1453

Интересный факт: если погибает один — это трагедия, если погибают сотни и тысячи — это статистика. Снаружи земля судорожно гремит, и ты несёшься к массивной двери, что словно портал в огненный ад; с силой захлопываешь её, чувствуя холод металла под пальцами, ловишь круглый вентиль и крутишь до резкого щелчка. Вера словно последняя нить крепки — только она удержит наступление, спасёт от неминуемой гибели. Микаэла всё так же безжизненно покоится на столе, никакого признака пробуждения — либо ты просто избегала разглядывать. Прислонилась лопатками к тяжёлому металлическому преграде, ладони закрывают истёртые щеки и усталые глаза, в попытке выудить из густого тумана хоть каплю плана. Но мысли разбегаются, не срастаются — напряжение нарастает с каждым вдохом, как будто душат невидимыми железными руками. Ни одного мгновения покоя, ни единой передышки. «Так, что всё-таки происходит?.. Мика теперь не тот, что был. Первый, чьего возвращения добивался Риг, всё-таки явился и занял место моего бывшего соратника. Крул была заодно с сектой Хакуя, но теперь ведёт какую-то свою игру в связке с Первым. А Урд… Его позиция вообще мрак какой-то. То «против» шёл, то «за»: и видно, что не совсем по своей воле, словно долг непонятный возвращает. Я дура, дура, дура! Напав на Мику, я сделала, наверное, самый худший выбор. Или нет… Я уже ничего не понимаю, я совсем запуталась, мне без помощи не собраться…» — ручью мыслей нет конца. Это не просто фонтан домыслов — это извержение гейзера, жар которого плавит внутренности, словно раскалённое железо в кузнице. Когда почувствовала новую дрожь за дверью, поспешила уйти в коридор и запереться в первой попавшейся палате. Спящий не обнаружит тебя, если проснётся, а если случится разгерметизация — Сопротивление вряд ли станет здесь шарить. Или все-таки станет? На светлых стенах висят детские рисунки, несколько коек и сотни журавликов из бумаги. — Одна смертельно больная девочка услышала, что если смастерить тысячу оригами-журавликов и раздать их людям — её болезнь уйдёт. Многие думают, что ей не суждено было успеть, — однажды сказал тебе Риг Стаффорд, встряхивая мензурку с вязкой жижей. В его голосе холод и бездушие, маскирующиеся под жалость. — Лучше бы она не успела. Она сделала эту тысячу журавликов… и даже больше. Разница в том, что если бы она не уложилась к отведенному сроку — умерла бы с надеждой. Повисла секундная пауза, твои губы сжимаются в тонкую линию, а потом ты плюешь ответом ему в ноги. — Тебе не жаль. — Мне не жаль. Жуткое осознание, что эту историю создатель секты рассказывал своим подопытным в стерильных глубинах логова, а дети действительно верили — будто игла проколола затылок. Но чему удивляться? Он — зверь, и точка. А ты помогаешь ему, пряча в его же подземелье самый ценный экземпляр. Но так велел Второй, а он ведь другой, не такой как он… Так? Всё перепутано, роли распределены, а ты одна — словно в своей шкуре чужой. Одна ты мечешься, как неприкаянная, потерянная и никому не нужная. Где же те дни, когда было всё чётко? Когда ты среди вампиров и против людей, когда твоей единственной проблемой была только обида на Коичи. Когда вы с Микой и Феридом катили в Осаку, а ты не знала, что это будет последний день перед бурей. 