Бытие

1660. — Ох, ну ты подумай сам… — с нарочитой ленностью в певучем голосе потягивает Ферид так, будто смакует терпкое вино солидной выдержки. — Разве я могу отпустить тебя, когда ты столь глупо попался на своём бегстве? Обращение адресовано отрубленной голове одного из приспешников клана, созданного Ригом. Обезглавливание не убивает вампиров сразу: они ещё слышат, видят и говорят, но уже никакого отпора не смогут дать. Лицо напротив покорежено в гримассе недоумения и ужаса, пока бывший аристократ обличает в том, чего не было. — Что ты делаешь, ублюдок? — выпаливает отрубленная голова, которую душегуб держит в своих ладонях поднятой на уровень его глаз. — Я не сбегал, а уходил по поручению хозяина! Если он узнаёт, что ты мешаешь исполнению его воли, он тебя убьёт. — У-у, я дрожу от страха, — довольно улюлюкает серебровласый, а губы его бескровные расползались в язвительной усмешке. — Я это уже слышал миллион раз, как видишь, до сих пор здравствую. Ферид в том закрытом и опасном мирке отступника Совета Основателей уже давно заимел славу карателя всех тех, кто потенциально способен предать и уйти. Инакомыслие супротив миссии Рига — это не просто опасность, это уже приглашение на гильотину. Вопрос лишь во времени. А ловить и рубить самый преданный из всех последователей умел лучше всех. Изувера в ангельском обличии некоторые боялись даже больше, чем главаря зародившегося братства. Только четвертовать Ферид мог не только от паранойи, точнее, не ей одной он подточен. Ведь если кто-то из рабов слишком долго и томно посмотрит на Рига, если вдруг подмигнет, если станет чуть усерднее обычного, если взаимоотношения станут чуток теплее; и если Батори тайком прознает о том, то несчастный тот вскоре непременно умрёт. Высокородный бессмертный всегда глядит из тени, безотрывно наблюдая. Не нужно быть гением, чтобы не догадаться, что если тебе в присутствии хозяина кажется будто кто-то следит — тебе не кажется. — Что тебе нужно?! — мечет замирающий взгляд голова, а мышцы лица медленно каменеют. Если к телу не приставить отрубленное, а после кровью не опоить, точно погибнет. Это будет его конец, нашедший его без причины. — Одни и те же вопросы, ну будь ты оригинальнее! — хохотал психопат, невысоко подкидывая голову своего собеседника, а после сноровисто ловя в руки. — Каждый раз одна и та же шарманка: «Почему ты это делаешь? Как ты можешь? За что? Чего ты хочешь?» — Зачем… — заурядный вопрос Ферид тут же обрывает, заткнув рот ладонью. Ему не в досуг опять слушать эту чушь. «Тш-ш, не надо так напрягаться. Я же говорю, ты меня не удивишь своими речами, слава богу, совсем скоро ты уже не сможешь ничего сказать!» — подводит мягко, проходится вдоль текущей реки летящей походкой, а сам начинает исповедь. Просто потому что ему нравится обнажать душу покойникам, ведь больше некому. — «Мы прекрасно понимаем, что ты хотел удрать. Все рано или поздно намереваются уйти, а те, кто пока не дошёл до этой идеи, совсем скоро подойдут к ней. Только я один служу ему дольше всех, вернее всех! Я никогда, понимаешь, никогда не покину его. Даже если метеорит упадёт на меня, несомненно, мы умрём с ним только вместе!» Молчаливо слушающая голова смотрит на него с отвращением и изумлением, хочет сказать ему: ты безумен, ты ненормален, ты одержим. Причин для девиантного поведения никаких в жизни Ферида не было, сколько ни пробуй искать в нём какую-то травму нищеты, обездоленности, мученичества или воспитания жестокостью — ничего из перечисленного не сошлось бы. Он с самого начала был рождён с золотой ложкой во рту, атмосфера вседозволенности разве что слишком сильно внушила ему иллюзию отсутствия кары. И безразличие к стараниям со стороны Рига Стаффорда было подобно темноте для тараканов, где они копошились, с каждым днём увеличиваясь в своём колличестве. Не от нужды злодеем стал