Тебе

Eisblume — Louise

Луиза, и всё же,

Твоя во всём вина.

Я позволял тебе уйти,

Но ты не покидаешь меня.

Большое поле чужих судеб, сбежать по силам каждому, но как найти свою? Одно за другим оседают, как павшие в кровавом бою воины, здания и сооружения, принадлежащие могучей организации. И создатель сего тайного ордена положил всю бессмертную жизнь на этот алтарь, возложил свой терновый венец, отринув спокойную и относительно мирную участь трепыхаться наравне с Главой в Совете. Просто не для него это, не его дорога, не его обувь. А теперь всё катится в пропасть от рук того, от кого никак не ждёшь подвоха. — Ах, кстати, где же твои рабы? — певуче тянет Ферид, проводя когтями по лакированному дереву мебели, устрашающе грозя вспороть своему бывшему покровителю глотку. — Что-то я не вижу, чтобы они кидались за тебя на убой. Что за времена, их вожак в беде, а они исчезают! — Смею предположить, что ты их опять убил, — размашисто со скукой рубанул Риг, будто разговор этот совсем ему не интересен. Потому что знает, к какой мысли пытается подвести граф. Вместо ответа Седьмой скалится, облизывается так, как тогда. Как в последний раз. Навряд ли своими руками, точнее — не только своими; но судя по всему, большая часть отправленных на поиски Микаэлы работников действительно была вычеркнута. Услышав все злоключения от Ферида, тот не проронил ни слова, но было видно — он впечатлён. И в некотором смысле слегка разочарован тем, что не смог увидеть этот гниющий нарыв, отдающий болью и раздражением, да выдавить заразу у него не хватило ни времени, ни сил, ни рвения. Если не отрубить отравленную кисть, гангрена непременно дойдёт до сердцевины. Если не вырезать из червивого яблока паразита, сгниет всё. Риг Стаффорд столько лет слушал под дверью чей-то лай и сваливал всё на заплутавшую собаку, а лишь потом до него дошло, что не принадлежит тот визг ни псу, ни человеку. Монстру. Но любое рычание перестаёт звучать только в двух случаях: когда собака сыта или убита. «Он хоть и чудак, но безобиден». В этом скрывалось слишком много небрежности, что привело к бедствию. Под ногами Стаффорд уже почувствовал колебания адского огня. Здание минируют, но выжидают. Должно быть, инициатор потребовал предоставить ему время. Но сколько? Минуты ускользали одна за другой, а дыхание смерти учащается. Она придёт не через век, не через неделю, не через час: она сорвётся с цепи вот-вот. — Всё-таки оставить тебя в живых было моей огромной ошибкой, — спустя полуминутное молчание признаёт Риг, отчужденно отводя взгляд в сторону. — Знал бы я, что у тебя настолько крыша поедет, оторвал бы тебе голову перед своим уходом. — Н-да? — азартно откликается упырь, наклонившись к заключённому и положив руки на подлокотники стула, где до сих пор расположена его добыча. — Так чего же оставил, Риг? Тебе ничего не мешало избавиться от меня, признай, тайно любил, но стеснялся сказать? Хотя, можешь ничего не говорить, просто подмигни мне — я всё пойму! 2014. …Светловолосый мальчонка у входа в библиотеку особняка. Босяк на фоне роскоши смотрелся нелепо, но мило. Его шея перевязана, сквозь бинты всё ещё видна запекшаяся кровь, которую тот добровольно-принудительно отдал ради названной семьи. — Значит, семьянин… — насмехается про себя мужчина, откидывая свои серебристые пряди волос, завязанные в тугой хвост лентой, назад. — Это так трогательно! Ой, не трусь, боишься что ли? У меня, между прочим, сюрприз есть для тебя! — Я и не боюсь, — сквозь дрожь и опасение выдает подросток, проходя внутрь тусклой комнаты, где вместо стен, казалось, одни лишь книжные полки. — Если бы Вы хотели убить меня, то давным-давно бы это сделали… — Одного лишь взгляда на тебя хватает, чтобы рука замерла, — лукаво прищурившись, Ферид достает нужный фолиант и раскрывает его, усаживаясь в ближайшее кресло, обитое изумрудным бархатом. — С чего бы у тебя такие мысли обо мне? Я разве обидел тебя, напугал? — Нет… — неуверенно отвечает мальчонка, уже подойдя вплотную к коменданту Сангвинэма. О слухах, когда некоторые дети, ушедшие к нему за подачками, вскоре исчезали или медленно угасали от малокровия, Микаэла сказать не отважился. В конце концов, всё же в порядке? Его братья и сестры накормлены, в их лачуге появляются книги с картинками, настольные игры и даже шоколад. Настоящий тёмный шоколад, про который в шутку говорили, будто его больше не существует в мире. — Скажи мне, Микаэла, а ты любишь свою семью? — ни с того ни с сего