Инверсия

Основатель секты смотрел сквозь стëкла массивных окон как рушится его мир. Как схлестнулись в сокрушительном бою два полярных мира, и примирения меж ними не приходится ждать. Риг стискивает зубы, упирается о подлокотник бледными ладонями и мысленно проклинает весь людской род. Особенно этих — из Сопротивления. Идиотам невдомёк, что его организация не планирует нового конца света. Он сам говорил, что вампиры из-за своего высокомерия имеют паршивую привычку пренебрегать человеческой смекалкой и свирепостью на грани безумия. Говорил, а сам упустил подступивший к подножию горы бунт. Всё в последнее время становится таким сложным и натянутым, как рвущийся неторопливо, — упрямо, —канат от ветхости. Неужели проделки до сих пор живущих ныне беглецов из его предприятия? Не зря он привык моментально избавляться от своих приспешников, как только те заявляли о сомнениях, когда что-то становилось в их существовании важнее его целей. Он знаком с феноменом дезертирства, видел лично и знал, что в момент отчаяния никакая клятва не удержит. Позади себя ренегат Совета слышит неторопливый и тяжелый шаг, не оборачивается, сразу признавая стоящего за спиной собрата. «Урд, чего стоишь как истукан? Останови эту вакханалию, пока они не разнесли весь штаб!» — шипел сквозь зубы Стаффорд, но никакого ответа не услышал. И поначалу его это сильно не встревожило. Немногословность Урда он принимал за молчаливое согласие. Но сейчас было… Иначе. Что-то было не так. Как будто рядом есть сущность, готовая проснуться и поймать в свои сети добычу. Полумрак мутного рассвета. Гнетущая тишина. Звон металла от столкновений разного рода орудий, летящие вспышки горящих факелов и гранат. «Ты оглох?» — уже тише обратился вурдалак, и в его голосе впервые послышалась опаска в купе с надеждой. Все зашлифовано упреком. Искусная работа по сохранению самообладания в болтающемся в глубинах коктейле переживаний. А затем чья-то рука крепко сжимает ему плечо и разворачивает говорившего к себе. Пальцы слишком бледные, чтобы показаться рукой брата по крови. Хватка слабее, чем сила Второго. Быстрые шаги, отрезавшие расстояние до Рига, чересчур беспокойные. Только в самом худшем раскладе бывший Прародитель мог бы представить столь сокрушительный промах. Спутать притихшего у себя за спиной врага со своим единственным соратником. Хитрый и ликующий лик Батори возник прямо перед его носом, и тот сдул со своей ладони светлую пыль прямо в лицо родителю по крови. Как бросить песок в глаза противнику во время схватки. Подкрадываться исподтишка, использовать бесчестные уловки — так привык одерживать победу Ферид. Кодексы чести пусть остаются на совести рыцарей из сказок. Стаффорд едва успел прийти в себя, тут же вцепившись пальцами в шею неугомонного графа, прибивая его к поверхности ближайшей мебели, отчего та моментально трескается и ломается под тяжестью многовековой мощи. А Ферид не перестаёт смеяться, как будто всё у него идёт по плану. Он хрипит, не пытаясь сопротивляться, он обращается к Ригу еле слышимым: «Ну, при-… Приветик…» — Сопливый щенок! Ты осознаешь вообще, что сегодня сдохнешь? — рычит владелец бункеров, как тряпичную куклу дергает аристократа за шею, отчего Седьмой вновь и вновь бьётся головой о тупую поверхность без того убитого стола. — Какой… Тьфу, какой у тебя не радушный приём — я оскорблён, отец! — сквозь усмешку хрипит альбинос, хватаясь руками за запястье отступника. — Не вздумай ко мне так обращаться. Это и есть твой убогий план? Натравил на мою базу Орден Сопротивления и попытался втихую напасть на меня? Ты жив до сих пор исключительно по воле случая, теперь ты, выродок, окончательно уверовал в Фортуну? — выплевывал каждое слово с еле удерживаемой яростью Стаффорд, хотя и понимал, что не могло быть всё столь просто. Куда же без нюансов? Не мог бывший слуга так нескладно выйти к тому, кто может без особых стараний его прикончить. С каждой секундой хватка Рига ощутимо слабела, а тело немело подобно мокрой ткани на морозе, которая совсем скоро застынет в инее. «Он чем-то отравил меня?» — судорожно осознает Риг Стаффорд, распахивая глаза в ужасающем замешательстве. Он делает шаг назад, чувствуя, что ноги его становятся ватными. И сам наблюдает, как алые очи Основателя косятся на него, довольно щурясь, а уста расплывались в надменной ухмылке. Это улыбка восторженного махинатора, коему удалось надеть поводок на своего неприятеля. Будто он ему молча отвечает: «да, я стравил тебя, и что ты теперь сделаешь?» У темноволосого двоилось в глазах, а дыхание спирало. В висках будто щелкало, как неприятно бы саднила