в глаза преследующему его ужасу.  Переполненная чаша страданий требовала действий. Но больше — пощады. Он убеждает себя — пытается убедить, что стоящий перед ним не более чем мираж, который при желании можно смести.   — Ошибаешься, — скрипит молодецкий голос из смога. — Ты же понимаешь, что без меня не спасёшься? Я могу всё устроить, я тебе не враг.  «Прими меня, как я тебя». И дырявые стены вокруг словно пропитались чёрным нагаром силы чужеродной: здесь правит кто-то другой, от которого мороз пробирает до костей. И эта не та энергетика, как от присутствия Второго... Взгляд Ферида — напряжённый: он хоть и привыкший к внезапным аномалиям, чувствует как атмосфера сгущается — дышать становится тяжелее, неотвратимая беда накрывает собой, и беглец, забившийся в угол, теперь уже не трепещущая овечка. Рождён не зверь, а охотник. Вампир хлопнул в ладоши, подавив свой трепет, и сделал шаг вперед. «Ми-Мика, ну пóлно тебе! Пошли-ка лучше со мной, слезами горю ты не поможешь...» И никто в мире не догадается, что именно в этот миг Микаэла Шиндо решился: ему не осталось ничего, за что стоило бы цепляться. Коли небо объявляет тебе войну, чего страшиться чертовым? Вновь и вновь приближаясь к бездне, перестаешь считаться с её обитателями. И вот, ладони подростка медленно раскрываются, а глаза ловят силуэт аристократа — напряжённое притяжение. Взор возбужден не безумием, но священной одержимостью, жесткой уверенностью в необходимости перемен. Распахнутый сквозь пальцы глаз Микаэлы пылает не бордовым, а блестящим солнечным переливом. Ни у кого среди клыкастой расы нет похожих глаз, оттого мещанин ловит ужас догадки: наконец-то тот, в ком собралась кара столетий, оказался перед ним. Тот, кто изваял всю бессмертную расу. «Божечки!» — быстро выдыхает альбинос, извлекая откуда-то из-за сутулых плеч инструмент отчаяния — шприц. Только мальчишка, ведомый вспыхнувшей силой, уходит с места почти раньше мысли. В его движениях сокрыта глубинная мощь, не подвластная силам стоящего. Граф не успевает вымолвить и полслова: острый удар лишает его оружия, бросая беспомощно в стену. Камень вздыблен щербатой паутиной, растекается от центра, но Седьмой назло всему сохраняет язвительный оскал, будто камуфлирует разрастающийся страх. «Ми-Мика, прошу тебя, да перестань! Мы, кажется, друг друга неправильно поняли... Позволь объясниться, только, клянусь, просьба — ни слова твоей маман!» — сыплет трюками дворянин, почти что лезет на стену, ища хоть на миг укрытия от обрушившегося на него дезертира. Нет, не беженца из Сангвинэма — разбуженного лихо. Два человека в одном теле. И оба хотят, чтобы всё в Аду горело. Без лишних слов младший вампир выдергивает из пояса врага рапиру, и без мотива колебаний приставляет острое лезвие к горлу Ферида. В ответ тот лишь хватается за клинок, с силой задерживая его — больше противопоставить нечего: прижатый к холодной плоскости стены, бывший комендант теперь болезненно понимает на своём опыте, каково быть добычей, загнанной в тупик. Вспоминаются ему и собственные былые расправы — четыре года минуло с тех пор, как он так же бессердечно пробивал грудь Коичи, заставляя истечь кровью ради нужных слов. Все перевернулось с ног на голову, и слабость подняла голову, угрожая тому, кто некогда казался неуязвимым. — Низший вампир… Я не припомню, чтобы обращал такое убожество, как ты. Чей будешь? — голос Микаэлы незнакомый. С грозной тяжестью, раздавливающей холодом. В нём негромкая повелительность шахматного короля, скрытая за фигурой пешки: первый носит в себе ощущение роковой развязки, и даже Основатель осознаёт — его существование висит на волоске. Подросток, в ком помыслы, воля и личина Первого нашли приют, хватает серебровласого за пряди локонов, дёргая ближе к себе. Столкновение перцового одеколона с окутывающем всех и вся омутом затхлости. Ферид окончательно утверждается: перед ним не Микаэла — больше нет. Его «дед» по крови? Если так вообще можно выразиться. В конце концов, ведь все Прародители до пятого ранга — прямые наследники крови Первого. — О, я умоляю Вас! Между прочим, из всех вампиров я единственный выходец благородного рода!… Я аристократ! — спешно пытается острить красноглазый, мотая головой в усиленном отрицании в купе с досадливым сетованием. — То, что петух себе павлиньи перья прицепил — не перестал быть мясом на убой. Древнейший упырь намеревается осушить болтуна, желая разом утолить многовековой голод после «спячки», но в решающую секунду врывается та, кого меньше всех ожидали узреть. Она оказывается в проходе как неожиданная вспышка искрящихся у воды проводов, как влетевшая в окно пташка, знаменующая недобрую примету чьей-то скорой смерти. «Тупица... Ни украсть, ни покараулить, Батори!» — громогласно бранит Третья своего бывшего слугу, находя взором укатившийся шприц.  Королева стоит твёрдо, упираясь руками в бока. Она смотрит на поверженного Ферида в руках напирающего Микаэлы. Тот не теряется, кокетливо махнув ей пальцами. Пробужденная в ею же обращённом страже сущность не реагирует на её присутствие, а лишь неторопливо переводит к ней взор своих янтарных очей. Если она сейчас же бросится к тому шприцу, успеет ли она применить его?