начинает красноглазый, вызывая у Мики настороженность. Ох, неспроста он задаёт эти странные и наводящие вопросы… — Да, конечно! — почти без раздумий выпаливает тот, решившись поднять к вопрошающему свои голубые глаза. Они напоминали небо, уже навсегда потерянное для пленников подземелья. — Они же всё, что у меня есть. — И даже если бы кто-то тебя, скажем, обманул? Предал и ушёл, ты бы любил его тогда? — интонации не передадут его мыслей, но пальцы Ферида будто чуть сильнее сжали листы раскрытой летописи. — Этого не может быть! — с чувством парировал юный заложник, чуть ли не ударив кулаком себя в грудь, но в итоге просто сжал в районе рёбер одежду. Он качал головой, множа своё неверие. Он запнулся на долю секунды, но всё равно продолжал отстаивать честь своих близких даже перед тем, кто прожил ни одно столетие, кто видел тысячи изощрённых предательств лично. — А если уж так выйдет, значит, причина была… Значит, не было выбора. — Наивная ты душа! — беззлобно усмехнувшись, дворянин находит краем глаза разложенную на столике карту. Ту, которую сам начертил пару дней назад к приходу своего любимчика из всех доноров. — Ну, если случилось кому-то намеренно тебя покинуть, тогда как? Сердце у Микаэлы Шиндо стучало аж в горле, тяжело было даже сглотнуть. Он давно уже перестал бояться этого вампира так, как раньше. В конце концов, тот выполнял все устные договорённости, хотя правила этой игры сам писал, мог и поправок внести себе в угоду. Но не делал: пять лишних глотков поверх нормы сдачи, а взамен другие дети будут лакомиться фруктами и овощами, коих страшно недостаёт в этом царстве без солнца. Велика ли эта цена? Пока Юичиро, будучи его сверстником, без конца кичился о своей ненависти к кровососам и подначивал к бунту, Микаэла тихо и молча бегал к одному из них, чтобы всех прокормить вдоволь. К тому же этот барин никогда не грубил, не унижал, не брал больше условленного, не угрожал. Напротив — миловался на грани заигрываний, то хваля за стойкость с храбростью, то балуя комплиментами за готовность идти на жертву для всеобщего блага. Однако сегодняшний разговор не похож на другие и отдавал какой-то тëмной меланхолией. — Назло мы друг друга не покинем, Господин. Я в этом уверен, — со всей своей детской твёрдостью произносит Микаэла, так и не поняв, к чему было поднятие такой тонкой темы. — Но, если так, я попробую простить и жить для тех, кто остался рядом со мной. Месть — бóльшая беда для мстителя, а не для врага. — Это очень… Интересное суждение, — замечает благодетель, слегка подавшись вперёд и коснувшись пальцами большим с указательным подбородка говорившего. Холодная тревога пронизывала всё тело подрастающего дитя, которому приходилось быть смелее взрослых по воле случая. — Часто о прощении говорят те, кто пока не столкнулся лично. Хотелось бы мне верить, что ты останешься таким же хорошим и добрым мальчиком! — текущее спокойствие отходит назад и уступает своё место игривости в голосе хозяина особняка. Слегка щёлкнув по носу мальчишку и уловив в том спазм дрожи, Ферид Батори заливисто смеётся и встаёт с места, а взятый ранее фолиант падает, соскальзывая с его колен. Мика же с опаской и благоговением берется поднимать его, протянув Основателю. «Запамятовал про подарок, помнится, я его оставил у себя… Пойду-ка за ним, а ты подожди меня здесь, хорошо?» Он ушёл, а карта, найденная оставшимся наедине с собой гостем, сработала оперативнее заброшенной удочки в переполненный рыбой пруд. Разумеется, он клюнул. Рядом нашелся и пистолет, разобраться с которым без всяких ухищрений был бы способен даже ребёнок методом проб и ошибок. И, само собой, Мика не дал себе ни минуты на критические догадки: вдруг ловушка, вдруг проверка на вшивость? Но нет… Надежда на свободу опьянила его намного сильнее всякого сомнения. Кто бы знал, что это был последний разговор перед тем, как Ферид на глазах Микаэлы порубил его семью при попытке бегства? Порубил как капусту. Как рубил много лет назад чету баронов на балах, желая их криками и мольбами заглушить в самом себе утробный вой по предателю. Чего не могут ни люди ни вампиры? Остановить время, вернуть былое. Потраченных лет не воротишь, прошедшего не исправишь. Пережившие сотни своих биологических смертей, они сокрушаются над идущими стрелками часов. Секрет потерянного прошлого никому не разгадать. Мучительно больно просыпаться и вдруг осознавать, что своё «сегодня» и «завтра» ты отдашь без раздумий, чтобы снова попасть во «вчера».