он, скорее, по зову сердца. Не у всякого зла должна быть печальная повестка. Луна следит с небес за разворачивающейся картиной казни, шум водопада вдали не слышит откровений. Ферид Батори ненавидел яркий свет, избегая его. «Скажешь, безумие? Посмотри-ка вокруг!» — окинув освободившейся рукой просторы края, схлестнувшегося в последнем танце августа с сентябрём, альбинос кривит уста. — «А кто же виноват, что я такой? Я пробовал быть хорошим, да-да, не надо так удивляться! Из меня растили очень порядочного человека, очень послушного и правильного. Ни убей, ни укради. Пф-ф, было бы чего у кого красть!» — самозабвенно прыскает прямо в лицо пораженному сопернику граф, продолжая монолог о себе любимом. — «Мой белоснежный облик приняли за святой, какая ирония… Меня растили так, будто готовили к постригу в монахи. Но религия, знаешь ли, дело унылое. Всё, что хорошо — это плохо; неудивительно, что нам было не по пути с такой доктриной. Ну как можно было растить меня слишком хорошим в мире, где всё продаётся? Только и видел, как все подливают мышьяк в вино, потом делают вид, что никогда бы ни-ни. Вот, я честно всё сделал — лоб в лоб без всякого лицемерия. Братец мой старший больше всех меня науськивал праведной жизни, я просто, понимаешь… Устал сильно от него, вот и прирезал как поросёнка. Потом решил уйти и дружину прихватить. А Риг, услышав мой рассказ, меня ничуть не осудил; ты представь, он аплодировал стоя! Я с тех пор и понял, что мы с ним очень похожи, меж нами такая нерушимая и незримая вам, ишакам, связь, какую никто не сможет постичь!» Совсем рядом всполохнулась стая ворон, будто даже они были шокированы этой историей. Либо поддакивали ему, толкая всё ближе к огням закрытой калиткой бессмертия преисподней. — Прервали страшные гаргульи наш рассказ, нашу сказку, да? Пора и честь знать, — отвернувшись от деревьев, раскинутых у берега журчащей речушки, обладатель алых глаз вновь обратился к обреченному. — Тело твоё скину в реку, а голова твоя присоединится к другим изменникам, будете висеть как связка чеснока. Мне было очень приятно пообщаться с тобой. Есть напутствующий советик? — Помяни моё слово. Придёт день, Ферид, — сквозь стиснутые зубы тяжко и со всей своей ненавистью выплёвывает напрямик смертник, ведь ему больше ничего не оставалось. Молить о пощаде и переубеждать было бесполезно. Оставалось только проклинать. — День, когда Ригу надоест попускать твои дикие выходки, и тогда он точно избавится от тебя также, как ты годами уничтожаешь своих конкурентов, — секундная заминка, в ходе которой лик беловласого дьявола слегка переменился, уступив триумфальную уверенность тени замершего бешенства. — Даже не так: смерть для тебя — это слишком просто. Он молча уйдет. Тихо бросит, и в этом одиночестве ты, наконец, издохнешь… На этой фразе голову уже парализует, окоченение добралось до самого центра, и тогда уже вурдалак говорить больше не смог. Да и не нужно было, ведь он высказал то, что хотел. Он только хлопал глазами в ожидании, когда смерть тёмным крылом накроет ему веки. Ферид же просто выбрасывает источник брошенной на ветер катастрофы в сторону течения воды. Как бросить яблоко познания куда-то в самую пропасть без дна, чтобы забыть о нём. Как о хламе. В неотвратимость озвученных вслух угроз мужчина не верил, потому что не хотел верить. «Я знал, что моей жизни никому ни за что не понять…» Неправильный как редкое имя, непонятый как новое наречие. Не потому ли впоследствии Ферид Батори так сильно сломался с уходом Рига из его жизни, что был не столько зависим от него, сколько ещё и уязвленным, что пророчества какой-то бестолочи сбылись? Ведь говорили ему, а он впрок не взял. Это пощёчина не только первым зачаткам альтруизма, хоть и своеобразного, сколько ещё отвержение и плевок в сторону личного алтаря. Будто портрет Рига возвышался над обращённым