растяжка суставов. И пока пораженный отступает и оседает, Ферид теперь уже без какой-либо опаски фривольно приподнимается на локтях, выгибая спину подобно дикой кошке. Томно выдыхая, дворянин неспешно выпрямился, ощупывая свою шею и доставая из-под жабо мутный камень на цепочке, до того всегда скрытый от посторонних глаз. Эта безделушка ему дорога как монаху крест. Ферид Батори — это тот самый парень в толпе, который вначале походит на уморительного болванчика. А в конце детективной истории, где полиция сбилась со всех ног, ища вора и алмаз, выясняется, что этот поехавший чудак, которого пинали все кому не лень, поджег свой дом и организовал по всему городу массовый террор. Потому что ему было скучно. В вечности каждый развлекался как мог. И чёрное небо станет ярким. И ошибки, которые хотелось исправить, станут бензином для розжига. Время страшное, но никто не боится. — Нервно-паралитический порошок, — насмешливо поясняет мещанин, вычищая из-под своих ногтей остатки яда. — Не узнаешь? Твое изобретение: я знаю, ты очень долго его тестировал. Даже на себе. Так тебе ли переживать из-за передозировок? — активно кивает сам себе бывший комендант Сангвинэма, подходя к входной в кабинет двери и плотнее её прикрывая. Будто намекает на приватность дальнейшего диалога. — Ты поразительно умеешь пакостить втихую, Ферид, — упырь выдыхает с раздражением и досадой. И смотрит взглядом, полным презрительного чванства. Оскорблён не проигрышем, но пониманием того, кому уступает сейчас. Кто смог взять его в силки, да таким нелепым образом. Какое унижение… — А я говорил ещё тогда, ты крыса не потому что воруешь, а потому что чуму сеешь. И что ты собрался дальше делать? Убьёшь меня, но твой протест будет подавлен, а мой брат тебя прикончит. — Да-да, разумеется, поэтому у нас мало времени… Времени только для нас двоих. Вот, пока только не решил… А какое наказание ты бы счёл для себя справедливым? — красноглазый вальяжно подходит, сокращает дистанцию как паук на променаде, выпущенный на полчасика. Звон высоких каблуков глушится криками снаружи. На его физиономии красуется бешенный оскал, а веки изредка дергались. Как стучали бы зубы в предвкушении экзекуции у каннибала. — Будешь меня пытать, а потом убьешь? Классика, — больше с разочарованием нежели опасением излагает Риг таким тоном, будто сто раз слышал подобные угрозы в свою сторону. Приземленный на полу спиной к стене мужчина временами водил зрачками в разные стороны, соображая путь отхода в столь патовой ситуации. — Кровавая ванна больше не привлекает меня, — хохочет обладатель бескровной внешности, припоминая страшную легенду о той, кто прославила его род, заклеймив себя извращенным маньяком. — О нет, только не говори, что не придумал ничего лучше как утомить меня своей болтовней, — взор у исследователя потемнел. Он не желал выслушивать очевидных обвинений или, того хуже, жаждущих признаний в любви до смерти в один день для обоих. — Дверь в любой момент могут выбить, поторопись. Что бы там у тебя ни было. В ответ преследователь только приподнимает невинно брови, прикрывая свой смешок тыльной стороной ладони. Риг решился взять на понт? Грозить мощью Главы, что может не в этот миг, — так в следующий, — ворваться сюда на выручку своему союзнику. Низко же он пал… — Окна тоже могут выбить, Риг! Смотри! — Ферид удваивает эффект своей издёвки, хватает ближайший табурет и выбрасывает его прямо в оконный проём, разбивая стёкла. Осколки летят наружу, падают к ногам, задевают лицо графа, оставляя тонкие царапины, что через минуту затянутся. Они сверкают под тусклым солнца светом сквозь обложное небо ушедшей в ночи грозы. — Господа, внимание! Только что на наших глазах великий и ужасный господин Сайто получил по тыкве! — аристократ гласит прямо в столпотворение, разводя руки как проклятый Мессия к народу. Но никто не отзывается, война в самом разгаре. Затем тот крайне медлительно поворачивается к тому, кто так и не стал любимым. «Вы и не представляете, как я этого ждал…» Все это как шипение перекиси, пролитой на рану. Вроде обеззараживает и лечит, но чувствуется только как щиплет без того больное место. Ферид срывает со своей шеи цепочку с лунным камнем и вертит её на пальцах, раскачивая как часы для гипноза. Маятник монотонно болтается, поблескивает потемневший от прожитых лет металл, а сей амулет предводитель секты даже не вспоминает, не узнает. — Всё таки ты больной, Ферид, — обреченно резюмирует Риг, запрокинув голову и окончательно остановив свой взор на белоснежной фигуре оставленного когда-то чада. — Таких, как ты, нужно сразу топить как котят. В