Доверие

1560. — Ты не из робких, верно? — отрезвляет своим бесцветным тоном Второй, пока один из сородичей с выдающимся упрямством и бесстрашием бросался наносить удары мечом. Снова и снова, до желаемого результата. А хотел Кай только победы, даже если знал, что она непостижима. — Ещё бы! Шансов дать волю кулаками в прошлой жизни не было, — спешно бросается словами как порывами игривого ветра в степях соперник, пока его броски отражают один за другим, не давая ни грамма надежды на успех. — А раз возможность есть, то грех проворонить! Их тренировочный бой походил на ловкую пляску. Урд Джиллес не бил в ответ, а только отражал, маневрируя в искусных разворотах. Даже в тяжёлой мантии казалось будто плыл. Но с каждым новым сражением старший вурдалак подмечал, что Кая ведёт дух неистового рвения к выигрышу. Для него эта схватка реальна, для него это не испытательный полигон — он бьётся всерьёз. Поэтому атаки его становились всё более агрессивными. Быстрее, сильнее, грубее. Что для одного было небольшой разминкой, для другого — повод что-то доказать. Когда Второму надоедало баловство, он просто отбрасывал Пятого от себя одним мощным выпадом, впечатывая то в стену, то в деревья, то в ледовые реки. В этом же случае он просто ставит подножку, сыграв на элементе внезапности. — Э, так нечестно! — Кай Лука падает в снежную слякоть, не сумев удержать равновесие. Приподнявшись на локтях, вампир глядит на Главу с горящими глазами уязвленного самолюбия. — Вынужден огорчить, но в реальной схватке никто не будет сражаться честно, — пояснив сию простую истину, мулат скрещивает руки на груди. — У тебя нет стратегии. Всё, что ты делаешь — просто бьешься внаглую, поэтому проигрываешь. — Не-е, дело в возрасте, — лениво отгоняя воздух перед собой, подчинённый смотрит в небо сквозь полуприкрытые веки. А падающий снег застывает на длинных ресницах. — Чем старше вампир, тем больше его сила. Поэтому я всегда обречён тебе уступать… — Ума не приложу, для чего тебе наращивать сноровку? Ты и так будешь выигрывать на фоне большинства, — вдали звенят колокола, перекрывая своей мелодией всё вокруг и пробуждая люд к первой молитве насущного дня. Зимняя ночь страшно длинная, оттого и утро мало чем отличается от мрака. — Кого нельзя победить, тому лучше служить, — переводит багряные глаза к Урду лежащий, меняя суть диалога, и задорная полуулыбка сходит с его лица, превращаясь в хмурое криводушие. — А если служить, то достойнее всех! Ты ведь хочешь Рига покарать за предательство? Я бы подсобил. Взор Урда потемнел в задумчивости, и Пятый мог дать руку на отсечение, что в утвердительном кивке своего руководителя узрел немое отрицание. Пускай Глава Совета объявил для всех своего брата первейшим отступником из всех, лишь немногие могли заметить, что этот вердикт дался особенно тяжко. Кай Лука помнит тот момент, как в лике мужчины в минуту заочного приговора пронеслась подобно необузданному табуну дикий лошадей целая вереница из печали, отчаянного смирения и непостижимой решительности. Будто тот бросил удочку, клёв которой будет ждать веками. Домино качнул.  — В чем смысл бесконечной жизни, как считаешь? — как-то невзначай интересуется Кай, огибая высокую осину и зарываясь носом в меховой ворот.  Руки свои держал за спиной, снег пинал как-то удрученно и несколько вымученно. А вопрос свой задал будто себе самому, но почему-то вслух.  — Нецелесообразный вопрос, — строгим тоном почти отделяет реальность от иллюзий Джиллес, смотря в свое отражение во льдах местного озера. Наружность замерзшей воды представила ему собственное усталое лицо, покрытое снежными надломами. — Но большинство людей скажет, что в отпрысках или вере. — Что мне эти смертные! — громко фыркая, дворянин аналогично встает на самый край пруда, проверяя прочность льда. — Мрут как мухи, какой с них спрос? Им и думать некогда… Только и делают, что разрушают всё и гадят! Ах да, еще плодятся как крысы, — размышляя вслух, Кай двигается дальше и дальше, удаляясь от своего собеседника. — И ведь никто из людей перед смертью не ответил мне, ради чего и зачем прожил. Серьезно, Лорд! Я их спрашивал, что они намерены делать дальше, если я сжалюсь и отпущу их восвояси? Никто внятно не объяснил. Однако они так цеплялись за свою ничего не стоящую жизнь, просто умора! Вот и думай, в чем суть-то? — Значимость любого «сегодня» в том, что «завтра» может и не наступить, — корка под подошвами Пятого Прародителя трескается, расползаясь хрупкой сетью рыбака. Застывший Кай Лука медленно оборачивается к своему господину, весь цепенея внутри от падения в холодные воды проруби… В последний миг в глаза Пятому бросился только блик перстня под солнечным светом на среднем пальце Главы, а следом только омут студеной воды.  