мещанином слишком долго, а потом был сожжён им же самим, положив начало острой вражде, перемешанной с первым приобретённым шрамом — слому того, от кого отвернулись. Ферид не искал себе смерти, но оставлял за собой броские следы бесчинств. Ему просто было всё равно, прикончат ли вхожие в Совет, милуют ли. Как умалишенный, в ком насмерть боролись слепая любовь с гордостью. И след Рига хочет найти, пошёл бы в его сторону даже с солью в ране. Но ошибся, свернув на Запад, тогда как его родитель по крови давно уж строил новый храм на Востоке. И столкновение непосредственно со Вторым Прародителем дало будущему Основателю веру в отмщение, ведь в Урде тот узрел нечто схожее со своим намерением — вопрос решения личных счётов. Стаффорд — это адский колобок, ушёл от «брата» и от «сына». И чтобы его поймать, мало быть равным по силе, кто-то должен оказаться хитрее. — Что, Риг и тебя некрасиво опрокинул? Это у него в крови, как ни погляжу. — Не равняй свой недуг со мной: я не страдаю Эдиповым комплексом. — О, милорд, а ведь он говорил о тебе мельком. Рассказал, как ты плакал, схватив его за полы плаща, и умолял не бросать вместе со всеми оставленными «детьми» Первого. — Так и сказал? — Слово в слово говорю! А что, было не так? — У тебя длинная лапша на ушах. Охота за ренегатом началась с малого. Фериду достаточно было перебраться в Японию. Подслушать там, подкупить, найти тех, кому поломал жизнь некий «господин Сайто» со своими безбашенными экспериментами над людьми. И каждый раз намечая новый план действий, Седьмой про себя иронично смеялся: «говорил же, тебя окружают одни предатели…» А тот факт, что самым рьяным врагом стал он сам белый бес, разумеется, опускал. Ему простительно, ему теперь в отношении своего творца дозволено всё. А эту шушеру совсем не жаль — они с самого начала не служили так, как он. Вначале было пламя. Квартира одного из подопытных детей, нужных секте Хакуя, горела в центре Токио под вздохи и аханья толпы. Спасатели прибывали, но керосина в нужной комнате было налито вдоволь! Ферид наблюдал, стоя на крыше небоскрёба. Лучи уходящего солнца беспощадно обжигали ему кожу, и вскоре тот уходит, посчитав дело сделанным. А потом он встречает его. Того, кого вербовал владелец секты особенно долго и выжидательно, не гнушаясь никакими способами сломить этого сильного человека с удивительно крепкой волей. Ферид перехватил, Ферид замыслил кошмарную аферу. Придумал элегантный манёвр с использованием чужих рук. Ибо негоже лилиям прясть. «Твоя любимая умерла в ходе внутренних интриг секты? Она была такой гениальной, но даже её ум не пришёлся этому изуверу по вкусу. От умников мороки много, я-то знаю, он нарочно обставил ей ловушку. Какая жалость… Так возьми и уничтожь всё это. Не будь околпаченным в прямом и переносном смысле: запусти ему Троянского коня. Проще некуда, чем кнопку нажать. Поверь мне, Сайто после такой катастрофы точно скажет себе: ба-бах!» И мир сделал этот самый «ба-бах», а секта выжила. Осталась непотопляемой, хоть и потрепанной концом света. Работал Батори так небрежно и грязно, будто хотел, чтобы «отец» сам догадался кто стоит за всеми кознями. Будто хочет ему крикнуть из-за границы меж мирами: «услышь меня — посмотри на меня». Но создатель секты ничего не замечал, даже не вникал… Седьмой бы шёл на пути своего истребления всех детищ и деяний Хакуя, однако случилось самое неожиданное, что мог бы представить он. Ферид Батори беспомощно и сокрушительно споткнулся о Микаэлу. И узнал, что его беспощадность не такая абсолютная, как ему ранее казалось. Он увидел в нём те черты, которые давно припорошил в самом себе землей. Я никогда не предам Крул… Мы с Крул… Хочешь насолить ей… «Так бывает, дорогой, но нож в спине, который она всадит тебе, скоро сорвёт с тебя розовые очки. А пока открой пошире ей душу, чтоб вместе с ней пропасть!»