своё время тебя спасла только твоя забавная и трогательная тирада о тяготах барской жизни. — О-о, ты помнишь? Я был весьма искренним в отличие от тебя, — Батори подходит вплотную и ничто не мешает ему ударить или задеть своего давнего обидчика, но граф только опускается перед ним на колено, демонстрирует побрякушку ему перед носом. — Хочешь фокус с исчезновением? Ты мне свой показал, а я тебе покажу другой! Смотри! — красноглазый поднимает вверх украшение над собой, намереваясь проглотить серебро с драгоценностью, но его тормозит былой руководитель. — Ты всегда так много выделываешься перед убийствами? — изгибает чёрную бровь владелец секты. — Или мне выпала отдельная честь? Что вообще ты от меня хочешь услышать, м-м? «Прости, раньше был не прав»? — Банальщина… — слегка кривится серебровласый, чуть ближе нагибаясь и награждая визави снятым с себя ранее украшением. Защелкивает замочек цепочки на шее своего былого покровителя. А после он перехватывает локоть Стаффорда и приподнимает его, волоча за собой по полу прямо к первому попавшемуся на глаза массивному стулу, больше похожему на какой-то трон. Тот не сопротивлялся, опуская веки. Будучи в унизительном положении его лик выражал только высокомерное спокойствие как у сытого удава. Он знает, что наверняка может сейчас погибнуть. Что же, есть надежда, что Урд вовремя заявится или, хотя бы, попробует разрулить его дела самостоятельно. И во второй уже раз отступник Совета ругает в мыслях своего союзника за ту лояльность, за дозволение Фериду улизнуть в последнюю их общую встречу. — Вот, знаешь… Я всего лишь хотел с тобой помириться, а ты ведешь себя как грубиян. Раньше ты был как-то посговорчивее, — задумчиво сетует по пути к стулу Батори, смотря в потолок. — Не лукавь, ты сюда не разговаривать по душам пришёл, — быстро ловит на лжи Риг, после чего ощущает как сильно сомкнулась хватка, смявшая ему рукав на плече. — Злишься, что мне пришлось схитрить? Ну, разве я виноват, что с тобой по-хорошему не выходит? Давай как цивилизованные люди сядем, выпьем по бокалу мартини, потолкуем о том и о сëм, — с наигранной теплотой и лаской оправдывается вампир, приземляя своего невольника перед собой на стул из лакированной древесины. Риг припоминает, что похожую фразу он когда-то озвучил Коичи. И даже может сказать, где и когда. «Пить мартини прямо в морге? Коичи, какая же ты свинья! Между прочим, слух у мертвецов умирает последним, я бы не стал так искушать судьбу…» — удаляясь из холодной камеры, насмехается хозяин лабораторий, поправляя белый халат под недовольную гримассу на физиономии подчиненного.  Коичи ничего такого не предлагал, просто Риг, как всегда, поймал его в свою словесную ловушку. И никто не знал из двоих, что среди мертвецов под покрывалами, на одном из столов терпеливо лежал Седьмой, притворившись трупом аж с биркой на большом пальце ноги. Он выслеживал, он был неподалёку, он договаривался с потенциальными изменниками секты, чтобы быть ближе к каждому слову фигуранта своего мучительного обожания.  И ушедшим тот притворщик прыскал себе под нос, но под светлой простыней никто этого не видел. Не учуял, не понял, не заметил опасной близости того, кто всех окатит ледяным душем спустя десяток лет…  — Вау, как давно ты меня выслеживаешь. Складывается чувство, что ты не столько хочешь меня, сколько хочешь быть мной. Стоит признать, я создал настоящего монстра, — он говорит об этом так беспечно и отчасти бездушно, что Ферид на одно краткое мгновение мог бы поверить в возврат прошлого. К тем дням, когда они работали вместе над некоторыми исследованиями. Ведь такие же интонации всегда и звучали от Рига, когда они были ещё сообща. Когда руки у бывшего графа из рода Батори были в крови вскрытых подопытных, а хозяин без особого интереса заглядывал проведать. Подходил к разделочному столу, разглядывал очередную свою неудачу, а новообращенный молча клал макушку ему на плечо, демонстрируя покорность. Привязанность Ферида агрессивна, она пропитана кислотой, омыта скорбными реками и приведёт лишь к одному финалу — то, что не мог покорить и удержать Седьмой; тот, кто предпочтёт что угодно и кого угодно, кроме своего обращенного; единственный способ хоть какого-то контакта для Седьмого Основателя с объектом своей требующей и вожделенной любви… Остался лишь в его уничтожении. — А рыбак рыбака издалека видит, не правда ли? — парирует безумец, наклоняясь к приземленному на стуле заключённому. Пальцы белоснежного демона перебирали дерево подлокотников, будто он грозился Ригу обжигающим касанием, но сам его страшился сильнее своего врага. И