2014. …Стандартная сцена в Сангвинэме. Один мальчишка-донор бьёт кулаком в висок другому. Обоим не более двенадцати — сложный период в жизни пленников, когда зарождается тяга к бунту, а страх плавно отползает назад. — Ты охренел, Мика? — ворчит Юичиро, обращаясь к своему ближайшему другу из числа сирот бывшего приюта. — Мало того, что ты мне лгал, так ты продался этому кровососу! Нас доят, как коров на ферме, кормят нас всякой дрянью, так ты к буржую этому бегаешь. Продал себя ради чего? Чтоб мы жрали слаще?! — Что мне же оставалось, Юи?! — трет ушибленное место блондин, жалобно косясь на гневного товарища. — Всяко лучше, чем от голода умирать из вредности. Ты кричишь-кричишь, но ешь точно также, как и все наши… — Если бы я знал, откуда у тебя пайки, то никогда бы не притронулся к ним! — надрываясь, возражает Юичиро, с силой пиная камень и едва не падая. Настолько огорчён он, что готов стены ломать — да от всего этого мало пользы. — Из-за таких, как ты, мы никогда не свергнем этих монстров! Сегодня этот ублюдок пьёт твою кровь, а завтра что? Попросит за конфетку привести кого-то из наших? Или, может, заставит тебя на задних лапках перед ним всякие фокусы показывать за миску риса? «Тяф-тяф, господин!» — карикатурно дрыгая кистями рук, прыгает молодой подросток, намекая на унижение Микаэлы и призывая к покаянию. — Перестань преувеличивать! Это моя забота, а не ваша — разберусь сам! — вспыхивает Микаэла, сразу осознав свои слова. Он быстро прижимает ладонь к рту, сожалея, что сейчас отделяет себя от родной семьи и братства. Их детская клятва делить всё радостное и горестное трещит по швам… — Какой же ты дурак, так бы и снёс тебе жбан…! — с досадой разводит руками зеленоглазый, но тут же промахивается. — Ты даже не подумал о том, что однажды можешь просто не вернуться от него! Ты хоть понимаешь, какую боль ты причинишь нам всем, если что-то случится с тобой? Если хочешь помочь — действуй разумно! Укради хоть карту или прихвати оружие… Досадливо махнув рукой, Юичиро прячет руки в карманы штанов, горбится и быстро шагает прочь. Микаэла знал эти жесты, знал, что его названный брат по приюту всегда уходит в себя и замыкается, когда эмоции сильно переполняют его. Этот совсем молодой, с голубыми глазами, наивный мальчик может лишь молча провожать друга взглядом. Тогда он всё ещё верил в человечность, искренне надеялся на спасение. И, что удивительно и трогательно, таил в душе мечту, что однажды люди и вампиры сумеют найти общий язык и жить в мире. Что смертные и бессмертные придут к взаимопониманию. Но об этом он не решался рассказать даже Юичиро, который, казалось, действительно умел слушать. Помнишь? «Как же ловко всё это придумано, не правда ли? Легко рассуждать о гордыне, принципах и морали, когда жертву приносишь не ты сам», — звучит за спиной Микаэлы властный и одновременно мягкий голос Первого. Подросток устремляет взгляд на смешавшиеся под ногами воду и кровь, осознавая, как озеро его скорби постепенно испаряется, поднимаясь в воздух тонким багряным паром. От сияния дыма он слепнет, не замечая того, кто говорил с ним, кто втягивал в запутанные лабиринты воспоминаний. Каждое событие из прошлого теперь отображается под новым, суровым углом, каждое слово, когда-то услышанное, приобретает оттенок мрачной справедливости, отличной от человеческой — это другой закон: жестокий, подлый и бесчеловечный. «Но в итоге ты поступил правильно: ты украл эту карту, захватил оружие. Думаешь, одурачил этого барина», — говорит Шикама, слегка касаясь тонкими пальцами плеча слушателя. — «Ты не виноват, что это была западня. Юичиро получил иллюзию борьбы, он спасся ценой ваших жизней — разве не победа? Лучше, чем никто». В глазах светловолосого мелькнула дрожь, горло сдавило болезненно. Он опускает голову, глубоко принимая слова таинственной сущности. В какой-то миг ему показалось, что говорит не демон, а его собственный, порядком вымученный от лишений рассудок. — Он не хотел, чтобы всё так сложилось… — тихо пробормотал ослабевший вампир, бессильно прижимая руку к груди, сжимая ткань плаща. Казалось, он пытается спрятаться