***

— О, чувствую, это и есть твой главный вопрос, ради которого ты всё затеял? — с легкой иронией замечает парализованный предводитель, поднимая свои черные, как обсидиан, глаза к Фериду. Сквозь сгущающиеся тучи вновь пробивается тусклый свет солнца, обдавая рубины серёжек графа Батори белёсым сиянием, словно покосившиеся ветки, гнутые под тяжестью красных рябин. Если в тебе таится неразгаданная загадка, столь привлекательная, что способна заставить другого перевернуть мир, то ты одержал победу. И пока Седьмой не услышит истинных причин, он будет погружён в плен своих блуждающих гипотез. Риг это понимает, осознавая, что попытка оттянуть время и вести торг может длиться бесконечно. — Оу, да меня много вопросов беспокоит, но я уточняю самый простой! И не пытайся увильнуть: я тебя, проказника, насквозь вижу! — с хриплым шипением произносит Батори, почти касаясь носом уха Рига. Он обдает его холодным дыханием, напоминающим сквозняк из открытого окна. Длинные белые волосы струятся по его спине, касаются лица собеседника. — Возможно, это твоя красота стала причиной всего? — меняет векторы тот, не выдавая никаких намёков на предположение своего собеседника. Он дразнит, открыто насмехается, зная, что Батори глубоко в душе почти презирал собственный облик. — Жаль смотреть на увядание такой генетической удачи. Только своим необычным обликом ты и привлёк внимание, а ты себе придумал что-то другое? Брось, дело было не в твоих выдающихся извилинах. Ты один из уникальных образцов, ты выращен на моей крови. Не корысти ради, а так. Научное любопытство, — слова его звучат, словно камни, падающие в бездонный колодец, откуда уже не выбраться. Ударяясь при падении о стены, они оставляли за собой жалобный стук. Тук… Тук… — Дошло? Последняя нота заставляет кривую ухмылку напротив застыть: лицо у Батори как слепок с изуродованного трупа. Он-то знал, он был готов к любой добивающей фразе Рига. Он был готов к издевательскому смеху, к мольбам, к давке по больному, к манипуляциям и ухищрениям, к базарному манифесту. Но это не отменит того, что говоривший перед ним был и остаётся его слабостью. Опустив на мгновение веки и дозволив себе пару секунд передышки, дворянин со смешком выпрямляется, даруя слабый и снисходительный хлопок по щеке своего оппонента в этой заведомо проигрышной дискуссии. Ферид это тот персонаж, которому мало слежки за объектом своей мрачной и деструктивной любви, он будет кусаться, он будет звонить по ночам и дышать в трубку, лишь бы слышать его негодующий голос. Он будет врать себе, обманывая снова и снова, что всё можно и нужно поправить, что никогда, даже в самые тёмные времена, не поздно вновь объединиться, пусть даже и в мечтах. — Ах, в красоте! Вот оно как!.. — по всей комнате льётся багровыми слезами аура звенящей тишины. И будто температура упала на два градуса. — В красоте, говоришь… Истерия пробивается в застывший тихий говор Батори, когда он медленно отходит назад и хватает первое, что попадается ему под руку. Увесистой папкой с отчетами по исследованиям вируса Седьмой Основатель начинает беспощадно бить себя по лицу. Никто не способен так изуродовать этого смутьяна, как он сам. Его удары были жестокими, полными надрыва, бунта, неповиновения. Будто он изгоняет из себя то, что только что услышал. Наблюдающий за этим безумием закатил глаза и собирался уже что-то сказать, но был прерван, когда лицо альбиноса стало красным месивом из крови и плоти. «А так?» — натужно и громко выдохнул Батори, бросая предмет, ставший орудием его самонаказания, в разбитое окно, из которого листы бумаги разлетелись словно перья застреленной птицы. В прежнем конфликте он оставался собранным, но теперь все его терзания вырвались наружу, так как боль не могла больше оставаться скрытой. Эта одержимость множилась в нём минимум четыреста лет, и лишь в последние дни, когда адское колесо закрутилось, оно сорвало двери своей тюрьмы. Ненависть всегда найдёт выход. Грусть и радость могут угаснуть, но злоба — никогда. «Теперь я достаточно уродлив, чтобы не жаль было убить? Или как? Не лги мне, Риг. Этот разговор не закончится, пока я не услышу правду. Никто не придёт тебя спасать, пока мы не разрешим нашу проблему!» — «Нашу»? Никаких «нас», кретин — проблемы тут только у тебя. Что ты хочешь от меня услышать: какую-то удобную для твоего самолюбия формулировку? — потешается вновь создатель секты, щелкая раздражительно языком. — Я и без того проявил к тебе великодушие, я подарил тебе то, чего был лишён любой другой мой последователь. Свободу. А ты на что потратил её? Неблагодарный олух, — в словах Стаффорда сплелись тысячи узлов из недоумения, ненависти, досады и разочарования. Но больше ядовитая усмешка. И никто не сможет сказать точно, истинны ли они, или это очередная провокация. — Не знаю никого, кто просрал бы свою жизнь так убого, как ты. Не делай