оттого выдерживал дистанцию. Эти секунды не могли длиться вечность, так что Ферид, прекрасно понимая мимолетность своего времени сейчас, обходит сидящего и встаёт позади него, укладывая свои руки на спинку кресла. В глазах обоих ненависть, негодование, бессмертная тоска и желание раз и навсегда друг о друге забыть. Только Ферид Батори век за веком между «забыть» или «воздать» делал выбор в угоду последнему варианту. Он каждый свой день выбирал возмездие вместо забвения. Он выбирал зависимость, но не исцеление. В этом и разгадка его сокрушений о том, почему же время так и не смогло его вылечить… Потому что Седьмой не хотел выздоровления. «Но, сперва ...» — вовлечено начинает аристократ, почти шепча в ухо бывшему наставнику, его алчущие очи плескались свирепой одержимостью. Беглый комендант нависает над своей неудавшейся первой любовью. — «Сперва я должен кое в чем признаться…» А потом он говорит то, о чëм знать может лишь заговорщик. То, что так долго ускользало от внимания ренегата, о чëм не мог помыслить ранее, хотя подсказок было немало — стоило лишь присмотреться. Как пришедший из ниоткуда призрак, который ведает о всех погибших. Ведь только покойник может поведать об участии других покойных. 2014.  — Ну, посмотри на него, Кроули! — тычет пальцем Седьмой, распахивая тяжелые шторы и открывая тем самым обзор из окна, которое выходит во внутренний двор поместья. — Такой хороший, такой весь очаровательный ребенок-катастрофа. Гляди-гляди, оглядывается, за семью свою впрягается, притворяется овечкой и при этом дразнит меня своей невинностью! Докончив мысль, Батори как помешанный прислоняется к стеклу ладонями и лицом, отчего острый кончик его носа утыкается, слегка елозя по поверхности. Его равнодушный товарищ мельком глядит на сад, где ныне гуляет белокурый донор двенадцати лет от роду.  Что-то Тринадцатый Основатель подслушать успел, мол, из нехорошего приюта тот дитя, а большего знать не стоило. Однако тот факт, что Ферид страшно вцепился в этого мальца, всячески выслеживая и привечая его в своем доме, не мог остаться без внимания. К маленькому Мике у коменданта было особое расположение: еда повкуснее, книги получше, прогулки по оранжерее дозволял, даже альбомы с карандашами дарил!  — Ай, Ферид! — незаинтересованно машет рукой Юсфорд, пытаясь вновь прикрыть окно занавесками. — Чего пристал? Какое тебе дело до него? Ну, пожалела королева подопытных детей, законсервировала в подземелье, а у тебя что за проблема? Это же не смертельно. Отстань от него, пока по лбу не получил! — не указывает, но дает настоятельный совет. Рабочий, действенный.  Ведь в самом деле: ничего никому не грозит, если не лезть не в свое дело. Кроули для себя усвоил этот урок очень давно, хоть и фатально поздно.  — Смотрю на него, налюбоваться ни могу! Так и хочется взять и оторвать ему голову… — сладко шептал граф, ловя на себе недоумевающий взор сородича. — Посмотри, что я придумал! Резко развернувшись, мужчина подходит к лежащему на диване мольберту в виде добротной доски без подставок с прикрепленным листком, изображающим схему вампирского городка. Все выходы и входы особенно выделены и очень ярко указаны самые короткие пути прочь. Воин чешет висок, рассматривает картину, не в силах до конца понять мотивов беловласого чудодея.  — Это что? Карта Сангвинэма? — сыплет уточняющими вопросами Кроули, хотя и так видит подтверждение своей догадки.  — Да, я чертил, — мещанин подхватывает с небольшого столика кубок, наполненный живительным нектаром для нежити. Кровь в нем уже походит на густой кисель, засыхая на глазах. И оттого Основатель криво морщится, сводя брови. Как и всем упырям, ему не нравилось вкушать кровь как-либо еще, кроме как напрямую. Увы, запрет установлен Советом. Даже не так, лично Вторым. Ведь всем известно: если взялся вкушать из тела соки, то не насытишься, пока не осушишь полностью. А в нынешних условиях люди стали дефицитом… Есть среди нежити и те способные, что могли остановиться вовремя, но законы всегда пишутся, опираясь на большинство, нежели исключения.  — Это я знаю, так карта откуда? — подкалывает без особых усмешек приятель, крутя чертеж в руках и мысленно вспоминая, правдивы ли некоторые указанные в нем дороги. И каждый раз подтверждал: всё верно, этот план точен.  — Ох, какой ты… тугой! — на этой ноте Батори с деланной обидой выхватывает у соратника свою творческую самодеятельность, убирая после её на полку поверх сложенных в ряд книг. — И нахал ко всему прочему. Я нарисовал карту, потому что всегда мечтал быть художником, а теперь, когда она закончена, положу её где-нибудь в библиотеке, чтобы Мика полюбовался.  — Лохотрон для Микаэлы, чтобы поймать на бегстве? — быстро складывает намерения Ферида в голове его единственный и верный товарищ. Ему неприятна эта грядущая история, его тяготит то, что творил аристократ, однако каждый раз он всё пускал на самотек, никогда не препятствуя, но и не особо поддерживая.  — Ловко придумано, да?  — Редкостная же ты гнида, дружище… — лишь договаривает Кроули, еще раз переводя взгляд карминовых глаз в окно, окидывая маленькую фигуру будущего смертника, будто прощаясь заранее. Ему не жаль, только ему и не плевать. Да разве мог он что-то возразить этому сумасшедшему дворянину? Сила не та, ранг ниже, да и вообще… Кроули в любой дурной ситуации старается оградиться и ретироваться. Меньше копаешься — дольше живешь, тем более, что ему было кого защищать: своих чутких и преданный спутниц, обращенных им в прошлом столетии. Проще и легче сделать вид, будто ты ничего не знал и ничего не видел. Но Кроули знал, ему сказали, потому что у Ферида в его компании язык без костей. И он ничего не сделал, зато раз за разом на основе собственных наблюдений стал одним из всех бессмертных, кто смог разгадать и понять Батори впоследствии. Он выскажется лишь через два года, и этой правды ему Седьмой ни за что не простит, хоть и сам окажется только тогда прощенным с уст Тринадцатого. «Прощаю», — этих слов Ферид Батори в свой адрес никогда не слышал. И не ждал, что когда-либо услышит.

***

Вы с Микаэлой Шиндо застыли, словно отражения, смотрящие друг на друга в треснувшем зеркале. В невыносимо близкой тишине стоят двое — те, кому только что почти удалось стать компаньонами без притворства, кто тянулся к помощи чистосердечно, без нитей выгоды, по наитию духа и сердца; теперь же он — не тот, кем был. Хотелось верить, что есть какой-то иной путь. Как неизлечимо больному хотелось мнить, что найдется чудо-лекарство от всех недугов. Но взор у юноши холодный, лишённый переживаний, в нём мелькает лишь поверхностное глумление. Оттенок его очей сменен на янтарный. Он словно не принадлежал ни одной расе. Он отныне был не ребёнком, не покорным слугой Крул. Издевательская насмешка над сложившимися переворотами судьбы. Ты незнакома той сущности, что засела внутри стража, однако тебя он на три аршина в землю видит. Ему все ясно, и ему нужно пройти мимо. А ты как манекен, покрытый алой залатанной пеленой. Над тобой исполинские очертания трех существ, что были старше тебя на вечность, и ни одному из них до твоего удела нет дела. По одной земле ходить суждено, да в разные стороны… И те, кто мог или хотел бы помочь, давно упокоены. Что ты за несчастье такое? Есть ли выход из рокового колеса, доныне не способного двинуться из-за ржавчины, а теперь оно понеслось с нечеловеческой скоростью. Реальность переворачивается. Где-то в глубинах сознания пробужденный носитель древнего проклятия протестует от своей слабости — у него не хватает сил покорить физическую оболочку, будто педаль вжата до упора, но стрелка тахометра не сдвигается дальше застывшей отметки. Впрочем, весы всё равно склоняются не в твою пользу.  — Не хочешь враждовать? Так отойди и не мешай, — глухо бросает он, голос тёмно-звёздный, почти приказ на грани с вялостью: одними глазами указывает в сторону. Когда ты остаёшься, не убираешься, его решимость сгущается, и он безжалостно давит, вычитывая тебя между строк, словно несложную исповедь. — Нет? Быть по-правде: своя же рубаха к телу ближе, и участь Микаэлы до сегодняшнего дня тебя в общем-то не беспокоила. Ты и сейчас стоишь и не можешь определиться со стороной, где тебе будет выгоднее. Пока этот беловолосый говорит, вокруг внутренностей разворачивается шторм из унижения и раздражения. Ты — дефектный элемент, сбойная нотка в детском хоре мира: не понимаешь, чья ты тень, какую ношу выбрала и для чего живёшь. Что хочешь? Полгода мотивацией была только жажда выжить, способ не значил — результат важнее беды. Тот, кто за Микаэлу твердил, раздевал твою внутрянку, выпускал джинна из бутылки. Вынимал по кускам твои мысли, о коих даже себе признаться не смела. Но они были, их не закупорить. Его каждое слово кромсало больнее лезвия под ребрами. Вы с тем мальчишкой оба скованны. Каково расстегнуть оковы не свои, а кого-то напротив? Это и происходит с рано повзрослевшим бессмертным, выросшим под присмотром тех, кто только искали в нём свои интересы. Тебя он бы назвал единственной незаинтересованной в его использовании, однако сейчас с этим утверждением можно поспорить. — Мика, ты какого хрена вообще…? — начинала было возмущаться, но перебили резко и