в своей скорлупе, чтобы не признать чужой правоты вслух. — Конечно, он не хотел, — согласно кивает Шикама, обходя босыми ногами запутавшегося в пучинах сознания парня. Первый Прародитель напоминает гипнотизёра, губительно вводящего в транс мягким и монотонным голосом. — У зла столько же причин, сколько людей на свете. И что с твоими глазами? Неужели слеза? — Нет… — качает головой Микаэла, отворачивая лицо в сторону, но в глубине души понимает — не скрыться от вездесущей правды. Это было не очищение, не исповедь, но какое-то уродливое, болезненное принятие фактов. Все они были детьми тогда, каждый заблуждался по-своему. Мика слишком долго тащил на себе бремя вины, срастаясь с ролью мученика, а теперь ему впервые объяснили, что в их истории нет однозначных правых и виноватых. Нет правильного пути, пока не сделаешь первый шаг. И путь начинается с той начальной ступени, пропитанной кровью, мазутом и бензином. 2014. Королева лепила своё дитя по особому рецепту, которому не было иного названия, кроме как «материнская кастрация». Её метафорическая хирургия души напоминала мозаику из осколков и алых чернил на белоснежном полотне залы Цепеш; та глядит на отвергнутый дар, как застывают разводы, как новые капли слетают с её пальцев, скатываясь по запястью. Её рана затянется, но упёртый зверёк с клыками никак не подчиняется своей новой природе. Человеческие рефлексы, нелепая гуманность на грани фола, протест против системы, крик на ту, что годилась ему в далёкие прабабки. Всё это требовало деликатной коррекции. Микаэлу надо было не сломить, но перекроить. Ох, в её-то времена никто не заморачивался… какая там тактичность? Какие еще «пожалуйста?» Ешь, что дают — вот, как это работало! — Эх ты, Микаэла… — голос королевы был мягким и проникновенным, когда она тихо опустилась перед ним, согнувшимся в три погибели на полу. Сложила руки, скрытые под широкими рукавами её платья, на своих худых коленях. Даже сидя на корточках была точёной и статной. — Ты думаешь, я не понимаю твоих чувств? Я предложила тебе альтернативу, а ты упрямишься. Не хочешь быть вампиром… А разве кто-то из нас хотел? Разве было лучше тебе умереть, находясь всего в шаге от выхода из Сангвинэма? Не лучше ли быть живым монстром, чем мертвым героем? — Уйди, оставь меня в покое! Лучше бы я умер, — выпаливает новорожденный вурдалак, клацая отросшими клыками перед ней. На неё же ничего не действует, ничем не проймешь её спокойствия. Диалог развивался как древний ритуал посвящения — с надломом, болью и неизбежностью перерождения. Все эти пылкие изречения ей приходилось наблюдать, примерно, всегда. Каждым таким моментом королева оказывалась свидетелем повторяющейся драмы: появление новичка в их хищной иерархии неизменно сопровождалось мучениями, обвинениями и переживаниями. Итог всегда был одинаков — срывы, убийства, слёзы, и всё начиналось заново, пока не наступала привычка. — Ну-ну, мальчик, — она не грозила, не ругалась и не пугала. Её метод был иной — мягкое воспитание, словно дрессировка, не похожая ни на что привычное. — Не стоит бросать такие слова на ветер… Да, вечная жизнь — скучное бремя. Но разве ты не хочешь встретить своего беглого «брата» ещё раз? Она часто обращалась к нему с нотками приторной заботы и лёгкого разочарования: «Мика, как бы отреагировала твоя мать? Разве она была бы счастлива, если бы ты умер? Почему ты так меня расстраиваешь? Почему такой упрямый? Ведь я спасла тебя, приняла, укрыла собой… Как тебе не стыдно меня бесконечно огорчать? Я — твоя новая мать, я тебе всё. Не заставляй же меня жалеть о твоем обращении, хорошо?» Эти слова каждый раз останавливали его перед проступками, лишали сил воли к