Контроль

Dont Look Back — Dark Mobson

С твоими глазами развода,

С твоими глазами инсульта,

С твоими глазами одиночества,

С твоей смертью, полной цветов.

1210. «Так ненасытно пьют только те, кто страстно хочет жить», — как-то безучастно примечает Первый, пока новорожденный упырь жадно поглощает кровь, крепко-крепко сжимая челюсти на его тонком запястье. Темные капли падали вниз, окрашивали ему пальцы и марали блестящий металл браслетов. Это была она. Та, которую он впоследствии никогда так и не назвал своей «дочерью по крови». За спиной у каждого обращённого есть свой страх потери. Любой переход в вечность начинался со своего знакового события, с яркой искры, которая останется кошмаром на миллионы лет. Для кого-то это будет гибель друзей, семьи, возлюбленных; ликование размазано с тревожным предвкушением. Но для Крул Цепеш первый шаг в вечность начался с лихорадки. Жестокой, неизлечимой, губительной и тошнотворной во всех её проявлениях. Когда мышцы ломит горячим спазмом, сердце билось слишком быстро, словно вот-вот вылетит беспокойной пташкой из клетки, когда простыни пропитались влагой, а ей было холодно так, как будто в начале лета наступила вторая зима. Ослабленные кисти покоились поверх тяжелого одеяла, покрытые мурашками, омытые потом, дрожащие от обманчивого колотуна. Все её муки закончились в тот миг, когда на пересохшие и обезвоженные губы упали густые и студеные капли тëмного бордо. Её сознание было спутано, как и волосы цвета розового кварца, выбивающиеся из длинных кос. Однако это не помешало ей уловить диалог стоящих над ней: обрывисто, сжато, скомкано. Но суть была ясна.  — Нет, Вы не понимаете! — кричит мальчишеский голос, а эхо его отражается от всех стен, и даже вороны взлетели ввысь с крыш и сквозных окон, понимая, что добычи не дождутся. — Почему Вы не хотите помочь? Вам ничего не стоит, а я перед Вами в долгу не останусь, слово даю! Пальцы юноши крепко впиваются в ногу бессмертного, не позволяя тому уйти. Первый ходит босиком, и стопы его перепачканы кровью из-за камней, колдобин и терновых кустов, попадавшихся ранее ему в дороге на зов новообращенного. Мёртвые боли не чувствуют, но мертвецов и боги не слышат. У всего есть цена. И обещания бессмертных слабы и хрупки как засушенные крылья бабочки, испепеленной под солнцем в паутине. Кому как ни патриарху всего нетленного племени об этом знать? И знать не понаслышке.  — Довольно, Ашера! — бессердечно отрезает тот, оборачиваясь к своему отпрыску. От рук молящего браслеты на лодыжках первородного вампира отзывались плывущими нотами золотой мелодии. — Людям положено умирать, неужели ты готов подвергнуть свою сестру тяготам вечной жизни? И шанс пережить чуму хоть и ничтожно мал, но существует.  Вкусив той ядовитой крови, Крул вначале цепенеет. Её зелёные глаза распахиваются, только смотрит она как будто сквозь пустоту незримой стены, которая отныне рушилась перед ней. Теперь это жуткое волшебство стало ей запертой калиткой к взрослению и смерти… К нормальной жизни, к нормальному её круговороту. Кара была наложена рьяными прошениями старшего брата, вырвавшего её из плена. Минутное промедление казалось слишком долгим, пока её худощавые и трясущиеся руки сами притягивали к себе запястье Первого. И она жадно, болезненно с глухим стоном, борясь с отвращением к самой себе, впилась моментально отросшими клыками в бледную плоть своего новоявленного «отца». Янтарные очи родоначальника всех проклятых потомков потяжелели в понимающем соучастии. Что бы ни говорил этот мужчина, он сам внутри умирал каждый раз, когда распространял свои мрачные чары. Когда раздаешь другим свой бич, готовься к тому, что в самом тебе он будет сгущаться, доходя до кондиции темнее ночи: пороча смертных, в нём самом каждый раз что-то выжигалось тускло, но значительно. Древнейший из древних не имел сомнений в том, что его собственные создания ни за что не поймут и не простят его за свои перевоплощения. Любой контроль прерывается бунтом.  — Да она жизни не нюхала, а уже смертельно больна! Вы же знаете… У рабства срок недолгий, а эти твари ускорили ей…! — темноволосый сокрушается, сидя на коленях и сминая в ладонях многослойные ткани одежд Прародителя.  — Увидев тебя напоследок, она могла бы уйти с миром, — наставляет обладатель длинных локонов, сияющих пеплом под лунным светом сквозь решётку небольшого окна. Его переплетённые меж собой пряди походили на узлы чахлых корней пережившего всех и вся дуба. — Но по твоей просьбе у неё больше не будет покоя; надеюсь, ты это осознаëшь?  — Но двух из Константинополя Вы тем не менее обратили! — с надрывом укоряет Ашера, не стремясь скрыть подступающих слез. — Хотя они не нуждались в этом так, как она…  — Не суди о решениях, в коих ты несведущ, — беззлобно молвит, но между каждым словом зияла бездна куда глубже и темнее, чем могло бы казаться на первый взгляд. — Ты так уверен в своём настоянии? Не пожалеешь после?  