властно. — О, разве тебе до сих пор не ясно? Перед тобой уже нет никакого Микаэлы, считай его мёртвым, — говорящий легко касается ладонью груди, отмечая чужое тело донора, занятое им так безжалостно, как оккупант ворует уют чужой квартиры. — Хм, тебя это расстраивает? Без году неделю знаетесь — ты уже нашла ему замену. Я вижу, что у тебя другим забита голова. Не Ригом ли? — Это не так! Что вообще ты обо мне знаешь? — резко отсекаешь, делаешь шаг вперёд, в голосе твоëм упрямство, боль, непонимание. Повсюду гремят новые разрывы бомб, воздух напоён запахом железа и страха, рядом кто-то умирает, кровь только что павших обрызгивает твои сапоги горячими каплями. — Раз уж ты больше не Мика — то кто? Ты Первый? Присосался к нему как пиявка...  Война обтекала вас, пока вы вели странную и тревожную полемику. Как осенние листья, опадающие и пляшущие на ледяном ветру перед своим гниением. Истина — это тоже орудие, и пули его не лгут, не промахиваются, не ошибаются. Чужая шкура для Первого неудобна, но работает, а что до силы? Достаточно переломить сопротивление обитателя — его воли всё меньше с каждым мигом. Время работает на захватчика. — Он сам мне позволил, — мальчишка подходит как подползающая гадюка к заплутавшему мышонку, в его движениях выдержанная мощь, сдерживаемая, но оттого не менее устрашающая. — Если не отойдешь, то мы с тобой схлестнемся. Я не убиваю тебя только потому что Микаэла меня просит — его остаточное эхо.  Как ветер метнулся вперёд, моментально оказавшись за твоей спиной. Не хватает, не грозит, а продолжает назидательное повествование, окончательно расшатывающее тебя. А ты замерла, не успевая реагировать. Оцепенела, слушая и слушая его голос за спиной.  «Показывать преданность тому, кто подарил видимость покоя — не самая скверная стратегия, согласись», — не можешь уловить того, что подразумевает Прародитель устами порабощенного союзника. Но скоро до тебя доходит. — «Конечно... Риг всегда был слишком сумасбродным — ему нет ни до кого дела. Другое дело, Урд. Вечный спасатель, неспособный спасти себя и распорядиться собственной жизнью. Беспроигрышный жребий. Если твой кумир прикажет убить того, кто тебя поил и кормил до обращения, ты убьёшь?» Взрыв искажающей правду ярости срывается с губ — ты резко поворачиваешься, замахиваясь на врага, но его клинок уже в движении: сталь встречает сталь, звон уходит эхом по ушам. Взгляды сталкиваются, испытывают, прожигают. Ты — едва окрепшая среди стаи вампиров, напротив — древнейший, породивший их всех. Красные очи, переполненные заполненной до верху истерией и золотые, подобно солнцу, глаза сгоревшего тысячи лет назад Икара, потерявшего крылья. — Кому бы ни служила, а ты мне точно не друг! Ты просто паразит в теле того, кто никогда бы не… — …Не поднял руки на потенциального убийцу? Микаэла — бедный и искалеченный ребёнок, выживший только благодаря мне. Нападая сейчас на меня, ты предаешь его, — туманит тебе разум, юноша снисходительно и даже блаженно ухмыляется, пока его брови ползут вверх слишком растроганно для столь поганой истории. — Нравится тебе или нет, но мы с ним одно целое. Неразрывно.   Увернувшись в последний миг перед тем, как его меч успевает рассечь пространство, ты задеваешь его шею отрастающими когтями. Скорее случайно, чем намерено. А он откидывает хлестким тычком локтя твой нож. И каждое его движение пышет расслабленной мягкостью, словно скользит по воде. Тебя мотает из стороны в сторону, и никак не удержать хаотичные мысли в одном положении. Когда хуже быть не могло, оставалось лишь смеяться. У тебя невольно вырывается нервный смешок, пока ты наблюдаешь как зарастают на шее поражённого тобой раны. «Он прав: пора уже прекращать себя оправдывать. Спору нет, Мика был первым, кто протянул мне руку помощи. Хотя он даже не знал, кто я и что я — ему ничего взамен не требовалось», — быстро и страстно шепчешь изнутри, разговаривая с глубинным голосом чутья, что неустанно выгораживало тебя. — «Наши корни похожи, но путь у него куда мрачнее. У меня хоть Коичи был... А он совсем один — шансов ноль. Но... Разве это моя вина? Мне его жаль, но и себя мне в пору пожалеть!» Значительная разница меж тобой и покойной Чио в том, что она сдалась. Звуки и крики бойни усиливаются, проходя мимо и приближаясь к массивным зданиям, служащим секте наземным убежищем. А вы с Микой будто невидимки. Лицо смотрящего прицелом потерянного брата по крови веет снизошедшим спокойствием, лёгкой грустью и какой-то светлой кручиной. Словно не демон воззаряет на тебя, а павший ангел с чистыми помыслами, забывший свой завет, но все ещё несущий свет. После