сопротивлению, заставляли его стыдливо молчать и глубоко задумываться. Хотя воспоминания о настоящей матери были едва уловимы, но хотелось верить, что она его любила. В конце концов молодой вампир не выдержал и вцепился в руку Прародительницы, тем самым навсегда закрепив за собой невидимую цепь её абсолютной власти. Пропитавшись её кровью, он оказался под её полным контролем. Королева не осудила и не насмехалась над ним, а лишь с довольным и триумфальным оскалом погладила его по макушке. Она заявила: «Ты теперь мой». Помнишь? «Материнская любовь — она настолько мощна, что ничего взамен не требует. Родители редко обижаются на своих детей. Но у твоей покровительницы всё иначе», — тихо произносит златоглазая сущность, чьи браслеты и амулеты мерно звенят в такт словам. — «Я спросил её, почему же она пожертвовала тобой? Ведь у бессмертных тоже рано или поздно начинает откликаться сердце к своему созданию, оно находит в безликой массе что-то своё, чувствует это. Ответ был очень кратким и ёмким». Она сказала: «потому что я люблю своего брата». Сильнее, чем своего обращённого. Возможно, в самый последний момент она передумала, но было уже слишком поздно. Тем не менее… Ностальгия приукрашивает прошлое, а раскаяние и горечь по ушедшим склонны осветлять их образ. Нет более жестокого наказания для ребёнка, чем мучительное осознание того, что его родитель незаметно сломал его самого. Ферид Батори пытался предупредить, просто не вышло — не сложилось. Так пропал и Мика. Проснувшись — вынырнув из омута памяти, белокурый юноша обнаружил себя на холодном металлическом столе среди капсульных резервуаров, разбросанной бумаги. Слышал гудки телефонной трубки, свисающей на проводе вниз. Где-то неподалёку покоился изуродованный труп, напоминающий раздробленные останки лосей, сбитых на трассе. Другие тела висели в пустых емкостях, отсосавших досуха раствор, препятствующий разложению. С легким отвращением, но без страха, обладатель янтарных глаз приподнимается и медленно опускает ноги на пол. Тело ломит, словно после анестезии, но в нём много энергии и жизненной силы. Разминая шею до хруста, вурдалак слышит, как зашумели где-то вдали запущенные генераторы и дверь кабинета «209» категорично захлопнулась от токового импульса. Следуя своей интуиции, самый древний из бессмертных поднимает висящую трубку, в которой пару секунд назад погасли гудки. Стационарный телефон на стене, обеспечивающий быструю связь между отделами. Передача доклада от головы к хвосту. В немигающих жёлтых глазах нет ни толики человеческого недоумения или страха — только холодная, уверенная ирония, отточенная двумя тысячелетиями. Пусть даже не в физическом виде. — Я знаю, что это ты, Риг, — голос тонет в шелковом, едва слышном шорохе: шипение, извивающееся вокруг слов, проникает в ухо, пока ладони мягко сжимают изогнутую, будто живая, линию телефонной трубки. С той стороны провода слышится лёгкое цоканье. И над пропастью молчания рождается лаконичный ответ. — Догадался, — звучит глухо и настойчиво с налётом предвкушения. Если на том конце провода в самом деле Риг, значит, он тоже где-то в стенах своего бункера — решил удостовериться, что Шикама пойман и упрятан в нужном кабинете. Их первый разговор спустя восемьсот лет — диалог убийцы с пострадавшим. Того, кто проклял своей кровью, с тем, кто терзается от последствий до сих пор. — И что же дальше, «сын мой»? Я в твоём логове — ты не изволишь зайти? Негоже нам, как не родным, ограничиваться перезвоном спустя столько лет, — насмешливо бросает существо, облачённое в тело Микаэлы, не разжимая пальцев на обожжённой временем трубке. — А с чего вдруг такая инициативность? В прошлый раз ты не горел желанием вести беседу — вот и сейчас не к спеху. Захотел пообщаться, когда оказался в полной заднице? — отвечает владеющий бункером, с улыбкой и тенью упрёка в голосе, словно говоря: «фигурируешь там, где больно за собственную шкуру». — Твои времена ныне тоже далеки от солнечных, — искусственно утомлённо выдыхает праотец, сжимая трубку настолько яростно, что её пластик хрустит, дробясь сухими щепками. Соединение прервано. Конец связи. Поймай меня, если сможешь. Загляни, если осмелишься.