Услыхав в тональности его голоса размякший флер уступчивости, молодой упырь решительно сжал зубы, ещё раз окинув взором лежащую в полубреду девчонку. Краснеющие белки ее светлых глаз, тяжёлое и грузное дыхание с хрипами, лицо как размытое белесое пятно. Это лишь первые стадии полураспада, но Первый распознал «чёрную смерть» сразу же.  Болезни влюбляются в смертных с первого взгляда.  — Костьми лягу, Шикама! Она должна жить — она меня поймет, — обращение по имени очевидно уняло скепсис.  Лик Шикамы сглаживается, словно бесстрастная икона обретает в себе черты нежной горечи. У него лицо похоже на блаженную и мягкую улыбку старца в глубоком трансе, чьи черты по неизвестным причинам почему-то сохранили совсем уж юный вид. Мимика его лишена чувств, его губы мертвенные, его каждый виток выданных эмоций кажется натянутым и неживым. Как будто он создан из мрамора неким скульптором, медленно умирающим от тяжелого заражения. Тогда он вернулся в келью брошенного давным-давно монастыря, чтобы опуститься на край постели с больным и перепуганным ребёнком. Хоть бы старше была, житие было бы проще, а в этом периоде она ни то и ни се. Ей будет трудно сосуществовать с людьми, при этом не вызывая к себе каких-то подозрений. Когда-нибудь внешний облик будет слишком сильно разниться с внутренним. Каково ощущать себя старухой, но видеть в зеркале девушку, которая уже не ребенок, но ещё не взрослая? «Придёт день, и ты должен будешь уйти со мной», — озвученное условие было подобно дрогнувшей ряби на воде. Но Ашера не устрашился, и вместо всяких расспросов смиренно оставил на тыльной стороне руки своего благодетеля кроткий поцелуй благодарности. И он закрепил их уговор. Как будто запечатал мистический конверт с пожеланием самого сокровенного. И двое спрятали письмо в царапине разросшегося древа, измазав пергамент порезанными пальцами и оставив две пары заметных следов, чтобы через несколько лет достать снова и обнаружить… Что на бумаге остались только одни отпечатки. Словно Ашеры никогда не существовало. Шикама Доджи — имя, которого нет ни в одном наречии, которое не принадлежит никакому из измерений. Шипящее, пролетающее звоном в середине слога, смягченное гласной в конце. Никто из Основателей не знал точного обращения к Первому, кроме тех, кто были обращены им лично. И откровение это стало наравне с тем, как священнику принять постриг, как коснуться некого таинства Вселенной, неподвластного для посторонних, как дать некий обет молчания, чтобы никогда и нигде не назвать того имени вслух. Как будто оно стало синонимом злого рока или метафорой к привратнику древа познания. Словом, то громкое наименование не сулило ничего хорошего.

***

…Бездонная пустота вместо глаз взирала на него в ответ, походила на законсервированную голову с перекошенным лицом в банке, наполненную раствором от разложения. Как сохраненный экспонат уродства в музее. Вся она как будто обкусанная хищными рыбами, а плоть как изъеденная тёмной водой материя в развале. От нее осталась лишь жалкая ветошь былого очарования и импульса бытия. Провалы чёрных омутов без ничего глядят с тихим осуждением, сожалением или извинением. Прожив, не познав боли — это ноль. Второй смотрел глазами, словно стеклянными, иссушёнными, пропитанными горечью раскаяния. В его разуме словно ворох бесконечных прокручивающихся фраз: «мне жаль». Он бережно держал ткань, не раскрывая тело во всей его мрачной полноте, ему нужны только глаза — то, что осталось вместо них. Словно он пытается в последний раз выцепить оттуда отблеск взаимного прощения. Ее лицо было похоже на искаженную жертву маньяка, убранную в двухсотлитровую бочку и залитую кислотой для сокрытия следов. Их недолгий путь начался именно с её краха. То, что для неё означало полный конец мечтаний, стало для него весомым поводом, чтобы предложить разделить десятилетия из вечности. Потому что искусство нетленное, а то совершенство с мелким изъяном было краше во стократ. Ведь Джиллес уже тогда давился от всего идеального и правильного. Приелась догма совершенства. Грани меж приторно-сладким и терпко-горьким давно уж не впечатляли, требуя утолить жажду обычной водой.  — Ты же знал, что она планирует свою смерть… — пристально и медлительно наступает владелец лабораторий, что-то выкатывая из тени, отчего разносился скрипучий звук по плиточному полу.  В полумраке ультрафиолетовой лампы все видится таким пурпурным с неоновыми бликами. Полутень всегда располагает к честности, ведь нет повода лучшего для признаний, чем возможность хоть отчасти скрыть свой лик от намёка на стыд.  — Ты хочешь поговорить об этом? — буднично кидает через плечо Урд, распахивая створки резервуара.  К чему вообще подобный диалог? К чему эти бестолковые обсуждения? Второй не горит никаким желанием поднимать столь неуместную тему, которая уж никак не должна была касаться внимания Рига.   — А как же! — с издёвкой живо кивает брюнет, продолжая без разрешений. — Она заметила мою разведку, она слила тебе увиденное, но ты… Просто непрошибаем! Ты ничего ведь не сделал. Это потому что ты держался нашего уговора или тебе так осточертели её деликатные намёки?   — Тебе какая разница, если я отвечу два раза «да»? — потемневший труп, больше похожий на огромный скользкий зародыш, оказался завернут в мешковатую ткань. Как мёртвый птенец из разбитого яйца. Скорлупа эта станет топливом для новой жизни — так перегной от органики не исчезает бесследно, перерождаясь в плоды напитавшегося цветка. Подняв на руки свою былую сообщницу, Глава оборачивается назад, ловя взглядом поверхность стола. Чёрные глаза отступника блестели в холодном свете сине-лиловым как огни очей зверя при случайной вспышке камер.   — Да мне просто завидно, — в смешке Рига прозвучал оттенок смазанной грусти, пока он беспечно махнул рукой. То ли иронизирует, то ли искренне подмечает. Но Прародитель не ошибся в том, что услышал в этих речах нечто схожее с хандрой, прикрытой тончайшим слоем ехидства. — Тебя хоть кто-то любил по-настоящему. Изогнув в недоверии бровь, вампир не осознаёт до конца того, что услышал. О её симпатиях ему было известно, но чтобы Риг с таким трепетом обозначил подобные вещи было совсем не похоже на него. Отчего-то Второй посчитал сказанное неправильным и неестественным. Как будто он своим присутствием случайно отдирал маску с лица владеющего сектой, хотя и не должен был.  Вот почему ренегат Совета взялся помочь Коичи с репродукцией — почему он сам попросил Крул обратить тебя, почему держал у себя в плену, переманивая на свою сторону: он иррационально стремился вернуть брату по крови то, над чем взять шефство не успел и не смог. Потому что ему нравилась эта идея, ему нравилась эта красивая картинка, но безобразные аргументы были выброшены. Твои пожелания не учитывались, только Стаффорд отточен знаниями о генном коде, который повторит заложенный сценарий наперекор всем обстоятельствам. Ограничившись кратким «хм», Джиллес спускается с замотанным в тряпьё телом, закинутом на плечо, от которого исходил резкий запах химии и тлена. А потом труп падает с глухим ударом на железный стол на колёсиках, разматывается и накрывается торопливым движением белой простыней. Всё, что мог сделать Урд Джиллес — уважить её прах. «Потом сожжем», — глухо подытожил Второй, хотя они оба не могут точно знать, что это «потом» в дальнейшем повороте истории когда-нибудь настанет. Она сама задавала ему вопрос о самой эффективной смерти для вампира, но Второй просто не захотел вникнуть в мотивы, хотя догадывался о причинах её интереса. Он ставил на кон: или она хочет прикончить наблюдателей, или… «Самый простой и эффективный способ убить вампира — вырвать ему сердце. Надеюсь, ты грамотно приемлешь полученное знание», — он назвал тот метод, который сам с Ригом исполнил в отношении Первого до появления Совета как такового. Но тем самым ответом он снова отвернулся, закрыв себе уши, позволив игре идти своим ходом. И она закончилась тем, что Чио подобным образом погубил её же обращенный, прочтя намеренно оставленное письмо на самом видном месте. Всё было настолько просто, настолько дико, что удивило в свое время даже Стаффорда. А разгадка была в том, что Главе Совета было проще принять её смерть, чем как-то отреагировать на прямое признание. В этом его неприступность и в том же самом его немощь. Склонившись ниже, нежить касается устами ее лба. Гниющая плоть не внушала ему смущения, а этот краткий поцелуй звучал словно прощание, как покрыть собственную летопись цветами мака, что читался в Англии символом забвения. Касание почти невесомое, скупое, скованное и вежливое, но в нём смыслов больше чем в тысячи однотипных слов. Урд всегда был немногословным. Так провожают в последний путь перед захоронением, так извиняются и так прощают. Так говорят о сожалении, что сильнее всякой злобы. Вся её жизнь — это оконченный белым флагом бой. Стремительный, прекрасный и обреченный. В этой сцене не произнесено ни единой фразы, потому что никто не нуждался в объяснениях. И сколько бы длилось это мгновение одному случаю известно, но где-то наверху прогремело наступление. Оценив происходящее, красноглазый выпрямляется и накрывает лежащий труп Чио покрывалом, моментально отметая от себя нахлынувшие муки совести. Монстрам чужды покаяния… Однако каждый упырь — бывший смертный со своей недописанной книгой, которая могла закончится многим лучше, если бы не обращение. Джиллес скоропостижно покидает кабинет с номером «209», не щелкая выключателем, ведь бункер без света уже почти неделю. Он не скажет, что ему стало легче дышать, но будет нечестно отрицать, что его жест разлуки не был продиктован собственными понятиями о правильном и верном. Жаль, что букета ей в руки не вложить, ведь сакура снаружи едва расцветала. Это был самый студёный апрель за несколько лет в Японии.