Тот самый перстень, который он подарит в будущем своей обращённой. Урд Джиллес людьми восхищался и даже любил их; и проросло это чувство с зависти к тому, что они смертные. Не всем нетленным чудовищам дано это понять — прожитые века начисто выдрали из омертвевших сердец всякую сердобольность, затмив её цинизмом, надменностью и манией превосходства; и не всем бы правитель Совета изложил своё отношение к тем, кого принято считать добычей. Но Каю он доверил эту тайну, ведь тот своим постоянным присутствием сам и вымолил это признание, урвал и запомнил навсегда:  «Только смерть делает жизни людей по-настоящему бесценными». Поэтому так стремился блюсти первоочередную заповедь Первого, заключенную в том, чтобы сохранить человеческий мир неприкосновенным. Позволить истории идти по ошибкам смертных, пускай и циклическим. Поэтому апокалипсис через века Второй принял почти как личную трагедию.  — Слышал, мера казни была изменена. Признай, не сам придумал? — так и лежа на спине, разглагольствует с немалым озорством вурдалак. Перед его глазами сумеречное небо в тягучих облаках плывущего, подобно лодке в бесконечность, февраля. — На пики насаживать убитых сородичей, чтобы у них глаза на солнце плавились!.. Как-то не вяжется с твоим нравом, небось Крул идейку подкинула? В последний миг Кай едва успевает перекатиться через себя, как на его месте уже разбивается кем-то брошенный массивный горшок с землей без растений. Разбитая глина теплого оттенка напоминала огромное кровавое пятно на белой скатерти. Оба бессмертных оборачиваются к источнику броска, словно ожидая, что произойдет нечто более странное: Пятый с нескрываемым укором, словно обличая кого-то в чем-то неправом, Урд — с флегматичной догадкой. В распахнутом окне терема мелькнули лишь блеклые прядки цвета раскрывшегося в май пиона. Длинные локоны Крул Цепеш, убранные наверх, переливались в рассветных сумерках наступающей зари сквозь снежный горизонт. Бесспорно, она наблюдала и прислушивалась, и не всякое мнение было ей по вкусу, чего она, в принципе, совершенно не стремилась скрыть. Но в присутствии старшего «брата» свой протест она явила лишь этой безобидной выходкой. Она терпеть не может, когда кто-то высказывается о ней за спиной. — Для назидания, — поправляет Второй, не возвращая своего взгляда к говорившему ранее, как бы желая подчеркнуть свою позицию. — И не более того. — Да я не в упрёк, зрелище даже ух! — с толикой садистского пыла подрывается аристократ, вытряхивая снег из рукавов и доставая из-за шкирки. Лепит из него снежок и подкидывает вверх как наливное яблоко, словно пытаясь возвыситься над обыденностью. — Это вы ещё мягко с ними обходитесь, я так скажу… — Всё, не лебези, — педантично обрывает поток горячих фраз нежить, разворачиваясь в сторону тропы, ведущей в лесную чащу. Складывалось чувство, будто там за кронами деревьев обитает какое-то зло. Люди и не предполагали, что истинная нечисть таится практически за их спинами, кроется в отбрасываемых тенях, притворяется странствующими паломниками, маскируясь под тяжелыми капюшонами, чтобы спрятать отличительные нюансы своего облика. Пока Второй удалялся, младший вурдалак вновь хватается за орудие и рвётся бить со спины, словно азарт накалял атмосферу вокруг него. Он хочет взять реванш той же монетой, однако вновь вынужден столкнуться с высоким сугробом, утонув в глыбе хрустящего снега, который сковывал его движения. Урду Джиллесу достаточно лишь было сделать шаг вбок, чтобы обойти всю ситуацию мимо, исчезнув из видимости, как призрак. — Проклятие! — с разъяренной досадой стонет неловкий нападавший, не кажущий носа из снежной шубы. Из-за этого привычный задор его интонаций понижался, перекрытый осязаемой стеной природы. — Как, как? Как ты это делаешь? — Ты слишком шумный, — без утайки, без насмешки, без лукавства. Победы и поражения терзают лишь те умы, что бегут за какими-то приземленными благами. Отринувшие оба варианта не ищут более иллюзии превосходства. С тех пор, пожалуй, при каждой новой стычке Второй стал подсказывать маневр лучше, не балуя похвалой, но и никогда не принижая менее сильного.  — Я помню, мать так часто тряслась над моей постелью от беспрерывных болезней, что в какой-то момент заставила меня пообещать ей одну вещь… — признается в один из дней своего преследования Кай, и опять будто просто говоря сам с собой без ожидания ответа. Он смотрит под ноги, бодро размахивая руками во время ходьбы по следам Второго. — В отличие от меня, она не пережила горячки и завещала мне выжить вопреки всему. Хотя, какая ей теперь уж разница?.. После смерти меня в Рай не пустят, а даже если пустят — я не пойду туда. Стыдно будет увидеть её там.  — Значит, мать у тебя — первопричина всему? — соскальзывает змеей с уст Главы то ли порицанием, то ли просто досадливым непониманием. Он идёт по каменному подземелью, не глядя назад. Его спина остаётся в то же время открытой для очередного негаданного удара, но за прошедшие годы Урд привык к частому присутствию столь взбалмошного соратника, что-то постоянно бубнящему себе на уме. Тоннель подземных ходов завораживал своим величием — есть немного убежищ, где вампиры кучкуются, не беспокоясь быть обнаруженными людьми. Как небытие, где не нужно оправданий и масок. И раз в сорок лет неустанно им приходилось совершать миграцию, ибо пытливое любопытство смертных всё равно находит тайный лаз в их чёрный, покрытый кровавыми разводами и ветхостью пыли мир.  — Я такого не говорил, — живо, с неподдельной энергией и яркостью, откликается Кай, качая головой. Догоняя сородича, который идет рядом, равняется с ним шагами, которые звучат подобно загадочной и холодной мелодии колокола. — Просто это засело глубоко, как гниющая заноза, а вырвать не выходит. Знакомо, не?  — Уверяю, ты ни одного вампира не встретишь, который не страдает от собственной памяти… — привычная суровость отошла куда-то назад, уступая главенство чему-то утробному. Тому, что каждого временами изводит.  — Ты выглядишь так, как будто хочешь помереть, но из-за обязанностей запрещаешь себе, — не выбирая учтивых выражений, пробует подхватить мысль неуёмный вассал.  По сути, тот же брат по крови, а они едва ли говорили нормально. Просто Кай изначально приведён был Первым с северного края вечного мороза. Молодого упыря понимали лишь те, кто знал варяжский говор. Из них были лишь двое первенцев из Константинополя. И если Ригу было наплевать на всех, то Урд хоть нехотя, но вводил в общий круг обращённых «отцом».  — Есть клятва, — едва ли успевает поймать свою думу за хвост Прародитель, понимая, что выдаёт больше, чем нужно тому знать.  — Какая ещё клятва?  — Что ты увязался вообще за мной? — резко переведя тему разговора, Глава только сейчас, наконец, поворачивается к своему навязчивому собрату. — Я много видел подхалимов, но таких назойливых, как ты, ни разу.  — Присягу хочу дать, — как обухом по голове бьёт Лука, замечая в чертах напротив странное искажение. Что-то недоверчивое, что-то нервное, что-то… Искреннее изумленное.  — Как…?  — Как монахи обеты дают, а я служить стану. Может, тебе лично.  — По-твоему, я её приму? — вскидывает брови владыка, дернув плечом в своём упорном нигилизме.  Он отходит левее, демонстративно отворачиваясь и уходя далее вглубь провала, в первую очередь давая понять, что не желает обзаводиться фанатичными приспешниками. Он со всеми нейтрален, ему фаворитов не нужно.  — Можешь не принимать, но следовать за тобой я не перестану! — ни на йоту не смутившись, кидается за ним Пятый, сам на себя навешивая нерушимый статус вернейшего сподвижника из всех.  Ведь как бы ни было, а помог ему освоиться в Совете именно Второй Прародитель, хоть язык северян ему был не шибко удобен для постоянного использования. Каю нужен смысл. Ему нужен приказ, ему нужен царь, ему нужны хоть и бестолковые, но хоть какие-то указания, чтобы придать своему существованию хоть какое-то содержание.  — Тяжелый случай слабоумия и отваги… — в этот раз даже нехотя брошенный попрек отдавал рябью теплоты. Спустя горькие века Кай помнил, Кай лично видел, Кай был тронут; письма от обращённой Урдом девицы из Японии не пришло. Не в этот месяц, ни в другой. Это будто бы стало последней каплей. Любой самоубийца хочет верить, что станет чьим-то страхом и чьей-то болью. И если внешне Глава остался таким же спокойным без толики уныния, словно ничего не произошло, что стоило бы его переживания, но в очах залёг тяжкий вопрос без отклика. Не было в этом немом вопрошании никакого посыла к утешению. Он и не ждал чуждого соучастия к трудной доле, закрываясь и утопая всё глубже в своём добровольном затворничестве. Иногда Пятый случайно заставал князя всех бессмертных наблюдающим в одиночестве за опадающими листьями пылающего последним огнём жизни октября. И менялись эпохи и вещи, но тот непреклонно оставался где-то в отдалении от континуума. Появились заводы, железные дороги, выбросы нефти и паров выхлопного газа, автомобили, самолёты, химическое оружие, а обращённая им гейша осталась в периоде Эдо, где-то в плавном переходе от мира прежнего к эре человеческого помешательства на прогрессе. И первые года после пропажи Чио мужчина шептал своим взглядом, обращённом к тупику безлюдья ту же загадку судьбы: «Почему все покидают меня?» …Пыльный и рассыпающийся кусок пергамента походил на засохший гербарий, доживающий последние года. Превращался в ипостась из пепла и трухи. Но чернила в нём были всё такие же чёткие, а текст разборчивым, ничуть не уступающим в своём виде любой распечатанной в прошлом столетии книге. Риг Стаффорд затягивается своей сигаретой, пуская ком дыма вверх. Он обнажал великую тайну, которую сам нарыл, а теперь будто хвалится смекалкой и затраченными усилиями. — Легенда об Агасфере, говоришь? — недоверчиво косится в содержание его брат по крови, не притрагиваясь к листу. — И полагаешь, что это нас всех касается… А ведь этот свиток был им же спасён из огня, теперь же никаких чувств больше не вызывал. Напротив — внушал что-то близкое к презрению. Не