***

…Когда-то Третья произнесла Джиллесу мудрую мысль. Она сказала, что Константинополь пал не из-за меча, а за счёт собственной гордыни. Не может выжить тот, кто изнутри себя разрушил. Совет Основателей, увы, движется по тому же пути, ведущему к очевидной трагедии. Консерватизм, отказ принимать прогресс, иллюзия абсолютной неприступности и тщеславие в своей глубокой убогости — всё это приведёт к полному разрушению. Судьба тех, кто упорно пытается сохранить древние устои в мире, меняющемся век за веком, неизбежна. Заключенная в десятки рук аристократка смотрит исподлобья на своего брата по крови, и будто говорит ему своим красноречивым взором: «не совершай той же ошибки». Он же видел лично, он должен помнить тот процесс распада. Крики и огонь трепыхающейся под осадой империи, бывшей ему когда-то домом. Когда начало ночи положило конец былому миру, когда звезды угасли в синем небе. Когда полумесяц стал клеймом поражения плачущих царей, бегущих в последний бой. Она же запомнила, она узрела. Ведь вдали от того сражения на самых высоких скалах Второй просто стоял и наблюдал беззвучно, и кто-то был не прочь притормозить неизбежный конец, кто-то был готов вместо Главы остановить ту бойню, но старший вурдалак твёрдо ознаменовал своё «нет». Хотя ему смотреть на происходящий раскол было больнее всех прочих, ведь каково… Каково, а? Своими глазами любоваться, как рушатся многовековые стены, как слышатся последние молитвы взывающих к небесам жителей на разных голосах, навсегда исчезающих в страницах будущей летописи о падении Константинополя. Только он знал, что нельзя, чёрт дери, нельзя вмешиваться в человеческое течение, нельзя им мешать, даже если никого не устраивает происходящее. Это их ошибки — их уроки. Вампиры лишь созерцают, но не вершат судеб. «1453» — число падения. Майское солнце уже не будет тем, что прежде. Кто знал, что новая весна их всех истребит? Что нечто великое когда-то будет поставлено на колени давним врагом, давно уж положившим глаз на недосягаемость сей крепости. Теперь бог Восточного Рима носит другое имя, а на его ладонях шрамов больше нет. Чужая вера, чужое название, другой народ и боги другие. После того года Урд никогда более не навещал родных пенатов — не хотел разочаровываться, узреть как нечто знакомое стало инородным как осколки в открытой ране. Именно тогда, Крул Цепеш помнит, произошла великая эмиграция бессмертных на северо-запад. Но главный корень бед крылся в том, что история Византии без того дышала на ладан: её окончательное разрушение было вопросом времени. Потому что они растеряли свою поддержку, они растратили влияние, они просели изнутри, оставаясь при этом чрезмерно самоуверенными. Красивый и величественный атлант мерно крошится, но никто не реконструировал, просто со стороны восхищаясь мощью сооружения, не ведая, что оно совсем скоро рухнет от ветхости. Непозволительная роскошь правителей конца Средневековья. Высокомерие было всему виной. — Это правда. Строго и остро отрезвляет всех жаждущих распятия вампиров Урд Джиллес, пряча меч в ножны. И сим маневром заверяя, что Крул ни в чем не виновна, что никакого суда не будет, следовательно — казни тоже. «Что?» — выдыхает