***

…Крул смотрит то на Мику, то на Ферида. Вверх и вниз, вниз и вверх. Крылышко или ножку? Брошенный с руки пробуждëнного праотца ей под ноги Батори распластался как напившийся валерьянки кот, что после катается по ковру. Было очевидно, что произошло нечто непоправимое, что-то пошло вразрез с их общей договорённостью. — Где антидот, кретин? — шипит с негодованием королева, пытаясь не упустить из виду ни того ни другого. — Кажется, выпал, Ваше Величество… Мика так резко напал, я ничего не мог противопоставить! Он сделал мне бо-бо! — с демонстративной паникой вопил тот, поднимая к ней свои проклятые глаза. Цепеш же, цеплялась краем обзора за откинутый в стороне шприц, с помощью которого Ферид должен был усмирить действие адреналина, пробуждающего в Микаэле сердце Первого Прародителя. Праотца всей клыкастой нации. Возможность всё исправить ещё была. Буквально несколько минут назад. Утихомирить работу допинга — сердце бы в Мике снова замерло, тогда бы был шанс оставить всё как было. Тогда бы затаившийся в пучинах разума не заговорил с носителем… Так говорил ей Риг, у него ведь тоже был отходной план. А теперь стало поздно. Процесс необратим. Она бы, схватив сейчас же противоядие от злых чар, уже ничего бы не смогла сделать. Оно и без того добыто немалым трудом. — Сейчас у тебя зубы все выпадут! — с оглушительным рёвом Крул пинает слугу ногой, чередуя с яростными пощечинами, отчего даже земля под обоими взлетала комками от силы ударов. — Почему тебе ничего нельзя доверить?! Что ты наделал? Ты что, специально? Ты — никчёмная куча дерьма! Оно и ясно, почему Риг тебя выкинул, раз ты такая… Такая бестолочь! — она почти задыхалась от нахлынувшей ненависти. Она в отчаянии. И всё, что осталось ей — взреветь. Она не находила слов для выражения всего накопленного гнева. На судьбу, на него, на создателя, на себя. Клокочет бессильная ярость. Она была готова отказаться от мысли вернуть Первого ценой жизни Микаэлы, а теперь ситуация решилась сама собой по-другому. И всё из-за того, что Ферид упустил момент, слишком увлечённо выделываясь. Каков тупица. — Ай, Крул, не надо, не стукай! — находясь битым, он продолжал глумиться дальше. И даже когда Третья осела на него, махая кулаками для новых увечий, он отбрыкивался и жмурился, повторяя раз за разом. — Ну, извини, извини! Я же люблю тебя, Крул! Люблю тебя, не убивай! «Я вам не мешаю?» — эту дикцию былая хозяйка Сангвинэма узнаёт из всех. Приснопамятная блаженность в голосе Шикамы Доджи вынуждает её прекратить свои избиения и подняться во весь свой невысокий рост. Вытянуть осанку ровно, как будто деревянная палка за спиной оттянула ей локти назад. Побитый в кровоподтеках Седьмой, радуясь своей возможности, отползает к стене и поворачивается к говорящим через плечо с выразительным взором покалеченного младенца. — Прости меня, — внезапно молвит Ашера, когда они с сестрой провожали невероятный вид прячущегося за холмами месяца. Тончайшего, как невесомая фата в белом кружеве. — За что ты извиняешься? — почти с возмущением удивляется Крул, крепче стягивая пальцами рукав старшего. Ей не так много лет, чтобы понять причину его печалей. Для неё вечность ещё не успела отозваться первыми лишениями. Но когда-нибудь тоска и крах начнут превалировать над всеми благами, которые ей даны. — Потому что из-за меня ты больше не человек, — тягучая