***

…Крул это пиранья, она кусает по чуть-чуть, понемногу. Ее зубы захлопываются так крепко, что не оставят ни единой щели — свою добычу она вырезает частями, она не привыкла ждать, она не отличалась выдержкой, она рвала быстро, резко и махом. Ее большие и злые зубы сильны, остры и беспощадны. Она сетовала в своё время на неуемный и жеманный характер Батори, считая его тем самым персонажем, который с жиру бесится после нищеты, однако, на самом деле данный термин ей знаком намного больше, чем понаслышке. Она знает, что рабство — это тоже болезнь на коже земли, но без него не построить цивилизаций, не двинуть прогресс. Велика ли плата за то, что будет держаться веками? Вкус лишений давно уж размыт, она научилась видеть в неволи свои плюсы. Она стала той рабыней, что выбившись по счастливой случайности «в люди», презрела всякую непокрытую бедность и наготу, а к пленникам относилась как к настоящему скоту на убой. Она отмахивалась от своих начал как от назойливого комара — прошли те годы, когда Крул была способна делить полузабытые травмы холопского жития. Бывалые бедняки и оборванцы часто становятся теми, кто пинает менее везучих. Третья же подобной ненавистью ограждалась и отрицала свое происхождение. Нет роду, нет семьи, нет племени. Не было житья на свете, но появилось оно лишь во тьме. Можно считать, что только обращение подарило ей ничтожную крупицу уюта. Веру в спокойствие, в комфорт, только мгновения настоящего счастья забрал вместе с собой ушедший с Первым брат. Хоть и расставались они по воле злобного случая, а воссоединение в новой ипостаси продлилось совсем уж недолго... Не за отцом по крови она убивалась, а только за Ашерой. За ним она бежать хотела, но Джиллес остановил. Ей хотелось кричать, ей было страшно, не было сил, она теряла контроль — её тормозила его крепкая хватка пальцы за пальцы, и он в тот день отпихнул её назад, заверяя, что всё будет хорошо. Что всё будет в порядке. И ничего не менялось на протяжении восьми долгих веков. «Ты ничего не сможешь сделать. Твой брат ушёл с ним сам — это его выбор». После печали и принятия случившегося Крул Цепеш открыла в себе беспощадность. Она жестока, чтобы доказать, что она не слаба. Она убивает, чтобы доказать, что может убить. «У кого сила, тот и прав», — её первостепенный уклад, и ему Прародительница следует неустанно. Читает как «отче наш», раз за разом убеждаясь, что когти беспрекословно работают в вопросах убеждения и сохранения статуса. Конечно, её все выслушают, но с оружием в руках выслушают чуть внимательнее. Она слишком долго посвящала себя всю в никуда, а теперь вся по частям разбивалась внутри как стакан. Царство лжи ей надоело и довело до точки кипения. Урд ошибся, Совет ошибся, а она никогда не мазала мимо. Она предупреждала, но её никто не слышал. Были же времена, когда в начале своего правления Прародители совещались. Когда Джиллес был не так решителен, как ныне, когда он казался заметно растерянным, когда в нем лишь недавно залегла та опустошенность в скорбном лике от ухода «отца» и «брата», что создала узел меж унынием и исступлением; именно тогда ему выпала тяжкая ноша. В стороне отстояться было нельзя. Собирать с нуля структуру с рабочим механизмом — тоже подвиг, и тогда мужчина едва ли понимал, с чего ему начинать. Не обошлось без неудач, без отпоров от несогласных, без конфликтов мнений. И в ту пору крутой нрав озлобившейся Цепеш был как нельзя кстати. Она говорила: «никакого спуску, никаких сомнений, никакой жалости!» 2014. —Ликвидация бункеров секты в Европе идёт полным ходом? Здорово, я очень за вас рада! — смахивает в порыве ярости исписанные листы с отчетами о восстановлении мира после апокалипсиса, бьет ладонями по столу, бьется в припадке, хватается за края и трясёт несчастную мебель в своих измождённых порывах гнева. — Мне подобные методы недоступны, ты сам знаешь! Знаешь, как всё запущено в Японии.... Я же говорила тебе, говорила! Нам нужно было вмешаться в эти исследования раньше, мы знали о секте Хакуя ещё сто лет назад! А ты не удосужился даже вытрясти с Седьмого информацию о его службе Ригу. Почему ты опять придерживаешься какой-то правильной, но крайне пассивной позиции?  — Не забывай, с кем ты говоришь, Крул! — оппонент, как и она, упирается руками о стол, поднимаясь со стула над Третьей могучей волной сокрушительного муссона. Он редко повышал голос, но метко. — Не справляешься? Так сложи полномочия и покончим на этом: Лест Карр давно уж рвётся навести порядок в Японских землях. Через открытые окна просачивается солнечный свет уходящего солнца, а ветер впускал лепестки цветущих яблонь. Второй май после армагеддона внушал надежду всем выжившим людям, аристократия бессмертных вела ожесточённую борьбу с остатками сектантских опытов, а для Крул дорожка в стране Восходящего Солнца была смазана кровью, на которой она в любой момент может оступиться.  Она ведь уже связалась с Ригом и уже убила Коичи, её руки уже замарались, обратного пути не было... Так чего она добивалась, выводя из себя старшего? Признания своей правоты его устами? «Прислушайся ко мне… Услышь меня, пока не поздно».  — Ты немногим меня старше. Меж нами разница смешная, — всего шестьдесят лет! — так не смей принижать меня своим рангом! Когда тебе паршиво было в твоих начинаниях, ты у меня слово спрашивал! — шипит Цепеш, не отдергиваясь назад, не струсив под напором его устрашающего взора.  — Времена, когда Совет мотало в междоусобицах пройдены, а ты ищешь своей заслуги? Гордись этим фактом, не забывая при том о возложенных обязанностях, — с раздражением тычет пальцем в документы Второй, указывая ей на выход.  И знает, что она права по-своему, но это ли причина открывать Окно Овертона? Если позволить одно, рамки могут чрезмерно расшататься — было проще оставить тотальное табу; скажи дураку помолиться, так он лоб расшибёт — а последствия кому разгребать? Кому? Королева злобно фыркает и уходит, едва сдерживая прилив негодующей обиды. Смех, боль, грех, подъем и падение — годы уходят, а что они принесли? Для Крул уже давно законы Совета потеряли смысл, а после того рокового разговора у неё произошел важный чек-поинт. «Когда тебе нужен был кто-то, чтобы поддержать твои решения разорвать пойманных девиантов на части, ты приходил ко мне. Когда требовались оправдания твоих нехороших поступков, ты советовался со мной... Но как только я осмелилась сказать, что мир изменчив, что жизнь не укладывается в правила и законы, что систему следует пересмотреть, ты отвернулся. Кто ты после этого? И что такое Совет, если мы просто сидим сложа руки?» Забавный факт. Но в первом заседании после катастрофы Второй Прародитель предоставил будущей владелице Сангвинэма отдельную записку. В ней он отметил, что в случае столкновения с его обращённой компаньонкой, её следовало бы «исключить» из всех политических интриг. Однако слово «eliminate» интерпретируется двумя противоречивыми вариантами, и Крул прочитала его как «уничтожить».  Поэтому и возникла путаница в тот момент, когда Риг внушал тебе, что Чио был вынесен приговор. У истины всегда простые вещи.