страшно ли, когда некогда одна из дорогих вещей, за которую увечья на всю жизнь получил, вдруг оборачивается для тебя пустотой? — Несомненно! — испытующе подтвердив, хозяин секты тычет окурком прямо в центр древнейшей рукописи, как бы заявляя, что теперь её незачем хранить. — Ты же помнишь, не так ли? Урд, конечно, эту историю знает и помнит. Если точнее, он сам о ней поведал наёмнику с севера. И никак не мог предположить, что этот рассказ положит начало такой кровавой и отчаянной эпопеи, что именно эта религиозная притча станет тем крюком, за который так цепко ухватится Риг в погоне за истиной. Глава бы сам не дошёл до этой мысли, может, поэтому ренегат Совета так ликует от осознания того, что докопался до зрелищной аксиомы сам. — По-твоему, всё случилось из-за неосторожных слов одного еврея? — мнительность в строгом голосе Джиллеса начинала бесить. Не для того Стаффорд мир сдвинул, чтобы выслушивать чужие сомнения. И от кого выслушивать! От того, кто толкнул речь и через пару лет запамятовал. — Говорю тебе, Вечный Жид существует, — вампир тушит бычок, размазывая тёмные полосы по грамоте, подавляя в себе досаду. В его тоне звучит сталь и уже навсегда прибитая к нему лукавость. — Ты видишь? Он был проклят бессмертием, и эта небесная кара пробудила основной охотничий инстинкт — жажду. Всё, как спаситель заповедал: кровь стала вином, а хлебом — плоть. Стаффорд накрывает то, что осталось от выкуренной сигареты и пергамента своей бледной ладонью. А разгадка вечной жизни в том, что брошенная фраза одного человека в сторону приговорённого Мессии заточила его в страшнейшую тюрьму из всех возможных. Агасфер говорил приговорённому: «Уходи с моего крыльца! На обратном пути передохнëшь, коль воскреснешь». Изгнанный прочь проповедник новой веры не обличал, не высказал никакой злобы, но именно это было куда хуже. Лучше бы смерти пожелал, лучше бы накричал, лучше бы молча ушёл. Но истина в том, что тот, кто назвался Божьим сыном, ответил обидчику: «Я пойду и ты пойдёшь, но ты дождёшься Моего возвращения». Тот, кто ошибку свою осознал, с того же момента принял наказание. И этим кем-то был никто иной, как Первый Прародитель. Те слова лишь издали показались обычным бредом фанатика, но что можно сказать об этом теперь, когда разрушенный мир держался на плечах проклятых бессмертием бывших людей? — Идиот, — слетает с губ Прародителя против воли, пока он вырывал новый поток своих очевидных подозрений. — Ты правда веришь в то, что наш «отец» — это проклятый Иисусом обидчик, прогнавший его с крыльца на Голгофу? Ты адекватен вообще? — он, упираясь руками о стол, наклоняется вперед и заглядывает Ригу в глаза, будто пытаясь вымолить: «скажи, что это неверно». Скажи, что ты заблуждаешься. Скажи, что это шутка. — Отключи свой скепсис хоть на минуту и признай, что мы потомки именно этого человека! — наседает в ответ брюнет, сминая в пальцах ту историю. Манускрипт крошится в его руке, окончательно рассыпаясь и исчезая, обратившись пеплом как сгоревший город-призрак. Как будто беглец Совета стёр единственный элемент, хоть как-то связывавший всех ходящих мертвецов с той эрой прошедшей не так давно античности. — Ну… — с необъяснимой претензией в интонациях не отстаёт владыка вампиров, потупив опущенный к рассеянному праху фолианта взор. — И что с того, если это может быть так? Что ещё ты хочешь узнать лично от Первого? «Почему именно мы? Вот, что я должен узнать!» — с пугающей невозмутимостью злословия оппонента перерастали в фатализм несокрушимой силы, что способна разрубить тектонические плиты. — «Почему он начал распространять эту заразу, почему с нас? Ты помнишь, Урд? Он даже спросил у нас разрешения: хотели ли мы стать бессмертными под его началом..? И мы сдуру согласились. Какой джентльмен. А правда в том, что это была иллюзия выбора с самого начала!»  — Ах ты падла! Это был нечестный выбор, ты меня вынудил!  — Выбор есть выбор, — добивает говоривший, переводя взор к Прародителю. Он подтрунивал над тобой за малодушную покорность против воли, чтобы через время заявить о том, что и ему не чуждо было оплошать подобным образом. «И всё для чего? Поматросить и бросить через век, забив нам головы своими уставами и бестолковой верой в утопию без царя», — порывисто выдыхая, Риг на мгновение закрывает глаза, приходя в себя и давя в своей надменной ухмылке неуловимую дрожь. — «Ты её воплотил вместо него, только она оказалась не столь совершенной, правда? Как бы ни был правитель хорош и справедлив, а недовольные морды везде найдутся. Но только «отче» наш забыл упомянуть, что проклятием обращения он навсегда отнял у нас возможность уйти в небытие. Уйти с миром. Пусть смерть ужасна и делит на ноль все наши годы, но это были наши бессмысленные смерти! А он отобрал у нас право на Эдем. Я хочу лишь знать: за что он так с нами?» Тишина сгущала темноту кабинета, лишь вспышки молний озаряли их силуэты. Шум ливня по