меланхолия льётся через край, но разделить её невозможно с тем, с кем хочется. Та, кому подбиты крылья, ликует по вкусу солёной воды, не понимая, что тонет в Марианской впадине. — Правильно ты всё сделал, Ашера! — разворачивает юношу к себе, хватает его за щеки и заставляет смотреть на себя, разглядывая с благодарностью и нежностью. А глаза её прозрачны и чисты, даже после обращения не повернётся язык назвать нежитью. — Оставаться человеком в таком отвратительном мире — ужасная жестокость! Я ненавижу людей: я радуюсь тому, что больше не одна из них. Крул и Ашера как цветы шипастой розы и скромной гортензии. Один букет гласит об угрозе всем, кто смел бы его сорвать, другой же тихо шепчет: «вспоминай обо мне с миром». Белокурый подросток стягивает свой плащ и заворачивается в него так, как ему было привычнее. Накидывает как шаль, свисающую с плеч. Он даёт понять, что хоть и вернулся в чужом обличии, но заводить светских бесед не намерен, да и разбираться в происходящем желания нет. Как старик, давно уж потерявший всякое рвение к существованию. — Притормози! — окликает Третья, рванув за ним на выход из разрушенного здания, от которого остались только выбитые окна, камни и пара стен. — Ты что, опять уходишь как в тот раз? Тебе нечего сказать? — Что ты хочешь услышать? — холодно и безжизненно бросает на ходу Микаэла. Это создавало в Цепеш странный эффект перевертыша. Не так давно этот парень бежал к ней за помощью, рассказывал о каждом слове Ферида, стыдливо признавал, что запасов её крови становится слишком мало для утоления его жажды. Он растёт, росли и его потребности. Не может всю жизнь вампир насыщаться лишь кровью сородичей — нужна «живая», горячая, наполняющая гнилую плоть. А теперь её собственный отпрыск стал вместилищем для мёртвого предводителя, который восемь веков назад пригрел её против своей воли, но всё же; среди своей новообращенной семейки. Прижилась она нескоро, но когда Первый ушёл, выбирать больше не приходилось. — Я знаю, что Риг с Урдом на тебя тогда напали и вырвали сердце. Каким образом это стало возможно? — она врезается в спину резко остановившего свой ход мальчишки. Только она не отходит, она ждёт. — Потому что я недостойно их воспитал, — выгнув бровь, вурдалак утомленно выдохнул. И без всякой опаски равнодушно расставил по местам хаос в голове обращённой им девы. — Это всё, что ты хотела узнать? — Ты сам знаешь цену своего возвращения, — девчонка торопливо обходит его, пылко поднимает к нему свой лик. А в очах залегла трагедия, ответ которой она так долго искала. — Я не буду лукавить, я передумала и хотела отправить тебя обратно в ад! — розовласая поднимает руку, будто собиралась влепить пощёчину, тот даже не шелохнулся. И в последний миг её ладонь превратилась в кулак, когда она досадливо опускает обе руки, не в силах причинить вред. — Коль ты тут, то отвечай! Куда ты девал моего брата? Зачем ты ушёл? «Я не просил себя возвращать». Крул помнит, как Первый и Ашера могли ночами напролёт сидеть на ступенях у входа — «отче» постоянно был в сопровождении её старшего брата. Они говорили до самого утра, но Ашера никогда не рассказывал ей о чем они вели беседу. Хотя под утро после тех ночей всегда был бледен, печален и кроток. Что Шикама Доджи вещал ему?.. И немало изумления вызывало то, что никого более из всех бессмертных родоначальник проклятия так