***

— Назад! Назад, ни шагу ближе! — приказным тоном настаивает Цепеш, сильнее скручивая тебе голову. А ты всё цеплялась за тончайшие запястья своего захватчика, ощущая насколько стальными были эти кости. Ее тиски не поддаются никаким воздействиям — так хватаются за канат утопающие. Приближающиеся вампиры, что смогли отбиться от атак, были в явном замешательстве, свита запуталась, а Глава выставил для всех ладонь, дав молчаливый указ не приближаться. Немая сцена апофеоза. — Слушаю, — с каким-то удрученным разочарованием обратился Второй, призывая к переговорам. Для Крул подобные меры были пройденным этапом — она больше не верит консенсусам. Она не верит в принцип, она не верит в сказки, она не примет близко его мирные переговоры. — Мне жаль, что приходится идти на такие радикальные меры, но ты сам понимаешь: время дипломатии закончилось, нервы у всех в комке, — хлестко бросает девчонка, обхватывая своими когтистыми руками тебя за макушку и подбородок, рискуя вот-вот тебе свернуть шею. — Секта Хакуя будет сегодня уничтожена! Её вьющиеся локоны летали на ветру как ленты траурных венков, что от ветхости рассыпались на покосившихся могилах. У королевы глаза зверя — они не моргают, вцепившись во взгляд Джиллеса, перехватив его и связав в капкане своего неуступчивого рэкета. Кажется, она сама была не прочь посотрудничать с Ригом, а ныне идёт бок о бок с войском, мечтающим долгие годы о погроме. Чего она теперь хочет? Аппетиты выросли? — Я позволил тебе избежать распятий со стороны Совета, и чем ты мне платишь? Неразумным блефом? — вдумчиво и неторопливо начинает он, пока к трём фигурам стягивались на уважительном расстоянии некоторые соратники, со смесью любопытства и опаски прислушиваясь сквозь лязг орудий. — Уверена, что после соглашения с твоими требованиями сейчас, я не убью тебя? За попытку узурпации. Пока идёт разговор, легион смертных направлялся в пекло, оставляя зевак позади. Крул и Урд знали: чем дольше они тянут время, тем больше возможностей дают Сопротивлению для реализации своих замыслов.. В конечном итоге целью всех этих людей было не столько истребление вампиров, сколько ликвидация предприятия Рига Стаффорда. — Именно! Тебе ничего не мешает отпустить меня, а после войны публично покарать за содействие секте — твоя стратегия не вызывает у меня доверия. С моим знанием о вашем с Ригом преступлении не приказывают долго жить, — цокает она, качая головой в знак отказа. Затем губы бессмертной растягиваются в нервном оскале, полном боли, бешенства и грустью возмездия. — Я просто борюсь за своё будущее — я вынуждена. Так что, прикажи своим прихвостням немедля отступить! — Или что? Шею ей свернешь? Ставишь на то, что мне не плевать? — без тени опаски задает вопросы Глава, прекрасно осознавая, что стоит на кону. Его интонации звучат довольно уставшими. Нельзя позволять слабостям проявляться тем, кто держит власть. На весах — жизнь, трепещущая в руках Цепеш, или ужасная тайна, которая может перевернуть основы Совета. Казалось бы, выбор прост. Ты не фартовая, ты понимаешь: на его месте вряд ли бы сама себя выбрала. «Опять шею свернёте? Сколько можно?!» — истерично восклицаешь ты, снова делая бесплодную попытку вырваться, но безуспешно. — Не нервничай, в этот раз я просто вырву твоё беспокойное сердце, делов-то! Прямо как ей когда-то, — с ухмылкой щурит глаза бывшая владелица Сангвинэма, в последнем обороте пытаясь спровоцировать «брата» упоминанием участи Чио. Её когти нежно, но проникающе скользят по твоей коже. Она пытается уловить в взгляде Урда хоть малейшую тень переживаний, но увы, он остается безмолвен, как камень. — Кровь не вода, да? Ты же не допустишь рецидива её гибели? — с нажимом смакует каждую свою подколку Крул. И верит до победного, что целится не в бровь, а в глаз. «Не допустишь же? Было бы тебе плевать, ты бы убил её у входа в Сангвинэм ещё тогда». Третья натянула тетиву своего лука, и та жестко натирала пальцы, вызывая кровавые мозоли. Как только она выпустит стрелу, больше не будет возможности дать заднюю — её уже нет. — Ты до недавнего времени с энтузиазмом защищала секту, — и ты не ошиблась, черты Прародителя стали более четкими и выраженными, словно ожесточились и потемнели в резких контрастах. — Коней на переправе не меняют. Или все же меняют? — Ха! Чья бы корова мычала! — отвечает красноглазая, продолжая свою критическую атаку. Отчаяние, ненависть, бешеная борьба звучали в её словах так ярко, что хватило бы этого пламени, чтобы разжечь Лондонский пожар заново. — Весь Совет уверял, что секта Хакуя — наш заклятый враг, меня обвинили в предательстве за сотрудничество. Миловал потом, конечно, но сути это не меняет! А в итоге-то оказывается, что