стеклу, грохот штормовой ночи несмело постучавшего в дверь апреля. Урд всегда знал, что его собрат в глубине души жалел об убийстве Шикамы. Что на самом деле Риг просто хотел озвучить этот вопрос, поговорить в последний раз, но смех создателя заставил его напасть в гневе. Всегда знал, что весь этот бунт был не со зла, а от обиды; просто Второй с уходом «отца» смирился, однако его брат не смог. Не захотел. — Одиночество нередко толкает на опрометчивые поступки, — осторожно и тихо рассуждает вурдалак, с какой-то нерешительной заторможенностью выпрямляясь во весь рост. — Тебе станет легче, если ты узнаешь причину? — Не «если», а «когда», что за пессимизм? — вернув свою беспечную язвительность, брюнет стряхивает со стола обрывки рукописи и достаёт из нагрудного кармана футлярчик с контактными линзами. — Не говори, что тебя самого не гложет тот же вопрос, я тебе всё равно не поверю. И если ты не доверяешь мне и не желаешь участвовать в моих планах, тогда лучше просто не мешайся и вернись к своему правлению в… Где ты, кстати, обосновался? Мне говорили, после падения Константинополя ты перебрался в Москву. — В Третий Рим*, — поправляет на свой манер Второй, предпочитая считать своей новой родиной последний оставшийся оплот наследия сгинувшей империи. — Излишне нам опять разбегаться, заимев обоюдные недопонимания. В Совете больше не будет так как раньше: теперь либо до конца, либо никак. — Так за подданных печешься, просто библейская картина, черт возьми, — тихо смеётся про себя лидер секты, запрокидывая голову и оттягивая левым пальцем нижнее веко. — А кто говорил о взаимных недопониманиях, м-м? Ты никогда злопамятством не страдал, неуж-то до сих пор грызёт досада за мой уход? «Мы говорим на разных языках, как и тогда. Ты не ушёл, ты просто убежал. А я отпустил из-за своего страха потерять единственного друга окончательно». Поместив линзу на один глаз, мужчина быстро моргает, слегка щурясь от яркого света вспышки молнии снаружи. От потока откровений Рига ничего не остаётся висеть в воздухе, кроме рассыпанной ветоши на полу и примятого от давления руки окурка.

***

…Пока штормовые тучи с пластичным изяществом уходили прочь, на мгновение открывая земле лик равнодушного полнолуния, ты глядела в окно. Прислонившись макушкой к стеклу, выдыхаешь с усталостью. Той, которой приходилось глушить свою спесь. — Чио, — от холодного и властного обращения позади ты вздрагиваешь, резко отрываясь от окна и оборачиваясь, чтобы буквально в нескольких шагах узреть перед собой Второго. — Подойти. «Что тебе нужно от меня? То отталкиваешь, то утешаешь с неподдельным сочувствием, то снова отпихиваешь с презрительным видом! Ты будто путаешь меня иногда с ней, а когда вспоминаешь о моём происхождении — ненавидишь себя и меня разом! Разве я виновна перед тобой в чём-то?» — Что? — нехотя вырвалось вместо всех твоих роящихся в осином улье мыслей. — Руку, — приказывает аристократ, уже пряча кисть в кармане серого плаща. В темноте особенно бросались твоему вниманию его слегка светящиеся бордо глаза и золотая серьга. — Зачем это?.. — В чем сложность просто взять, — с проскочившим легким мазком акварели по воде возмущением Урд сам перехватывает твою руку и разворачивает ладонью к себе. — И сделать то, что тебя просят? — Ай, полегче! — с вспышкой гневного непонимания прошипела ты, дергаясь вперёд под инерцией рывка. — Я, между прочим, как она! Так что тебя не может бесить мой характер! Вурдалак поднимает глаза прямо к твоему лицу, вдруг осознавая: ты только что не просто признала свои корни, ты начала перекладывать всякий ответ за собственное поведение на сие обстоятельства. «То, что ты отвергала и хотела забыть, теперь станет твоим оправданием за любую ошибку? Одна из самых жалких и примитивных манипуляций, но так и начинают те, кто хотят казаться хитрее». — К твоему сведению, у вас с ней гораздо больше отличий, чем ты думаешь, — беззлобно одергивает Джиллес, вручая тебе в раскрытую ладонь увесистый шприц, заполненный жидкостью без цвета. Непонятно, кого он пытался убедить в ваших с покойной Хаюми различиях — то ли тебя, то ли себя. — Это что за хрень? — отпрянув, ты смотришь на мединструмент с нескрываемой злостью, отвращением. Его хотелось отторгнуть, выбросить и вымыть после него руки. — Ненавижу шприцы, возьми обратно! Насмотрелась ещё при донорстве, и в плену тоже хватило мне этого дерь-… — Может, ты сперва выслушаешь, а потом будешь голосить? — не выдерживая натиска твоего неразборчивого пренебрежения, бессмертный Лорд смиряет твой пыл крепкой и надёжной хваткой пальцев поверх твоего лица. Как бы отводя твой гнев в глухую изгородь. Урд Джиллес не из тех, что будут напрямую затыкать и перекрикивать оппонентов, ему легче и правильнее просто заткнуть громкий крик визави или выгнать вон. — Э-э, ну… — Упрячь его во внутренней подкладке. Это твой гарант безопасности. У секты, как ты поняла, ресурсы исчерпывают себя, — поняв, что