кто-то из толпы. Некоторые переглядываются, хмурятся, вопросительно тупят взоры, а хватка их несмело слабела, неуверенно выпуская Третью. — Она не солгала — освободите. Властитель наконец сдается — на мгновение выдыхая, как будто с плеч внезапно падает тяжкий груз: этот прецедент внушает ему странное, горьковатое облегчение. Возможно, так будет лучше? Можно перестать лгать, разрешить всем обрести свободу и самим распоряжаться своими позициями в этой затянувшейся войне, которая уже практически не имеет значения. Это анархия, да. Это бардак, которого владыка терпеть не мог, но совесть пересилила принципы. Кай Лука был ошарашен в бóльшей мере, моргая в оцепенении. Так выходит, что всё время он без оглядки исполнял волю того, кто в самом зарождении Совета начал править на лжи? Быть может, гибель Первого осталась бы незаметной, не вызвала бы ни слёз, ни бликов ненависти — но восемь веков, разрезанных неведением, не стираются ни временем, ни прощением. С усилием Пятый подавляет своё скользящее роптание: что было, то было. Ведь если подумать, то Второй лично Каю напрямую не врал — уходил от сложных тем. — Слава яйцам, хоть сейчас ты не стал позориться и идти в отказ! — вот чья улыбка разлилась по всему пространству, как золотой мёд на утреннем столе. Крул выдергивает свои ладони из чужой хватки, горделиво выпрямляет спину, будто бы ей вручён лавровый венок, хотя кандалы на её шее из ослабляющей материи сдерживали мощь. Однако теперь это не проблема, стоит ей пальцами щёлкнуть — моментально снимут. «Так что же теперь будет?..» — недоумённо бросает кто-то из мрачной свиты упырей, будто пепельная искра на снегу. Истина — прямо во рту: время политических смут так непохоже на пламенеющий костёр, когда штабы секты валятся под огненными взрывами, а простые бойцы теряются в прицеленном хаосе, прикрывая бункер и не решаясь, куда идти дальше… Раздаются глухие хлопки выстрелов, сорванные крики боевого восторга, клинки поют свой жадный гимн, кровавые потоки переплетаются в лужах: смертные и нечисть в единстве последнего союза. Смерть — не различает знаков и имен, язык злости и боли одинаково режет каждого. — Для начала, я предлагаю не мешать Ордену Сопротивления разрушать секту Хакуя, которая истребила весь род людской. Таково волеизлияние самого Первого! — не теряется Цепеш, бодро перехватывая борозды командования на себя и оборачиваясь к зевакам, разводя руки. Ей не впервой быть оратором: она провела массу собраний, будучи хозяйкой Сангвинэма, а теперь выпавшему шансу была поистине обрадована. Нельзя упустить такую возможность, когда Урд Джиллес практически самоустраняется. — Теперь организации Рига незачем существовать в этой арене! Война закончится сама собой только на руинах этого культа, не иначе. — Теперь объясни это своему давнему приятелю, — устало вклинивается Второй, бросая взгляд к дыханию моря. — Лест Карр спешит на совещание. Я тоже был вынужден оставить извещение, — возвращает своей собеседнице её же оправдания Урд. Лест носит тот же титул, что и она — выпросил, выслужил, отказался принять ранг ниже. Он для Крул подобен кости в горле, потому что оба слишком заносчивы и слишком категоричны. Спроси её, в кого бы она выпустила единственную пулю — в Леста или Ферида, — она без колебаний бы сказала: «в себя». Настолько они раздражали её оба. Она глянула через плечо дерзко, почти вызывающе, — и словно метнула кинжал в самого Главу: «Твой голос больше не закон, твои решения не вершина пирамиды. Раздал свободу — так не душни, дай всем вдохнуть её полной грудью». Далеко, на линии океана, рычат и вздыхают судна, слабо вырисовывающиеся в мраке; первый из них причалит — вопрос только