твой постулат и твои законы не стоят никакой цены! Тебя от Иуды отличает лишь то, что у него хоть совести на раскаяние хватило!... «Какой сучий сегодня день…» — полушепотом цедишь себе под нос, опуская глаза будто бы стыдливо и виновато. Это шоковая терапия тебе в назидание: не пробегала бы ты кросс за истиной, напасть бы миновала. Теперь получай за своё любопытство. — Хочешь реформаций? Прямо здесь и сейчас во время битвы? — внезапный заход с другого угла. Весь этот диалог гнётся из стороны в сторону, не выходит найти баланса. И ты запутана и связана в паутине сплетённых интриг, которые, казалось бы, не имеют отношения к тебе. Просто ты вечно попадаешь под горячую руку. — Мне надоела твоя утопия на вранье, — с триумфом заявляет аристократка, озвучивая свои изменившиеся интересы и выросшие амбиции. — Ты сидишь на очень неудобном стуле, не так ли? И сейчас я помогу тебе, как в былые времена, решиться на необходимое зло. Или она, или тайна ваша с Ригом уйдет со мной! Что тебе важнее: долг или совесть? Крул Цепеш говорит прямо как Риг. Мне всякая иерархия противна, а уж такая — паче Преисподней. Его заветы существовали только для того, чтобы держать нас взаперти... Всё, что происходит вокруг тебя — не просто хоровод, а целый круговорот гибели, словно заколдованное кружево судьбы. Богиня загробного мира, таинственная и величественная, танцует в этом жутком круге, за руку уверенно обнимая свою жертву, игриво улыбается, словно знает все тайны и секреты, и нежно щурит сверкающие, как звезды, глаза. Она уже предвкушает близкую жатву и начинает тщательно подготавливаться, чтобы принять тебя в своём мрачном царстве усопших, где время теряет своё значение. Даже если Джиллес дозволит королеве тебя умертвить ради сохранения древнего секрета, ты бы даже не особо огорчилась. Неравноценный обмен. 2012. Она накрывает ладонью донесения из загадочной организации Рига, сама упорно и настойчиво смотрит на него, словно пытаясь разгадать тайные смыслы. В её взоре, полном эмоционального накала, смешаны мольба и недоумение с подозрением, словно вплетённые в невидимую паутину. И присутствует опаска, что она невольно разбудит лихо, которое пока мирно, тихо и незаметно сидит, как хищник в засаде, ожидая момента для нападения. Однако, как бы она ни старалась, Крул не может просто проигнорировать то, что вертится на языке, словно зловещая мысль, что требует быть произнесённой. Всё внутри клокочет, она кусает губы. Происходящий эпизод как игра в тир с закрытыми глазами — бросай и молись, чтобы не мимо.   — Ну-ну, говори… — подначивает обманчиво-ласково её брат по крови. Брюнет держит руки в карманах брюк, глядя на неё через плечо.  — Мой брат был убит.  — Это бесспорно, — кивает вурдалак, своей немногословностью и сдержанными ответами разгоняя в ней болезненное любопытство.   — Кем?   — Кем убит — так известно кем, — маневрирует, ужимается, ехидничает. Намёк был ясен как белый день. Всем известно, что зло и кончина Ашеры заложена в Первом, вопрос лишь в том, как и зачем?   — Я должна знать причину, — выдаёт на выдохе королева, обхватывая себя руками, будто от пробежавшего холодка прячется. — Ты понял меня? Мы сочтёмся, Риг?   — И только? — недоуменно приподнимает чёрные брови владелец бункеров, не веря услышанному. — Из всех вопросов, которые можно будет задать Первому, ты выбираешь лишь участь брата? Восемь веков прошло, а ты никак не угомонишься.  — О, как… Тебе в самый раз перед зеркалом озвучить то же самое, — лукаво отрезает Цепеш, уже складывая листы бумаг в стопку для передачи собрату. — Восемь веков за спиной, а ты всё гонишься за каким-то оправданиями от него… Знаешь, что бы я тебе сказала, будь я на месте нашего отца? «Научись независимости». Пока дворянка собирала документы, она не заметила, как молчаливый Риг едва сдержал порыв накинуться на нее. Разорвать, уничтожить, устранить. Она затронула болезненную тему, ковырнула незаживающий шрам. Его молчание стало своего рода петлей молчаливого согласия, которую можно было либо накинуть на свою шею, либо разрезать ножом. Или, возможно, попытаться забраться по ней вверх. В последний миг упырь задержал руку над её плечом, так и не коснувшись. А затем акустика зала передала его низкий хохот, напоминая тихий смех беса из шкафа. Казалось, Риг Стаффорд смеется над каким-то нелепым анекдотом, который изначально был ему не совсем ясен. — Ладно. Говори. Резко произнес Глава, вызывая в тебе неожиданное потрясение. И ты была не одна в своих чувствах. Наблюдатели стали переглядываться, а царица на секунду вскинула брови, будто бы не поверив услышанному. Неподалёку взрывались фундаменты зданий, принадлежащих преступной организации. Пара