внимательно не слушал, как своего фаворита. Хотя Риг чаще всех вился рядом с Первым, неустанно докучал, обволакивал своим вниманием. Он походил на провинившегося пса, скребущего у вечно запертой двери. И из раза в раз не получал ответа своим чаяниям. — Чего он каждый раз от него требует? Посмотри на него — разве ему не надоедает каждый раз унижаться? Шикаме ведь всё равно, — насмешливо комментирует новообращенная девчонка, выглядывая с явным интересом все события из-за изгиба колонны, как будто это было увлекательное представление. Двое бессмертных смотрят как Риг чуть ли ни просачивается в снисходительно приоткрытую дверь каморки их кровавого предка. — Напрасный это труд — ждать, что он когда-нибудь отступит, — с каким-то сочувствием отмечает Урд, стягивая капюшон своего светлого облачения. Седьмой неловко выходит из строения, перебирая пальцами своё лицо, раны на котором скоротечно затягивались. Ссадины и синяки белели, не оставляя следов. Он видит картину странную, отчасти даже забавную. Крул Цепеш держит за грудки Микаэлу и кричит на него. Такого при жизни в Сангвинэме нельзя было и представить, ибо королева относилась к своему чаду всегда трепетно и мягко, теперь же всё прокрутилось вверх дном. Время и не так сменит роли. Часы давно с ума сошли… — Да не молчи ты, мудила, ответь уже не мои вопросы! — требовательно молит она, тряся мальчишку с янтарными очами. — Что ты сделал с моим братом? Зачем ты его…? — Тебе всё просо снится. Риг видел, а тебе так и не рассказал? — без тени волнений изрекает устами Микаэлы засевшая сущность. И каждый раз просто ранит без ножа, будто водит её кругами, не позволяя ступить в центр, который без того полон боли. — Что за трюки, Шикама? Да, он сказал, что ты его убил — и что дальше? Я спрашиваю, за что ты его прикончил? — она не видит как позади собирались люди. Только это не имело для неё никакого значения. Её голос скачет с бешеного шипения на надрывный слом. — Ты привечал Ашеру больше нас всех. Я знаю, ты его любил! Тогда ответь, почему мы живы, а он — нет?! Место перекрёстка дорог не изменить, Ферид встречает смертный легион Сопротивления издалека, махая руками и зазывая ближе. Показывает, что все договорённости в силе, остались сущие мелочи — технические неполадки. — Сами убили, сами вернули и ждёте, будто я должен вам что-то изъяснить? Даже у детей наивности поменьше будет, — надменно со скукой кидает Первый, смотря на Цепеш сквозь прищур, будто мысли читает. — Как ты была истеричкой, такой и осталась. Если не скажу, то что будет? Выпотрошишь? У тебя сил не хватит, — стряхивая с себя руки Цепеш как стягивая покров вины, он наседает, он берёт на себя ведущую роль. — Стоишь изгнанная из Совета, потерявшая своего «сына», спятившая от неизвестности и выдвигаешь мне какие-то угрозы… Услышанные обличения выводят её из себя, она бы хотела его, как он выразился, «выпотрошить» — только они не ровня ни мощью, ни возрастом, ни хитростью. А даже если и могла, то какой смысл? Все старания насмарку? И неясно, насколько бы затянулась эта напряжённая тишь, только она прерывается. Королева отводит глаза, опускает с утомлением веки и грузно выдыхает. — Чëрт бы тебя прибрал, Шикама… — цедит та, выдавливая из себя последние крохи задыхающейся ярости в пучинах безнадёги. — Ну, и каков твой расклад? Убьёшь нас один за другим или снова побросаешь