добра, не получишь и зла. — Неужели? — вскинув брови, мещанин наблюдает в осколках стекла как стремительно регенерировались все его увечья. — А я, позволь узнать, просил об этом? Что-то не припоминаю. Знаешь, в чем главный конфуз? — он подходит к сломанному письменному столу, ретиво вскрывая покосившиеся ящики один за другим носком своего сапога. — Я из всех твоих слуг меньше всего хотел этой, с позволения сказать, свободы. Откуда только в тебе такая щедрость пробудилась? Теперь-то поезд нашей любви ушёл, чу-чух-чу-чух, чу-чух-чу-чух! Чу-ух, чу-ух! И, чтоб ты знал: если объективно, то большинство твоих адептов, которых я загрыз, на самом деле пытались сбежать. Просто ты ничего не видел и не слышал, закрывшись в своём кабинете. Когда он находит древнюю шкатулку, которую видел последний раз пять веков назад, радостная ухмылка появляется на его лице. Он достает её и небрежно кладёт на край стола, словно дотрагиваясь до сознания своего создателя, чтобы исследовать его содержимое. Интригует вопрос: что же ждёт его внутри? — Ну, молодец, тебя по головке погладить? — устало вздыхает Риг, слегка запрокидывая голову, как бы окончательно расслабляясь и абстрагируясь от речей этого безумного злодея. — Раз уж я такая близорукая сволочь, почему ты всё ещё тянешь кота за яйца? Смотри, я же весь твой — униженный, оскорблённый и побеждённый! Или у тебя кишка тонка? Может, ты остался таким же трусливым и избалованным щенком, каким всегда и был? …Взгляд твой сосредоточен на его лице, в надежде поймать за совесть, воззвать к ней. — Ты знаешь, что в момент ухода из жизни мозг выбрасывает в двенадцать раз больше дофамина? — произнес однажды мучитель, выдергивая иглу из твоей вены. Испытания с капельницей, наполненной неизвестным веществом, завершены, но страдания твои не окончены. — И в двадцать раз больше серотонина. Умереть может показаться даже приятнее и полезнее, чем наркотик принять. — Да катись ты лесом… — недовольно произносишь, опустив голову. — Так что же ты не умрешь, раз это так прекрасно? Послышался низкий смешок, пока опытные руки Стаффорда собирали инструменты. Затем он бросил к тебе взор по-снобски. — Поверь мне, это ощущение нельзя испытать дважды. Умирая, вампиры ощущают только пустоту, — темноволосый упырь на секунду опускает глаза на пол, делая вид, что недоволен увиденной соринкой. — Впрочем некоторые и этому рады. Я знавал одного, кто бы принял и такую смерть. «Ладно, раз нарываешься услышать правду, то получи», — его чёрные глаза сверкают в полутени, он готов вывалить всё, что думает. Без ужимок, без всяких обходных путей. Честность за честность, завершение того обещанного перед расставанием диалога. «Посмотри на себя, Ферид. Ты больное создание, оплошность природы. Кроме красивой обëртки в тебе ничего нет, ты даже поведение неумело с меня списывал — настолько ты пуст. Даже твоя титулованная родня, которой ты кичился направо-налево, от которой ты слинял, предпочла перекреститься и забыть о тебе. Ты неадекватный, ты сумасшедший. Не я, так кто-то другой бы попал под твоё безумие. Я не отрицаю, что зря принял тебя в своей берлоге, внял твоим просьбам, но общая суть не меняется — ты псих», — сердце Батори обливалось кровью, он чувствует как рушится невидимая стена его бесплотных надежд. Но ничего в его виде не ознаменовало подобных волнений. Только кадык еле заметно дёрнулся. «Да, я подыгрывал тебе, потакал твоим приступам. Но разве я что-то обещал? Ты сам себе всё нафантазировал, а теперь винишь меня в своих разбитых ожиданиях. На ком-то же нужно сорваться, правда? А чего ты от меня ждал? Чтобы я тебя разок трахнул? Напел тебе про любовь до гроба, чтобы ты сам остыл?» «Вся твоя любовь — это следствие твоего нездорового рассудка, но не причина», — наседает ренегат. — «Никто бы в здравом уме не принял твоих чувств. Ты как приплод неудачного аборта. О да, внешностью бог тебя не обделил, не спорю. Голова у тебя блестит, а в голове свистит. И сейчас ты медлишь не потому что хочешь правду услышать — ты и так её знаешь, а потому что не можешь решиться меня убить. Потому что без меня твоя жизнь ничерта не стоит. Вот тебе правда». Ответ не заставляет себя ждать, противореча ожиданиям Рига. Несомненно, Седьмой был готов к подобным вызовам; эти памфлеты его не задели и не оскорбили, ведь он закален в столкновениях. Его природа давным-давно была защищена сталью всеобщего презрения, и любое новое обвинение лишь распаляло его. Что ему эти слова, если он пробежал через бури унижений? — Как ты разглагольствуешь занимательно, истории твои просто мёд для моих ушей! Я бы слушал и слушал — ты никогда не пробовал книг писать? Такой талант пропадает, — бархатно маневрирует во время шторма аристократ, доставая из ларца тот древний нож, которым Стаффорд угрожал ему во время их первой встречи за долгие века разрыва. Кончиком лезвия водит по