времени. Фудзи тонет в облаках, у края катится обломанный буй. Дождь, начавшийся вторым раундом, снова падает стеной, накрывая поле брани — Второй Прародитель был благосклонен к ливням и к мрачной погоде вообще: в этой серости есть особое умиротворение для любых вспышек и рывков. Он умел одним спокойным вдохом обуздать собственные бури — как прежде, так и сейчас. Все заметно растеряны и выжаты известиями с резким разворотом курса. Глава Совета, понимая, что искомое здание вот-вот взлетит на воздух, направляется к нему. Третья догоняет, цепляется за его рукав, пытается развернуть к себе. — Куда? — торопливо отрезает Цепеш, останавливая его на полушаге. Она встряхивает его за рукав и не сбавляет напора. — Помогать ему собрался? Брось! Не пляши под дудку Рига. Пускай всё валится, пускай! Всё же ровно идет: с тебя никто оправданий не просит, чистка будет доведена до конца, Совет пережуёт неприятную правду, а Шикама даст показания. Ты-то сам чего хочешь, ради чего? Ферид, всё равно, не сможет Рига убить, так что не трясись о его шкуре… Он резко сбрасывает её ладонь со своего локтя, а взглядом даёт понять — надвигается торнадо, о котором ещё никто не слышал. И впрямь… Разве только товариществом держится этот союз? Разве одной клятвой связан Второй с названным братом? До сих пор никому в голову не пришло спросить: каковы мотивы Урда. — Реформ хотела? — без гнева, без обиды начинается рассказ Прародителя, он смотрит на Крул будто судья со склона горы. Лишь тень иронии в его тоне. Ливень словно замедляет ход — на секунду примиряется, чтобы вскоре вновь ударить взахлёб. — Тогда настало твоё время взять регентство на себя. К чему только был такой кружной путь? Наши цели без того были недалеки. — Не я раздула этот цирк! Это ты велел мне скрыться — думал, отсижусь в сторонке? — парирует она, и обвинения клокочут вместе. Истец и ответчик стоят по разные стороны одного и того же мрака. И все же в нём. — Отсижусь, зная, что вы с Ригом двинете план в дело? Нравится тебе или нет, а считаться со мной придётся: я вляпалась в это по уши ещё до твоего вмешательства! Лучшая защита — нападение; не выложив правду, ты бы потом спокойно устроил мне показательную кару за помощь секте, и всё осталось бы на своих местах. Знающие слишком много часто становятся «пропавшими без вести». Вам, значит, лавры миротворцев, закончивших войну неожиданным союзом сил, а меня куда? На кол? Но ты лжёшь, и руки у тебя — как у меня — в грязи по локоть. Так что всем нам выгодно получить то, ради чего затевалась эта пляска с бубнами на костях всей цивилизации! И мы получим. — Я же сказал тогда, что казни не будет, — с раздражением выплёвывает Урд Джиллес. Его внутренняя ось подрагивает от судорожной злости; даже самые крепкие дубы иной раз клонит. — Ты решила, что после войны тебя осудят, вот и ударила первой. Мастер стратегии. Ферид надоумил? Первый? Я говорил, что на тебе останется опала? — Словами — нет, — обрывает королева, внутренне признавая его правоту, но лишь отчасти. Тут доверие — хрупкая золотая чаша, о которой даже дышать нельзя громко. Сколько бы веков ни стояли плечом к плечу, предают именно те, кому веришь. И тонут только те, кто могут плыть. Даже трагичный «Титаник» мог бы выжить, если бы столкнулся со своим препятствием лоб в лоб, а не по касательной. — Не юли, Крул. У нас нет времени на словесные баталии, — взгляд снова утыкается в штаб, где окно вышибло изнутри. Плащи тяжелеют от воды, к подошвам липнут сорванные ветром лепестки едва распустившихся в апреле цветов. — А подходящего времени никогда не бывает, если не заметил! — раскидывает руки Третья, ловя на себе взгляды прочей верхушки, всё ещё бессмысленно пинающей