сооружений частично обрушилась, поднимая клубы цементной пыли, сквозь которые обломки камней летели в сторону вас троих. — Что? — чуть наклонила голову вбок Цепеш, её пальцы стали менее напряжёнными. Но вырываться ты уже не собиралась — боялась исчерпать терпение своего захватчика. — Я не расслышала. — Озвучивай, ты ведь рвёшься, — в знак покорности её намерению Прародитель вонзил меч в землю, сложив руки на рукояти, демонстрируя, что не собирается нападать, пока она говорит. — И покончим со всеми недопониманиями. — Это было ожидаемо, — с усмешкой молвит королева, вскинув подбородок, а её руки переместились к твоим плечам. — Не убивать же вам с Ригом каждого, кто не согласен с вами? Ты и Риг — это и есть самые главные враги в Совете Основателей. Вы начали с того, что убили Первого, а затем убедили остальных, что «отец» больше не вернётся! Замечая ошарашенные взгляды сородичей, Третья торжественно усмехнулась, её указательный палец обвинительно тычется в фигуру старшего вурдалака. «Он подмял всю власть под себя и навесил на нас сотни запретов, а у самого скелетов в шкафу больше, чем на кладбище! Его правление началось с убийства нашего создателя». Пока упыри переглядывались, осмысливая шокирующую правду, Крул всё же выполнила своё условие. Со словами «пошла вон» она топорно толкнула тебя в спину, и ты с гулким падением оказалась у ног Главы. — Зачем?... — тихо вырвалось у тебя, неясно кому адресовано — себе, ему или Крул. Ты не могла до конца осознать, что Второй на самом деле предпочёл оставить тебя в живых, ставя под удар свой статус. — Ты точно ввела Микаэле то, что я тебе дал? — с секунду сомневаясь, уточнил Джиллес, будто вообще не имел отношения к разворачивающимся событиям. Его пальцы перебирали рукоять оружия. В этом незаметном движении сквозила тревога и напряжение — не сочувствие или симпатия подстегнули его к решению. Возможно, лишь вина за собственные заблуждения. Ты усердно кивнула, поднимая глаза, полные надежды. В ответ он слегка повёл плечом, молча указывая тебе укрыться за его спиной. Как потерянная в бойне рация, чей сигнал привычным кодовым шифром приказывает тебе бежать. — Когда казнили других отступников, вы молчали! — громогласно заявляет Цепеш, обводя взглядом всех присутствующих. — Когда наступил конец света, вы снова молчали! Когда Глава примкнул к секте Хакуя, сменив врагов на союзников, вы вновь не произнесли ни слова! Когда это коснётся вас лично, вы опять промолчите? Что ещё должно произойти, чтобы до вас дошло, что вас всех ввели в заблуждение? Я не настаиваю менять правителя, я призываю к переменам в наших уставах! Законы пора менять, ваша сегодняшняя миссия — это дешёвый концерт, в котором вы участвовать не обязаны! Вы правда не понимаете, что происходит? Вас действительно ничего не смущает, или вы наивно верите, будто вас обойдёт? Некоторые косились на Второго с незаметным упрёком, некоторые с сожалением, кто-то был поражён до глубины души, некоторые даже оскорблены, а единицы — и так догадывались в потайных мыслях. Но намного сильнее вызревало в толпе однозначное отрицание. Где-то вдали из окна одного здания вылетел табурет, а голос Ферида что-то ликующее прокричал в воздух, только никто не понял его слов. После своей обличительной лекции она ожидала бунта, подавляя усмешку и мандраж. Гнев некуда отвлечь, и, в конце концов, она направила свои молнии в того, кого считала виновным во всех хитросплетениях обмана. Ждала, когда её слова подействуют, и заливалась ярким, звонким смехом. Как будто дитя, впервые давшее отпор тому, что причиняло долгие годы боль. Однако паралич затянулся, а тишина наблюдателей давила на нервы. Её смех медленно утихал, уступая место одеревенелому замешательству. «Чепуха! Схватить клеветника!» — вскоре пришедший в себя Кай привлёк внимание толпы, указав рукой на бывшую владелицу Сангвинэма. Обессиленные событиями зрители поддавались влиянию, словно пластилин — лепи из них что хочешь. С чувством вины за мелькнувшие сомнения, не подкреплённые фактами, они устремились к девчонке. Королева оказалась прижатой к земле, пока Пятый Прародитель надевал на её шею кандалы, сделанные из того же сплава, что ослабляет силу вампиров. «Какая досада... Я не учла того, что обескураженное стадо никогда не согласится поверить в то, что пастырь, за которым они так долго шли, оказался неидеальным. Может, до них позже дойдет правда, но это будет позже... Какие же они все бараны!» — с какой-то ироничной злобой про себя сокрушалась от бессилия королева, практически не сопротивляясь натиску массы. — Чио, — обернувшись, вурдалак резко схватил тебя за плечо и поднял на ноги, встряхивая. — Бери Микаэлу и иди в бункер. В тот самый бункер, в