выпирающим на своих ключицах костях, будто заигрывает. — Разве у осинки могут расти апельсинки? «Отец», ты меня воспитывал сам, так к чему столь необоснованные претензии к моей благодарности за твою доброту и щедрость? — его интонации напоминают обреченное веселье, как последний смех среди признаков поражения. В ответ Риг хмуро выдыхает, выражая своё негодование в купе с изнеможением. — Да брось! Ты расстроился, что я немного помял твою секту? Что я на время к врагу твоему метнулся и поизменял с королевой? Я тебе душой был верен, а тело — так! Прах бытия. Красноглазый всматривается в лезвие ножа, когда-то очень давно принадлежащего Джиллесу. И ужасается тому, насколько колючими и безжизненными были его глаза: распахнутые в болезненной страсти, нижнее веко одного из них предательски дёргается, выдавая истинные страдания. Смахнув кончиком ножа мешающие пряди волос за плечо, вурдалак приближается и прижимает оружие к горлу своего «отца», не переставая хищно ухмыляться. Он словно требует у него извинений, будто говорит: возьми свои слова назад, ты ошибаешься. Но Риг был прав. Он точно попал в цель. И было бы глупо это отрицать — правда есть правда, даже если она неприятная. Однако и оскорбленный вовсе не намерен отмалчивался. И у него было что сказать. 1662. Колья этого забора, именуемого «любовь», столь остры для беглого дворянина, что свободолюбивые птицы, садясь на них, обламывают крылья и падают замертво. Ферид Батори словно обезумевший жонглёр, бросает в алчное пламя камина всё, что попадает под руку: бумажные предательства, объятые пламенем воспоминаний, обрывки дорогих минут, слёзы в чернильных пятнах — и в каждом движении читается молчаливое отчаяние, его тихий и остервенелый мятеж. Этот внутренний пожар — его неслышный вопль, его болезненная жажда быть замеченным, услышанным. Ферид — это тот, кто обнимает самого себя и царапает свою спину. На алебастровой коже остаются рубцы от постоянных порезов, альбинос слишком долго и слишком яростно себя бичевал. Он воспринимает любовь как испытание терпением и болью, ведь если у тебя не колит внутри, значит, ничего нет. Чем больнее, тем сильнее его вожделение. — Что ты творишь? — рычит вернувшийся Риг, упираясь обеими руками в косяки распахнутой двери. Ледяные порывы ранней зимы поднимают его выгоревший плащ — тот вздымается и пляшет, точно испуганная тень. Лицо Рига — мертвенно-бледное, снежная маска. Вьюга, неспокойной вуалью, обнимает его со всех сторон. — Я? А что я творю? — быстро выпрямляется, за спиной судорожно прячет охапку уже помятых пергаментов, словно под покровом ночи скрывая трофеи собственной войны. — Ты что, паршивец, нарываешься? Ты переходишь всякие границы… — он делает шаг вперёд, но Ферид не давал ему произнести больше ни слова. Он изливает накипевшее, понимая, что лучшего момента уже не будет. Человеческие слова обретают форму колючих, острых признаний: покалывающая правда прорастает меж ними болезненными ростками, коим не суждено распуститься. Никогда. Покровитель сначала застывает — как если бы молния опалила воздух, сжала тело звонким разрядом. Его лицо полнится недоумением, в приглушённых глазах застывает тень опаски. Если бы этот безумец просто сказал что ему надоело, что он устал быть пешкой в чужих руках — всё сложилось бы привычно. Но когда любовь вдруг вырывается наружу, рушатся даже самые крепкие бастионы, рождая в создателе тайной общины непонятую доселе бурю. Мебель переворачивается вверх дном, бывший аристократ быстро дышит и внезапно замолкает, переводит дыхание. Мысленно считает до усмирения чертей. «Что, в зобу дыхание спëрло от счастья?» — подначивает Батори, взглядом одёргивая самого себя, бровями подчеркивая педантичную строгость переживания. Он приближается, подползает как паук. Его зубы стучат от волнения и предвкушения, глаза выпучены в необъятной алчности. Они одного роста, так что никто не посмотрит снизу вверх или наоборот. Теперь ни в прямом, ни переносном смысле. Кисти аристократа обхватывают лицо всё ещё не оправившегося от услышанного северянина. Ферид Батори несмело обнимает его, ластится робко и медлительно; кажется, одно неловкое движение — волшебство рассеется. А затем бывший мещанин проводит носом по его коже, глубоко вдыхает, будто выискивает что-то: вдруг Риг пахнет кем-то другим, вдруг он носит чужой аромат? Но кроме ледяной свежести с привкусом высушенной травы, он не находит ничего. Осмелевший вурдалак впивается ему клыками в шею, закрывая глаза — закатывая в бреду. С той минуты Риг понимает, что пора ставить точку в их тандеме. Большую, жирную, всепоглощающую точку без всяких запятых и многоточий. И чем скорее, тем лучше. Тем паче, что он уж давно глядел в сторону дальней Азии. И Япония в своей изоляции от всего мира прекрасно бы вписалась в его намерении остаться в тени, раствориться неуловимым призраком без прошлого.