ты уже не отбрыкиваешься, мужчина тут же опускает свою руку, позволяя тебе говорить. Открывает перекрытый секунды назад кислород. — Я не умею им пользоваться, — без былой непримиримости отвечаешь, чуть с большей настороженностью изучая новое орудие. — И, если честно, я не хочу иметь с такими вещами никаких дел! Кинжал как-то сподручнее стал. — Ты захочешь, — констатирует факт, а не повелевает твой собеседник. — Целься сюда, — ткнул в намеченную точку на твоей груди упырь, смотря на тебя бесстрастным взором. — Прямиком между рёбер. Когда тебя прижмет, ты не промахнёшься. «Яд надёжнее, чем нож». — А если я захочу использовать его против Рига? — огорошиваешь новым предположением, язвительно дернув уголком губ. А после ты указываешь кончиком иглы вам обоим с Прародителем в сторону, где стоит железный стол с креплениями из кожи. Возможно, в некоторых отверстиях и щелях конструкции остались ещё потрескавшиеся остатки запекается крови; может, даже твоя там найдется. — Знаешь, что он со мной вытворял? Он на похожем, как этот, столе мне провёл наживую лоботомию! «А ты знала, что подобный метод использовали для лечения буйных пациентов? Усмиритель истерии и непослушания», — рассказывает с изощрённым удовольствием Стаффорд, уже подхватывая молоточек со специальным заострённым ножом, похожим на тот, которым впору лёд колоть. Подходит к тебе, смотрит сверху вниз, а кончик ножа уже прислонен ко внутреннему уголку твоего распахнутого в страхе и мольбе глаза. Твою голову держит один из сотрудников, поэтому возможности вырваться не было никакой. Риг сделает то, о чем говорит.  «На самом деле эта процедура превращала без того умалишённых в вегетативных созданий. Ужасная страничка в истории медицины, зато какой яркий образ она оставила в наследие обществу! Уверен, никто ещё не практиковал эту штуку на вампирах, вот бы узнать, как скоро ты придёшь в себя? А кровь твоя… О, деликатес! Отдам кому-нибудь из слуг попробовать — крайне редко нам выпадает у сородичей её хлебать». — И ты обиделась до гробовой доски? Мстить хочешь? — эта отчуждённость к твоим пережитым страданиям вызывала в тебе куда больше гнева и негодования. Как он смел? Легко ему говорить, когда сам подобного не прошёл! — А, ну да! Я так и думала, что ты не поймёшь, — цокнув, ты всё-таки убрала шприц во внутреннюю подкладку-карман своего распахнутого пальто. И пока ты застегивала слегка дрожащими от перенапряжения пальцами пуговицы, то продолжила говорить, уже отвернувшись от Урда. — Он сделал мне плохо и больно, с чего бы мне отказаться от мысли ему мстить? Я не терпила, и я не просила себя создавать! Позади себя ты услышала долгий и протяжный выдох. То ли мужчина слова подбирал, то ли обуздал своих внутренних демонов. — И извинений тебе, само собой, достаточно не будет? — тебе не показалось, что его вкрадчивый голос прозвучал ближе. Почти над ухом. — Это тебе, наверное, достаточно извинений! Око за око, вот это справедливо будет! — с вызовом повышаешь свой тон, но боишься обернуться. Продолжаешь глядеть лишь на стол, напоминающий о твоей пройденной экзекуции. — Тем более, я никогда не поверю, что Риг сможет по-настоящему извиниться. Может, ты бы и смог его уговорить на это несчастное «прости, пожалуйста», но я не приму этого! — Очень плохо, Чио! — чуть не рыкнул дворянин, как будто клацнул клыками над твоей головой. Держа руки за спиной, он обходит тебя на расстоянии метра. Обтекает, не приближается. — Значит, учись расставлять приоритеты: ты мститель или выжившая? — Ну, блеск! — не можешь утихомириться, опуская глаза в пол как нашкодивший питомец. Хоть и кусаешься, но по-настоящему впиться в артерии ты не посмеешь. — Я хочу быть на стороне вампиров, но подальше от него! Почему ты с ним объединился? Зачем это надо? Я не хочу быть на том фронте, который служит ему! — выпалив всё как на духу, ты наконец-то поднимаешь подбородок и позволяешь себе посмотреть на того, кто решил твою участь. В уголках глаз щиплет, и нет большего спуска слезам, чем постоянное повторение себе: не реви, не реви, не реви. Ты сильная, не смей робеть. Даже перед ним, но не позволяй себе такого унижения ещё раз. — И на каком быть хочешь? — сухо интересуется, но сквозит в этом что-то близкое к иронии. — Не нам выбирать наши роли, а тебе следует угомонить свои юношеские заскоки. Ровен час, они и приведут тебя к краху. — А тебе что с того? — махнув рукой, ты стыдливо поворачиваешь голову набок, скрывая из последних сил груз подступающих рыданий. Нет хуже голоса, который вот-вот сорвётся в плач. Может, ты и продолжила бы свою тираду ужаленной участи, но внутренний слом уже не даёт закончить. — Глупа до святости, но понять твои чувства можно, — неожиданно смягчается Глава, обхватив пятерней твою макушку и повернув к себе. — Некому служить, так учти, что я тебе дефицитное орудие отдал. Стало быть, я тебе точно не враг. Вот и заверши эту мысль верным выводом, хоть