***

…Весь мир в диссонансе, когда рассвет растекается над горизонтом мутной зеленью — туманными напластованиями мха и речной тины. Каждая брошенная под ноги мина подобна токсичным спорам, наступить на кои сулит бесславную гибель. Отчаянные люди способны жертвовать собой и бросать вызов системе, разрушая её в конечном итоге. Ферид хоть и дал тебе фору вернуться к соратникам, но это не убережёт от катка грядущей бойни. Осторожно ступаешь назад в вязком мареве боя; дыхание хрипит, вырывается по частям, как у пленника, ускользающего из клеток страха. Ты не отбиваешься — ты скользишь между выпадов, уплываешь по течению общего хаоса. В череде полуявных, полуночных мгновений отчётливо осознаёшь: здесь, в этом безмолвном аду, где жалящие отблески мечей и рваный хрип крови бьют по ушам — ты остаёшься совсем одна. И рядом нет никакого спасителя. Что внутри тебя — тому хода нет. Среди сотни непонятных лиц, перекошенных решимостью с агрессией, — они все с неизвестными тебе именами, — взгляд цепляется за привидение из прошлой жизни. Тень, которую проще было бы считать выдумкой забытых дней. Среди месива сражений появляется Микаэла — его шаги текучи, безмятежны, будто бы сам держит ниточки разбойного бала. Напоминает белого лебедя, переплывающего ураганное озеро. Своим существом он словно разгонял измерение реальности. Мерил шагами боевое поприще, а война обтекала его, не смея даже краëв плаща коснуться. И губы у мальчишки перемазаны кровью от недавней трапезы: он не стремился сокрыть своей потерянной человечности. — Помочь хочу.   — Просто так? Мне трудно поверить.  — Поверь на слово, я ведь… «Не пью человеческую кровь. Вообще». Первый из всех упырей, кто проявил к тебе доброту. Его образ теперь был враждебным, в нём плескалась сила совершенно чуждая твоему пониманию. Старожила этажа, ведущего в чужую и неведомую твоему восприятию реальность. Говорят, если вынесла холод, значит, закалилась… Сумасшествие в нём? Оглянись вокруг, вот уж где настоящее безумие... Короткосрочная анархия с финалом, который невозможно предсказать оракулам. Ты отбилась от одного из напавших, разбив сталь постороннего меча своими отрастающими когтями. Люди всегда будут уступать в силе и ловкости вурдалаку, пускай даже обращённом не век назад. Всплеск насилия усилит контрасты и напомнит о противостоянии двух рас. О борьбе бессмертных и тленных. Война никуда не делась — просто фронтов стало не три, а два. Один только разрез взгляда Микаэлы вспарывает старую, зазудевшую рану. Ты про себя ещё вчера обмолвилась, будто лишь Урд Джиллес тебя спокойно выслушал и утешил. Но позабыла о том, кто безмолвно тебя кормил в Сангвинэме, кто тоже слушал твою брань в сторону Коичи и мельком намекал на прощение... «Лгунья. Говорила про себя, что все вокруг подлецы и негодяи, выделяя только Главу из-за его разовой поддержки в момент истерики. А сама позабыла о том, кто заботился до всего», — гадко и тошно припоминает собственное сердце, сжимая когтистой лапой твоё плечо. И ваша встреча как столкновение двух миров, а позади каждого из вас раскрошенные ступени, навсегда отрезаюзие путь назад. Верно, что дороги обратной более не существует. Точка невозврата, отделяющая прошлое и будущее. Сорвана с петель дверь в лабиринты Фавна. Всё началось с Микаэлы. И именно с ним всё закончится. Опарыши пожрут тлен, а круг замкнется здесь и сейчас. Цикл завершится, и тропа, ведущая к тем относительно беззаботным дням, запечатает воспоминания. Ты — донор, лишённый будущего, а он — вампир, способный испытывать сочувствие. Ты — пленница, а он — угнетатель, тайно спасающий от голода. Куда всё ушло? Где же оно? Почему нельзя назад?... Ты хочешь закричать, но вместо истошного вопля лишь чувствуешь замерший в горле комок. Глотаешь липкий страх и скепсис, желая отринуть настоящее, которое не привлекает, которое хочется выдавить подобно гною из раны. Мика, — тот самый отстранённый, печальный и добродушный Мика, — стоит напротив, но уже не тот, кем был: масти сменились. Свет надежды тонет, не оставляя даже дрожащего отсвета на зрачках. Будто ты стоишь в темноте и кричишь в пустой коридор: «Вам, сектантам, нужен же он?» «…Он», — отражается в утверждении последнее твоё слово в качестве понятного и чёткого вердикта. — Какой трагичный взгляд... Предположу: не успели поладить, а уже невольные враги? — зорко подмечает белокурый мальчишка чужим голосом. Никак не можешь понять, что в нём теперь не так, но что-то определённо не так как раньше. — О, нет-нет!... Это всё неправильно! — голос переходит в сиплый крик отрицания. На большее не способна. — А что правильно? — его возражение чертит по стеклу сухой веткой, перерезая ниточку ожиданий на корню.  Он задаёт очень верные вопросы, но оставляет без ответа — найди их сама.  Сталь меча бликует в его руке, а ты, будто по наитию, уже достаёшь кинжал из-за пояса. И звон твоего оружия кажется тебе щелчком снятого предохранителя с револьвера. Добивающая правда встала во весь рост лицом к лицу. История вновь повторяет себя с садистской педантичностью, утверждая: вся квинтэссенция человеческой жизни — без устали воспроизводить собственные поражения. Так бывшие соратники становятся противниками, не понимая, за что сражаются. Ты и Микаэла — двое, связанные общим происхождением, подопытные кролики, схожие в пережитых потерях. Обращённые одной кровью. Вампирские брат с сестрой. «Но я же... Я не хочу быть твоим врагом, Мика». Но шальной рок судьбы твоего мнения не спрашивает.