***

«Всё, что ты сказал мне, ничего больше не изменит», — мелодично выплёвывает Основатель, чуть сломлено, чуть игриво, чуть тише, приподнимая лезвием подбородок Рига. «Смотри на меня, когда я говорю с тобой. Внимательно слушай, ведь это будет последним, что ты услышишь, пока твои убежища лопаются как мыльные пузыри! Но ты же понимаешь, что ты сам меня поил своей кровью. Ты спаивал младенца! И теперь злишься, потому что тот вырос и захотел чего-то покрепче? Какой ты ужасный родитель, диву даюсь. Это же был ты, это ты меня методично сводил с ума, но когда пришлось ответить за годы своего притворного неведения, ты просто сбежал! Знаешь… а мы ведь с тобой похожи», — в лице напротив Ферид замечает недоуменное отторжение, и это его по-настоящему забавит. «Не надо так мордашку кривить, сам знаешь, что я прав! Не говори, что никогда не замечал наших сходств. Ты меня не убил, потому что тебе нравилось это чувство: что кто-то по тебе страдает. Оно так повышает тонус! И ты от Первого ждал той же благосклонности, но оставшись у пустой миски, ты решил любыми способами его наказать. Хочешь его превзойти. Тю-ю, да у тебя те же пороки, что и у меня! Но только ты хороший, а я плохой? Какое лицемерие, какое… Ах, знаешь, твоя эгоистичность меня всё же успокаивает! Но есть шанс всё поправить, Риг», — он наклоняется, продолжая держать лезвие у шеи другого. Он приближается так близко, что между ними остаётся лишь пара сантиметров. «Скажи «да», и всё это безобразие прекратится. Штурм стихнет, я уверяю тебя — мне хватит наглости всё остановить. А мы станем союзниками как раньше». Скажи же, скажи. Поезд едет дальше, набирая скорость до пламенных искр под колёсами. Чу-чух-чу-чух, чу-чух-чу-чух. Ферид смотрит впритык, дышит почти что в губы напротив, готовится к вердикту. Стаффорд может подписать приговор или ему, или себе. Костяшки пальцев совсем уж побледнели, пока граф держит нож. Его ведёт, у него подрагивает рука, у него сводит скулы, у него замирает дыхание. Разбитое сердце это не камень — это ледовое побоище. Остывшая душа пахнет керосином, сухой травой и золой в печи. И снова гремит вдали взрыв, и снова что-то рушится: обвалилось соседнее здание. Заключённый под действие блокирующего всякие силы средства молчал долго, или так только показалось? Время для нежити протекало только в первые десятилетия неспешно, но потом оно понеслось без всяких тормозов. И сейчас вновь наблюдается странный феномен: каждая секунда чудится вечной, потому что каждая может стать заключительной. Брюнет не готов оспаривать всё сказанное его обращенным, ибо в этих сказаниях есть истина. То, что сам себе не хотел озвучивать Риг, предпочитая убрать подобные изречения на самую дальнюю полку, чтобы никогда не открывать, не найти, не вспоминать. Но прошлое, как известно, умеет и находить и карать. «Нет». Чу-чух-чу-чух. Поезд слетает с рельс и сваливается набок, внутри вагонов горит огонь и стихают крики пассажиров. Нет? Уголок натянутых губ Батори на секунду дрогнул, больше ничего не явило его летящих под откос нервов. — Хм-м, так это была не просьба. Ты, как обычно, меня не слышишь. Я сказал тебе, что твои отказы не принимаются, или я что-то путаю?.. — прошипев со звонким смехом тому в уста напротив, Ферид закрывает глаза, судорожно ловя последние крупицы своего самообладания. Трудно, тяжко, больно. Очень. Будто что-то под водой схватило его и тянет вниз, в самую бездну безысходности. Ферид клацнул зубами прямо перед ним, он оказывается ещё ближе, хотя казалось, что теснее уже некуда. Поцелуй, которому никогда не дано было свершиться. Седьмой так долго воображал этот разговор. Признать, что ненависть твоя уступчива любви к тому, кто тебя покинул — особый сорт мучений, удар под дых своей гордости. Всё, что мог позволить себе сейчас бессмертный Основатель — лишь прикрыть бордовые очи, пройтись смазано губами по макушке бывшего своего руководителя, своего наставника; кисти Батори обхватывают его за виски, будто приобнимая. Нож падает на пол, а вдали за окнами снова что-то гремит и трещит. Снаружи бьются слабые капли дождя по раме, ватные облака проливают слезы вместо тех, кому плохо. Стаффорд в ожидании конца, но вместо увечий получает трепетную негу. Вместо криков и споров — тишина, вместо выпотрошенной груди — краткое касание губ ко лбу. «Мне от тебя ничего было не нужно, кроме твоего присутствия. Хотеть увидеть — так же трактуют любовь эти поганые людишки, так же? Никаких сожалений — я делал что мог! И не пытайся от моей любви убежать, Риг». Притянуть к себе его голову, приобнять и зарыться пальцами в темноту его волос; Мадонна