на то ума должно хватить, — шероховатая поверхность его перчатки на твоей коже. Указательный палец приподнимает твой подбородок. Он взялся за приём куда хуже угрозы — вызвать симпатию. Хоть и подобные ухищрения совсем не присущи ему, не пристало сеять в тебе обречённые чувства, только он знает что делает, знает как после будет. Однако нынешние реалии порой диктуют переходить через себя. Однако сейчас он касался твоего лица целомудренно, почти ласково, едва дыша и невесомо. Отстранить, приблизить, отпихнуть и снова зажечь — самый эффективный и самый коварный способ кого-то к себе привязать. Эту науку Второй знал на опыте с обращённой. Разница в том, что тогда всё случилось ненамеренно. Он видит в твоих очах проблеск искры, уже знакомый ему при жизни покойной Чио. «Подумай обо всëм произошедшем: будь мудрее, твои эмоции всё равно однажды улягутся, а дров наломать ты можешь таких, что после не исправишь. Ты понимаешь, о чем я толкую? Реши свой вопрос доверия. А месть, раз так тебе неймется, подаётся холодной. Учись выжидать». Ты промолчала, шмыгнув носом. Твои губы сжимаются в тугую линию, а подбородок дёргается как в конвульсиях. Обхватив кистями его руку, ты несильно нажимаешь, как бы прося его уйти и не трогать тебя. Твой намёк он прекрасно понял, потому и отошёл назад. Он, прекрасно всё понимая, лишь заимел неосторожность подать тебе надежду на возмездие. Когда он растворился во тьме коридоров, ты оседаешь на коленях, кладя голову и локти на тот самый разделочный стол из ледяного металла. Горе затмило весь прочий фоновой шум, а молнии в отделении за окном походили на дороги из вен. Вся эта сцена только для того, чтобы указать тебе, мол, знай свой шесток. И не вздумай упрямиться. Душевная беседа вышла, ничего не скажешь. Только одна хвала богам была в ту ночь: спасибо, что ему не пришлось снова тебя успокаивать. Вот так у тебя и оказался тот шприц, который ты применила к Первому в теле Микаэлы. 

***

…Несешься с Микой на руках сквозь поднимающиеся клубы цементной пыли. В голове только один вопрос: «правильно ли я поступила?» Путь того мальчишки из приюта Хакуя — путь лезвия и птицы. Это пепелище, где нет конца и края кошмарам. А ночные ужасы знают тебя намного лучше, чем сам спящий. Путешествие через озеро скорби закончилось встречей с фигурой сущности в стократ сильнее и древнее. Сделки с дьяволом порой заключают из-за отсутствия иной развилки… «Ты так боялся предать Крул и своего спасённого тобой же друга, сбежавшего из Сангвинэма, что не заметил, как тебя предали все», — талдычит той же песней одухотворенный глас Первого в голове у мальчишки. «Даже твой этот друг, Юичиро же? Он хоть и пытался тебя за собой вытащить, когда ты лишился руки от когтей Ферида, но в итоге-то что? Он убежал и бросил тебя… Думаешь, долго он оплакивал эту потерю? Память у людей как у рыбок», — напирает Шикама Доджи, обнимая со спины сидящего на краю рухнувшего плота подростка. Он подобен священнику или заботливому наставнику, взявшему под опеку страждущих и лишённых. — «Ты же слышал… Нет, мы оба слышали. Когда ты в засаду по наводке Крул попал, Юичиро тот что-то щебетал о семье, оставшейся в штабе людей. Его новые друзья, его новые соратники. А ты всё переживал за него, пока он находил замену тебе и другим детишкам из приюта... Страшно, когда среди двенадцати один оказывается предателем, что уж говорить, когда отворачиваются все?» И белокурому юноше чудилось, как будто все всплывшие трупы сирот медленно опустились вниз прямиком в бездну. Его красные очи наливались обидой и горечью. Все пространство вокруг — это пустота, темнота, и не видно дна.  Как же выйти из омута? — Япона мать! — восклицает возникший буквально из ниоткуда Лакус Вельт, но путь не перегораживает, просто рядом несётся в ту же сторону, что и ты. — Ты что, Мику убила? — Нет! Он жив, я просто несу его в бункер, — в такой динамике нет времени что-то обсуждать, поэтому ты прямодушно выкладываешь явления на обозрение. — Прикроете меня? Людей много, точно схватят… — Чей приказ? — дотошно уточняет Рене, останавливаясь вместе с тобой и своим товарищем. Вокруг вас сгущается небольшая, но явно жаждущая крови толпа недругов в темной форме с клинками. У некоторых были даже огнестрелы.  — По слухам вашим, многие вещи среди людской армии уже перевелись…   — Например?   — Например, вот эти! — оглушительный залп выстрелов разрезал тишь, оглушая бессмертных в изумленном ступоре. Вампирам не страшны пули, но другой разговор, когда даже они пропитаны отравой. — Считайте, что приказ Второго, — уже тише отзываешься, крепче сжав в руках неподвижное тело былого сослуживца. Уловив на себе недоверчивые взгляды красных глаз, ты вся будто сжимаешься изнутри подобно железной спирали. — Ну, пожалуйста!.. — А, ну раз «пожалуйста»… — с насмешкой кидает Лакус, обводя взором подходящих всё ближе врагов. Их жизни более уязвимы, они слабее физически, но их больше. И преимущество их в ношении опасной для вампиров отравы, однако и им присущ этот скользящий страх, когда они лишь ждали резкого движения от соперников. Битва будет не из лёгких, и медаль за геройство никто не получит. Большая часть бессмертных ныне копошилась возле Крул и Урда, у них настоящий переворот, им не до сражения сейчас. — Ладно, беги, тут некогда рассуждать, — отправляет тебя заметно оживившийся Рене, а сам меч убирает с плеча. — Вы же справитесь?.. — в твоём вопросе звучит опасение и настоящий, неподдельный страх того, что ты, быть может, в последний раз их обоих видишь живыми… — Конечно! — довольно скалится другой страж, кивая тебе в ту часть построек, куда ты и намеревалась уходить. — Должок с тебя ещё выбивать будем за выручку! Заторможено кивнув, ты разворачиваешься и бежишь дальше. Двое проводили тебя глазами лишь несколько секунд, чтобы после обернуться к орде врагов и приветствовать их бушующим цунами двух океанов. И среди тех солдат выделилась чья-то миниатюрная юношеская фигура с луком и стрелами, а оружие его, — бог мой! — да оно больше его самого! Увидев того неуклюжего мальца, едва ли вылупившегося из статуса детей, Лакус Вельт как-то особенно нахохлился, засмеявшись так, будто узнал в нём кого-то. — Снова ты! Я тебя помню, — разводит в стороны руки страж, обращаясь конкретно к нему. — Ты в Нагое меня чуть не подстрелил, негодник! — Я преследую тебя, — несмело начинает тот, но с новым словом укоренялась нерушимая злоба. Та, которая присуща только детям, пока не осознавшим феномен жестокости в полной мере. — Потому что ты убил мою сестру! — Оу… Не мог бы ты подойти и напомнить, я разве каждую свою выпитую досуха жертву вспомню? — дразнит Лакус, качая головой в бок. А на самом деле он частично припоминает таков случай. День апокалипсиса: пламя, аварии, пустая квартира, испуганные глаза девчонки в своей, должно быть, четырнадцатой зиме… Она и сказать ничего не успела, как стала добычей его клыков. Охотник помнит, как учуял совсем рядом чей-то дрожащий ужас, и чью-то трусость. Досмотр под кроватью не дал результата, и когда самый очевидный вариант игры в прятки был пройден, вурдалак собрался глянуть в шкаф. И в последний момент его отвлекает пришедший Рене, заявивший о немедленном сборе. Запрещено было убивать тех, кого вирус не тронул — дефицитный, элитный скот, дойные коровы, золотые антилопы. Впрочем, Лакус же счёл, что не убудет от общего пирога, если он одного из тысячи поглотит. Дверцы шкафа остались нетронутыми… хотя сам рядовой неоднократно повторял: «На войне даже молодняк жалеть нельзя. Выжившие сопляки станут в тылу точить клинки для своих защитников, а завтра с бóльшим рвением бросятся мстить, забыв о том, что этот враг их когда-то пощадил». «Бежал бы ты вон, пока с испугу не упал в обморок», — с откровенной провокацией бросается советом Лакус, и эти слова окончательно вывели из себя того парня. Тот пуглив — шугается каждой тени, он трясется в страхе, но вопреки своему сомнению, тот боец выпускает сразу три стрелы, отпустив тетиву. Схватка началась. И ты совсем скоро оказываешься у нужной двери, ведущей вниз. Дальше, дальше, дальше. Распахивать ворота приходилось носком, неудобно изворачивая ногу, подцепляя соскальзывающее железо. Попав внутрь, несешься в тот самый кабинет, как завещал тебе Глава. Никаких двойных смыслов, речь точно шла о двери под номером «209». Выругавшись, ты вновь проделываешь те же махинации у входа, и тогда уже попадаешь в то место, где находиться хотелось меньше всего. Не зная, куда деть свою ношу, ты отпускаешь его ноги и освободившейся рукой сбрасываешь накрытый белой тканью труп с единственного стола во всей комнате. Место умершей Чио занял оглушенный Мика. А вдруг он всё-таки очнётся? Что тогда будет с тобой? Хотелось тут же испариться, но в следующую минуту, пока ты держалась за края стола, разглядывая лицо Микаэлы, тебя посетила мысль: «а кого я скинула вниз?» Пока ты резким движением сорвала покров с обезображенного тлением трупа, подавив свой крик, то не заметила как по щекам спящего подростка пошли неторопливые дорожки слез. Его все войны были проиграны, но самая важная схватка зачиналась внутри. Голова мёртвой Хаюми отделилась от тела из-за удара об пол. Разлагающаяся шея окончательно сломилась — и великие статуи, говорят, потихоньку рушатся. В полном молчании ты наблюдаешь как сочатся остатки такой же тухлой, вязкой и почти что почерневшей крови из раны. И ты, повинуясь странному и дикому импульсу, наклоняешься ниже, сидя на коленях, и стираешь эту жижу пальцами. Слизываешь с рук, пробуешь и убеждаешься, что вкус этот почти такой же как у той, которой впервые напоил Ферид Батори. Твоя собственная. Тебе кажется, если ты уничтожишь это тело, тогда и только тогда освободишься от её преследуемых тебя чар. Ведь все твои несчастья начались с неё. Не её руками вершилась твоя судьба, но с неё расползлись трещины в граните.