и уйдешь? Делай что задумал, мы по крайней мере, попытались. Несвойственно дворянке было так в осадок упасть. Всегда была горда, казалось, что она из железа, а на деле теперь ниже травы. Она утратила всё свои рычаги и готова была уйти с земного ринга, оставив грядущие стечения дрейфовать в море по наитию ветра. Она без статуса, она не спасла Мику, она не вытянула никакой правды с «отца». Всё просрано. Взор Микаэлы потяжелел и отчасти даже размяк. Прародитель бессмертного рода выдыхает, мельком осмотрев темноту сумеречного неба в шторм. Дождь льёт уже три часа подряд. — Тебе так это важно, Крул? Узнать причину спустя столько лет… Зная, что Ашера никогда не вернётся. Как вы все помешаны, — руки его благочестиво сложены, а пальцы сплетены. — Мне нужна очная ставка с моими любимыми «сыновьями». Для начала. — М-м? К чему усложнять, ты по своим убийцам затосковал? Мстить намерен? — с тугой и усталой злобой бросает Цепеш. — Знаешь, после твоего ухода без объяснений многие из наших тебя желали уничтожить. Их срыв вполне оправдан. И странно то, что после казни короля, народ всё равно ждёт нового монарха, не зная иной структуры. — Пóлно, Крул, не утруждайся, — понятливо кивнув, вампир ловит в ладони капли дождя. — Меня больше поражает, что вы не обращением расстроены, а исключительно моим уходом. Что за беспомощных овец я собрал?.. Но чтоб ваши старания не пропали даром; раз уж ты так рвёшь жилы за правду, тогда готовься к последнему походу. «Я верну Ригу его долг», — твëрдо заверяет блондин, хищно сверкая золотистыми очами, похожими на божественные. Он тычет пальцем себе в висок, намекая на безумие своего самого неуëмного отрока. — «Его память, его разум, и вам — первопричины ваших бессмертий, ваших потерь и ваших смыслов. А ты, в свою очередь, выполнишь моё завещание, когда всё кончится». Крул с сомнением кивает. Любые условия, что угодно — лишь бы тот заговорил. Раз Мику более не вернуть, то хоть изначальной цели достичь. «Как будто у тебя претензии к одному лишь Ригу, как будто вам есть что делить…» — внутреннее подлавливает Третья, но ничего не говорит. Оно и объяснимо: Риг напал первым, а Урд просто помог. Нет ничего удивительного, что Шикама мог злиться исключительно на того, кто больше всех с него вымаливал любви. Крул Цепеш даже не догадывалась, насколько многогранен этот конфликт — сколько всего сплелось в нëм. И любви, и ненависти, и покаяния, и прощения. — А я?.. А я? — выскакивает Ферид, наматывая на палец пепельный локон своих волос. Лица всех присутствующих омыты ливнем и горят мужественным хладнокровием. Мелькают грозы, знаменуют бесконечно длинную ночь, которая закончится вторжением к последнему причалу секты Хакуя. За период которой Риг с Урдом потолкуют о прошлом, наметят план, выяснят реальный мотив; а потом Глава отдаст тебе шприц с ядом, сыграющим свою роль в предрешающей исходы битве. Так собрались те, кому уж точно не суждено бы было объединиться. Все игроки у истоков нового мироздания с кучей жаждущих революции людей под боком, коих старательно собирал Батори для этого дня. Он им обещал голову Рига, и они пошли за ним. Впрочем, обещать — не значит выполнять. — И этого петуха возьмите, раз так свариться хочет, — златоглазый криво кивает в сторону Ферида. А потом добавляет: «И антидот уничтожьте. При мне — с его применением вы, всё равно, опоздали».