с младенцем на руках. Ферид любил его слишком невинно, слишком трепетно, слишком нежно, слишком целомудренно, слишком непостижимо. Его любовь выросла с искры, катилась к безумным поступкам как снежный ком, она приняла облик алчности, но по сути своей она просила так мало, что это было почти смешно. Не обещать взаимности — не то же самое, что не дать надежд. И этой мысли граф горько усмехается в макушку Рига, понимая, что этот момент — их конец. Гонка окончена. Игра окончена. В тёмных очах ренегата он лицезрел только тягучее отторжение с презрением. И нисколько тому уже не расстроился. Ведь презренная брезгливость лучше, чем ничего. Гореть в огне его ненависти — последнее, это последнее из всех его контактов с Ригом Стаффордом, ведь если он спровоцирует его, если разозлит, если навредит, помешает ему, поставит палки в колеса, обругает и будет поруганным сам; тогда и только так он обратит на себя внимание того, кто столько лет был недостижим. Быть ему врагом — и тогда он станет хоть на одно жалкое мгновение самым значимым объектом в его поле зрения. Ни «Проект Серафима», ни война под носом, ни дрязги Совета, ни собственная гибель. А только пылающее злобой отвращение, и в свете том сосредоточенном пламени он по-настоящему засияет. Ферид исчезает так же внезапно, как и появился за спиной в начале этой сцены. Он стремительно направляется к окну и нараспев отдаёт свой указ. — Снесите всё до последнего камня, друзья мои! Наш враг, наконец-то, почил собачьей смертью, гип-гип, ура! — снизу нескоро, но всё же раздались пара радостных свистов. Седьмой стоит у окна, уложив одну свою руку на талию, но его зрачки обращены к родителю по крови. — Мило. А до тебя никак всё не дойдёт, что если и можно тебя как-то любить, то только в качестве чёрной вдовы, — надменно добавляет Стаффорд, как будто боли меж ними было недостаточно. — Вырви мне сердце, ты же за этим пришёл? Не разочаровывай своих шакалов, убей хоть раз лицом к лицу. Сделай хоть что-то сам. — Ах да, твоя смерть… — хмыкает Седьмой, грациозно стягивая со своих плеч светлый камзол и тем самым вызывая немалое замешательство у своего собеседника. — Как неловко выходит. С какой такой радости мне носиться с твоим вырванным сердцем? Мне-то что? Как всегда: в этом обществе маргиналов и болванов я остаюсь непринятым и непонятым! Батори гибкой походкой приближается к Ригу, ненадолго останавливается, а в очах его мелькала странная и непостижимая понимаю решимость. Он поднимает с пола нож, который ранее уронил. Увы, но действие паралитического порошка никак не проходит, это точно была передозировка, это было слишком много даже для того, кто экспериментировал временами над собой, впитывая яды. А потом происходит то, что происходит. Ферид Батори повертел меж пальцев нож с полминуты, а потом всадил его прямо в грудь без лишних раздумий. И на лице у него такая довольная ухмылка, будто он выиграл джекпот, пошёл удачно ва-банк… «Что ты?..» — единственный раз в своей жизни Риг произнес эти слова с оттенком полного недоумения и растерянности. Он впервые ощутил глубокое потрясение, но не мог отреагировать. Только его расширенные глаза выдали всё: от ужаса до тревожного ожидания. И только сейчас до него, наконец, стало доходить. Рукоять лезвия торчит не из его тела, а из того, кто предстаёт напротив. Ферид Батори не отнимает взгляда, не моргает, всё глубже вонзая оружие себе меж рёбер и добираясь до сердца. Единственная пуля в револьвере Батори не предназначалась для Рига, а для себя. Все эти бунты и вторжения были ни чем иным, как попыткой выплеснуть гнев на своего кумира, однако они неизменно переключались на то, что было значимо для этого невольного противника. Будь то секта Хакуя или Микаэла. Вбитая клеймом непреложная установка: если Рига не станет, то и мне делать нечего. Ферид Батори слишком долго жил в вечном ожидании, что иного бытия просто не знал и не хотел уже знать. Жить век за веком в предвкушении возмездия, в надежде на этот разговор; а когда всё свершилось, что остаётся? Свобода — это потеря опоры. Седьмой не ставил целью уничтожить того, кто отверг его чувства, но стремился сделать его подобным себе. Показать: каково это — потерять всё, что имело значение. Мысль о своём уходе и столкновении с пожаром ненависти не холодила его внутри, не внушала тревожного ужаса, ведь это было неким освобождением от наскучившего существования. Темно-бордовые капли начинают падать на пол, создавая огромную лужу под ногами самоубийцы. «А ведь ты мог согласиться, я бы подыграл тебе. Я действительно бы остановил это вторжение за твоë «да». Пусть даже обманчивое — ты мог бы потом убить меня, ослабить мою бдительность. Но твоя гордыня и твердолобость оказались сильнее смерти, и это фантастика! Так пленительно — вот и я попался. И моё сердце давно тебе отдано, а дареному коню не глядят в зубы. Смекаешь, о чëм я?» — торжествующе выдыхает обладатель бескровной внешности, пока его кисть уже исчезла за стенами собственной вспоротой раны, но на лице ни толики боли, ни крупицы страха. Только необъятное, волнительное ликование в выпученных глазах. — «Не хочешь принять мой дар, так я тебе его в глотку затолкаю! И ты будешь слушать, как весь твой мир рвётся на части!!! Всё, что ты строил, будет растоптано и выброшено, а ты ничего не сможешь сделать! Ничего!!! Может, ты тогда поймёшь меня… Удержать тебя навеки было моим смыслом жизни — всей жизни!» Показалось, будто в последней фразе яростный смех сорвался в хриплый рёв. Гогот меж смехом и рыданием. Часть здания, где они находились, треснула по швам и свалилась. Скоро очередь дойдет и до них, снизу гремит возня и чьи-то голоса. Понимая, что с минуты на минуту от этого штаба останется лишь пепел и смог, Риг Стаффорд потерянно опускает глаза в пол, мысленно содрогаясь тяжёлому, подобно сходу лавины, потоку: «Вот же дрянь, вот, чего ты на самом деле добивался!.. Ты всегда целился в мой дом и мои труды, а не в меня. Ты меня переиграть хотел, а не убить. Опаснее, чем я думал. Что за сучьего зверя я создал, что я наделал?» «Что я наделал?..» Ведь если всё рухнет, Риг-то выживет, но нужна ли ему дальнейшая его жизнь, когда просрано всё? Микаэлы нет, сердце Первого кануло туда же: а без надежды найти утерянное не было резона строить новое. Ирония в том, что история повторяется даже у тех, кто сетует на неумение людей извлекать уроки прошлого. Мысли обрываются, когда перед его глазами пол орошают бордовые капли мёртвой крови. Моргнул — возникли сапоги. Отступник не хочет смотреть, не хочет поднять глаза к стоящему над ним. И кто-то берёт его безвольную кисть, переворачивает небрежно вверх. Последнее и самое нежное касание длинных пальцев с когтями по линиям на его ладони, а после в руку Рига падает что-то еле тёплое, увесистое, скользкое и тёмное. Ферид как та женщина на перроне вокзала, которая догоняет поезд и кричит вслед одному из пассажиров: «и запомни, не ты меня бросил — это я тебя бросила!» Это его пятнадцать минут славы, это его «две тысячи баксов за сигарету». Руки аристократа капризно накрывают кисть Рига, заставляя того сжать вырванное сердце. Всё прошло так, как он хотел. Всё прошло просто идеально. «Тебе». Риг Стаффорд в ступоре. Риг Стаффорд не знает что ему сказать и как реагировать. Его стагнация. Тот, кто почти равнял себя богам, станет в одночасье никем. И толкнул его, хоть и со спины, но собственный отрок. Мужчина почти не заметил, как в последнее мгновение обмякшее тело свалилось ему на плечо, съехало вниз и рухнуло рядом. Сломанным полумесяцем уходящей луны. Ферид на самом дне тайника своих метаний с самого начала начал понимал, что Риг всё равно бы не стал принадлежать ему, даже если бы пошёл навстречу. Понимать — не значит «принимать». И в этом они тоже схожи. И невозможно вынести и простить в ком-то тех же изъянов, которые есть в самом себе. Всё стихает. Не слышна суета, не слышны разговоры внизу, не слышно бойни за окном. Ничего, кроме тихого шуршания дождя. Как погасший взрыв под волнами цунами. Шаги за дверью торопливые, стремительные. Должно быть, это пришли за ним. Должно быть, смерти придётся сегодня сказать «ладно». Риг опускает веки. Дверь выбивают с нечеловеческой силой, та падает почти перед носом заложника единственного в этой комнате стула. Не все финалы безупречны и истинно верны, иногда нам не нравится увиденный исход, иногда мы его просто не понимаем… «Что за чëрт?» Темноглазый распахивает глаза в неверии, узнавая недовольный, вкрадчивый и немало изумленный голос ворвавшегося Главы Совета. Если бы Батори помедлил хоть на минуту, то обнаружил бы осечку. Но тот поспешил. Катастрофично, кисло и непоправимо поспешил. И кажется Ригу, будто своим приходом брат по крови внёс в этот кабинет свежие и налипшие от дождя лепестки расцветающей сакуры. Он не вздергивает головой, ничего не говорит, а лишь затуманено рассматривает красоты цветения новой весны, прокручивая вместо всяких облегченных восклицаний только ритмы словацкой колыбельной, которую, сами того не зная, они с Феридом так долго делили на двоих. И как он раньше не заметил прибывшего на поприще войны апреля? И эта весна сшила белыми нитками в душе Рига худшую страницу из всех пройденных. Самая худшая весна из всех.