очередного удара ты отлетаешь назад, но не падаешь, не слишком эффектно, но вполне устойчиво проехавшись на своих ногах по земле. Не успевая хоть как-то защититься, соперник настигает и опрокидывает размашистым ударом в висок. Глупо было полагать, будто ты сможешь бороться с ним. Пять минут схватки, две трети из которых — диалог. Это весь твой предел. С учётом того, что Первый щадит тебя из-за утробных молений поглощённого Микаэлы Шиндо — что же, видимо, этот мальчишка к тебе относился схожим образом, что и ты к нему... Меч подростка вонзается в землю прямо перед твоим носом, давая понять, что рубить не будет. — Перед смертью не надышишься, — понимающе сверкает медовыми очами твой дуэлянт, бой с которым в любом случае безнадежен, сколько бы ни пыталась отбить себе жизнь. В итоге ты только тянешь лишнюю минуту. — Не переживай — я не горю желанием истреблять вашу разросшуюся проклятую родню. Вижу, ты колеблешься. И немудрено, тебе же никто гарантий за демонстрацию «преданности» не давал. Верно? А если и давал, то ещё хуже — ужасно, когда правящие не исполняют клятв, но страшнее, если всё же исполняют. — Что? — на секунду ты подумала, что он тебя раскрыл. Или он бредит, или он затрагивает собственное бытие. — Тебе всё равно меня не одолеть, может, лучше заключить небольшой бартер? Если приведешь меня к моим «сыновьям», то увидишь, что я могу быть милосердным, — он созерцает свысока, сложив руки, накрытые свисающим с плеч плащом как шалью. — Окажешь послушание — будешь спокойно жить дальше. Конечно, я и без тебя их найду, только с тобой выйдет быстрее. Ты же знаешь, где они отсиживаются? — А что ты от них хочешь? — глупо хлопаешь ресницами, до конца не понимая реалий разворачивающейся картины, которую пишет история. А пишут эпохи лишь кровью. — Ты убьёшь их? — Разве тебя это волнует? — незаинтересованность сквозит в его интонациях, однако он пояснил. — Ах да, иллюзия безопасности... Только ты здесь, а они где-то в стороне, разве это честно? За что ты вообще воюешь, дорогая? — Ни за что! Я просто хочу найти хоть одно безопасное место в этом мире... — стиснув зубы, ты закидываешь ладони себе на лицо, закрывая его и подавляя всхлип. И не видишь, как скучающий лик белокурого упыря украсили закатившиеся глаза. Свинец поглощает лучи зари, отчего небеса казались сумеречными. Апрельские ночи так коротки… — Прекрасно, — не дает договорить сущность внутри юноши, внезапно подавая тебе ладонь. И что-то в этом жесте было таким неправильным, таким неверным. Возможно ли, что точно также подавал руку Первый двум юнцам из Византийской империи, предлагая им новую жизнь без тяжбы услужений? Без страха перед старением и кончиной. И в самом деле создатель секты Хакуя был в чем-то равен своему создателю. Как две золотые медали с разными значениями, но реверсы их однотипны. Манипуляторы от бога. Первый переманивает тебя, но и ты догадываешься, что сделки его лишь отдалённо привлекательны, но любая пасека — это жалящий рой пчёл. Ты не станешь менять шило на мыло. Уже не станешь. — Ладно, — неуверенно и тухло отзываясь, убираешь с лица руки. Тяжело приподнимаешься, на несколько мгновений согнувшись как покосившаяся ива, будто собираешься с мыслями. — Правильный выбор, — одобрительно и выжидающе Прародитель на секунду оборачивается к победившим небольшую группу вампиров людям, продвигающимся вперёд. Он вкрадчиво им кивает, и они пошли в наступательное движение, оставляя зачищенную местность с брошенными орудиями и мёртвыми телами. И лишь тогда ты поняла, что Сопротивление слушается Первого, хоть и в юношеском обличии, замыливающем первые впечатления. А значит, и Ферид Батори, который привел к штабу повстанцев, был тоже заодно с Первым. Когда и как они умудрились найти компромисс? И куда пропала Крул? Некто третий, помнишь? Вложив свою кисть в студёную ладонь Микаэлы, как-то нерешительно медлишь на долю секунды. А потом мощным и крутым рывком вплотную прибиваешься к тому, кто недавно мог зваться сослуживцем. Заключаешь в обезоруживающие объятия, едва поспевая всадить меж рёбер шприц. И мгновенно продавить шток до предела. Всё происходило так стремительно и бесшумно, что сама не могла поверить — ты действительно сделала это. Кажется, не предвидел и твой визави, потому не успел среагировать. Тебе остаётся молиться, чтобы введённый раствор подействовал до того, как оклемается и даст сдачи дух первородного чужими руками... «Ты прости меня, прости…» — едва слышным шёпотом произносишь слова не для кукловода этого проклятого племени, а лишь для Мики. Если б он только смог тебя услышать… Тело, лишенное сил и сопротивления, обмякает, плашмя опускаясь вниз. Макушка пшеничных волос касается твоего плеча, а ты окидываешь взглядом пол, боясь поднять глаза. Подросток рухнул, а в твоём мозгу эхом звучат тяжелые басы.  