ту самую комнату. И постарайся не облажаться, — пальцы его на твоих плечах не давили физически, но его низкий, спокойный тон внушал страх сильнее любых угроз. Это напоминало поведение Рига… Урд Джиллес говорил ровно, но в его речи чувствовалось напряжение, рваный ритм. — Он мёртв, да? Он не очнётся? —с мольбой задаёшь ему вопросы, желая выжить, больше не желая рисковать даже по просьбе кого-то, кто тебе небезразличен. Даже если он выторговал твою жизнь у Крул. — Ладно… — поморщившись от раздражения, он схватил тебя за локоть и грубо отвёл в сторону, чтобы ваш разговор не стал достоянием общественности. — Убить Первого невозможно, но можно оглушить на время. Ты — ребёнок, он бы не воспринял тебя как опасность. Он тебя подпустил — ты напала; таков и был расклад, — сказал он спешно, почти шепча, а ты слушала и смотрела с раскрытым ртом. В это время Прародитель то крепче сжимал твой локоть, то разжимал, будто пытаясь успокоить. Его стальное спокойствие сбоило как внезапно заработавшая кардиограмма. — То, что сказала Крул, это правда? — вырвав руку из его хватки, ты продолжала настаивать. И задаёшь последние свои вопросы, которые для него лишь обуза, для тебя же как серп по сердцу. — А если бы я не смогла вколоть Мике это?.. Если бы не получилось? Вы меня использовали… Использовали как наживку. Я же поверила вам — нет, не вам! Я поверила именно тебе! Краткая пауза, мужчина глубоко вздохнул и закрыл глаза. Эта авантюра оказалась куда опаснее, чем ты предполагала. И ты осознаёшь это лишь сейчас. Тебя обвели вокруг пальца, тобой не дорожили, тобой воспользовались. Эта мысль сжигала и холодила одновременно. Затем Урд отдал краткий и неопровержимый приказ, пресекая твои новые попытки его в чём-то обвинить. «Быстрые и чёткие действия не терпят долгих прелюдий с уговорами. Соберись и закончи начатое, раз ты выбрала свою сторону». На этом слове без дальнейших объяснений Прародитель развернул тебя и подтолкнул в сторону, где лежал Микаэла. И только ты хотела обернуться, как он отправился навстречу схваченной вампирами Цепеш. Но тебе было уже всё понятно… Смахнув остатки сомнений и переживаний, ты бросилась к поверженному подростку. «Ребёнок?! Много ли ты знал детей, которых можно, как меня, отправить на самую грязную работу, пока вы отсиживались в стороне? Хотя, конечно. Из-за вашего вида я забываю, что вы глубокие, теряющие разум от возраста старпёры. Или наоборот... Многоходовые, просчитываете на три шага вперёд. Но раз объяснил, раз доверил подобные дела, то чего-то я стóю? И поэтому ты выгородил меня, хотя мог бы позволить Крул убить. Знаешь же, что сам отослал на опасную затею». Чутье в ответ презрительно заливается в хохоте, оно говорит: «Чего-то стóишь? Не ври себе. Ты упадёшь и в слезах своих потонешь». Так вы со Вторым Прародителем разошлись в разные стороны, чтобы решить общую проблему. — Ты проиграла, Крул, — перед взором алых очей королевы возникает владыка Совета, пока её руки держали Основатели. Надзор был снова взят, она опять в патовой позиции. — Компромисс мы больше не найдем. «Ты впервые сказала истину, не кривя душой, а тебе никто не поверил…» — Ну, безусловно… — саркастично произносит гордая аристократка, выплёвывая слова, как яд. А после она переходит в дикий вопль, полный отчаянной боли и обиды. Истеричный срыв сдерживает внутренний перелом единственным ясным ей методом в виде воя на всё, что её пугало или злило. — Все вы хороши! Вам наставили рога, а вы обмануться рады. Вы все заслуживаете того, чтобы оставаться в дураках. Кретины! Пленители называют её лгуньей и требуют от Джиллеса самосуда на месте. И где-то вдали за горизонтами сущего звучит тяжёлый гул. Повернувшись в ту сторону, бессмертные видят медленно и вальяжно подходящие корабли. Сомнений не было — приближаются оставшиеся Прародители из других стран, ведь перед своим отбытием Глава оставил весть о сборе. Неоспоримый факт оставался фактом — чистка будет продолжаться и, несмотря ни на что, она будет доведена до конца. — Я, значит, вру? — с вызовом обращается Третья, бросая на собрата полный яростной безнадёги взгляд. Она обречённо усмехается, поддевая в нём последнюю струну его моральной путаницы. — В глаза мне смотри, Урд! Я вру? Сколько не дрессируй и не взращивай в себе жестокосердие, а если его не было в тебе — оно не возникнет само собой. Будут лишь периоды неистовой ярости, но Второй никогда не стремился к лишнему кровопролитию. И, если честно, Второй никогда не видел себя правителем. Бордовые пары очей сошлись в невидимой перебранке, где каждый воюет против самого себя. Молчание Главы было самым ярким вердиктом для всех присутствующих. Его молчание — это его объявление о её правоте.