Предательство — оно такое. Не всегда исходящим из зла или гнусности, но порой рождается из глубокой нужды. Мы все любим голосить, что все вокруг нас бросают и предают, только забываем о том, как обманывали мы сами.  Опустевший мединстоумент ещё в твоих руках, но ощущаемое чувство — пустота, как будто жгло глаза не от слёз, а от бессонного ночного дыма. Закрыв веки, ты мгновенно ощутишь, как сон поглотит тебя. Так хочется этого — покоя, блаженного исчезновения. Очень хочется, очень.  Позади тебя прозвучал чей-то стремительный бег. Ты только попыталась обернуться, как некто бьет наотмашь, отбрасывая тебя к валявшимся неподалеку кускам разрушенного бетона. И пока ты летела туда, скорость падения усиливала наседающая Крул Цепеш, ладошкой своей накрывшая в полёте твое лицо. Она и обращала тебя тем же образом. Ударом со спины, чтобы ты не узнала впоследствии имени своего «родителя». Но тайное в любом случае вылилось на всеобщее обозрение, незачем и Третьей ныне таить свой напев. Цена её алчности — её обращённый сын и дочь. «Жертвуешь живым ради мёртвого», — насмешливо подметил в своё время Риг, когда они проводили переговоры четыре года назад. — «Не жалко?» Крул говорит: «судьба брата мне нужнее». Ведь уведëнный Первым любимчик ради Цепеш пошел на всё. Не будь у неё столь упрямого, столь бесстрашного брата, она погибла бы рабыней, вряд ли дожившей бы до четырнадцати лет. Какие века, такие и нравы. Не всем везло с правом первородства, не всем попадать в достойные службы, не всем появляться в богатых семьях. А теперь, когда истина, к которой так долго и стремительно шла по головам королева, оказывается под угрозой срыва, она уже не позволит кому-то всё испортить. Она будет решительной. Как старший брат. Как будто в утолении её болезненного любопытства сыскался бы покой. Она не воскресит того, кого любит, но она желает знать: за что? — Тупица, будь проклят день, когда я тебя обратила! — возвышается над тобой, поверженной и вжатой сильным ударом в ближний валун, царица. Она хватает тебя за подбородок, цепко и больно сжимая пальцами, слегка царапая кожу ногтями. — С самого начала с тобой всё было не так! К такому исходу тебя не секта привела, а только твоё шило в заднице! В отличие от тебя, у прошлой Чио хватило мозгов вовремя отстраниться, когда она стала понимать что к чему! — Пусти! Чем я виновата?! — елозишь, вырываешься, но перевес сил, разумеется, был на стороне Третьей. — Это был не Мика, это был…! — Я знаю лучше тебя, кто это был, — гаркнула та, не позволив озвучить тебе последнее слово. — Что ты вколола ему, отвечай мне! Или я убью тебя! — крайний приказ остаётся за ней, и в рычании этом сомневаться не приходится. Она исполнит то, чем грозит. Ошибок, подобных с Феридом, больше не будет. — Я не… — Что, что за «не»? Ты сама не знаешь, чем травишь? Ты что, дура? — королева отпускает тебя только на секунду и только для того, чтобы шлёпнуть тебя по щеке. — Я не хотела убивать Мику! Мне очень жаль, но у меня не было выбора, Крул! Мне что, нужно было умереть, что ли? — найдя в себе храбрость, ты кричишь в ответ. Цепеш лишь сводит брови и глубоко вдыхает, будто стремится успокоить свой дрожащий гнев. Впрочем, надо ли? — Какие ещё «жаль»?! Засунь эти «жаль» знаешь куда?.. — схватив тебя за виски, она поворачивает твою голову к себе. А сама склоняется ниже, прожигая яростью глаз, напоминающих шипастые и кривые цветки алого ликориса. — Кто дал тебе этот шприц, кто? Риг всучил? «Я его дал». Разрезает повисшее напряжение голос, подбитый ветром, суровый и колючий. Обернувшись обе к источнику шума, вы столкнулись со стоящим неподалеку Джиллесом, подоспевшим аккурат к моменту всех выложенных на стол карт. И если тебе его появление откликается облегченной надеждой на спасение, то для объявившейся Крул это способ свести счёты. «Стой на месте, иначе кое-кто сильно пострадает! Я исправлю оплошность твоей излишней сердобольности», — с кривой ухмылкой бросает ему Прародительница, на пару секунд поотмахиваясь от твоих бесплотных попыток отбиться. Плеск ваших рук быстро стихает, и она хватает твою голову как в тиски. Шантажирует тобой, будучи неуверенной до конца, что этот трюк сработает. Но попробовать стоит. «Потому что ты всегда был слишком мягок, нужна ли в нынешних условиях такая власть? Посмотри, к чему привела твоя нейтральная позиция! Теперь Первый пробужден — настала пора перемен».