у ног щепу и осколки. Они как голодные псы, не знающие, когда прозвенит колокольчик к обеду. — С Первым говорила? О чём вы условились? — последние вопросы звучат в его голосе, словно роспись под решением. Наконец-то. — Ответ держать он согласился только перед Ригом. И тобой, — мрачно язвит она, скрестив руки на груди. — Корабль подойдет — что мне им говорить, пока вы Шикаму к стене прибиваете? Если ещё прибьёте: он очнётся, можешь не сомневаться — антидот на него не подействует. Седьмой постарался. Он заявил, что вас с Ригом… — на секунду она поднимает глаза, вспоминая точную формулировку. — «Перевоспитает». Да, именно так Шикама тогда выразился. — Ясно. И что дальше? — угрозу он будто пропускает мимо ушей; его шаг уже качнулся вперёд — не назад. — Как карта ляжет, — пожимает плечами Цепеш. В ответ — лишь пыль, поднятая уходящим оппонентом. «И не смейте его снова убить до того, как мы соберёмся! Я должна знать правду, равно как и вы! Слышишь меня?!» Для Крул цель бессменно одна — разорвать цепи лжи, вырвать маску из рук лукавой правды, добраться до сердцевины того, что прячется за слоями обмана. Воздвигнуть новое на месте старого — она уже заплатила всем, что имела: своим обращённым, своей неприкосновенностью, своим статусом. Совесть она берёт в ежовые рукавицы одним суровым «надо». Кажется, они все исчерпали себя. Апокалипсис не оставил пути к отступлению: нельзя развернуться на сто восемьдесят, когда уже заплачена чудовищная дань. Они — как судьи со славой и позором вперемешку, чьи руки устали колоть молотком по столу. Сегодня будет последний рывок. Всё прочее — потом. А «потом» — это очень удобно. Трое фигурантов, каждый со своей целью. Крул и Риг — оба мечтают выторговать разговор с создателем на собственных условиях, жалко только, что каждый из них подозревает друг друга в попытке перехитрить правила этой ядовитой, зыбкой игры. Один Урд — будто невидимый посредник, аморфный, скользкий, чьи причины участвовать никому не известны. Не спросили — не ответил; не открылся — не нужно. Крул смотрит ему в спину, наблюдая как удаляется его силуэт. Она складывает тяжёлый ребус, игнорируя болтовню вокруг: «Почему? Зачем? Тебя ведь вообще ничто не связывает с этим бесполезным риском! Ты из нас втянут меньше всех в мщение Первому, и разговор с нашим «отцом» тебя вовсе не манит, будто ты делаешь ставку на что-то, нам с Ригом недоступное. Будто ты и так знаешь правду, которую не знаем мы… Ты здесь как будто бы только ради… Ради того, чтобы всё обломать. Дерьмо!!!» Руки метаются к голове, она впивается пальцами в спутанные волосы, готовая выдрать локоны вместе с отчаянием, пока в душе с нарастающий силой вспыхивает предчувствие катастрофы. Ей, прежней хозяйке Сангвинэма, хочется оторвать цепи с горла, хочет — рвёт руки, но металл не сдаётся. Она вопит, как раненое животное; голосом режет пространство, клянчит у Пятого разрубить эти звенья, а тот — мнётся, пятится. Создаётся ощущение, что в его нерешительности проскакивает некая нарочитая задержка, словно он получил из-под полы безмолвную отмашку тянуть время — чтобы сейчас, в этот миг, непременно противостоять ей. — А как же делегация с большой земли, Ваше Величество? — вкрадчиво, с лёгкой насмешкой ползёт голос Кая; он словно напоминает, что трон королевы — фикция, её свобода пока что весьма условна. — К чёрту их!!! — кричит с надрывом та, бросаясь наутёк. В сторону бункера, где спрятан тобой Микаэла. — Ни на кого положиться нельзя! Знала же, что не всё так просто! И опять-опять, твою мать! От спешки она неловко спотыкалась, один раз шмякнулась, вызвав у смотрящих подавленный смешок, но впервые ей никакого дела не было до своей гордости. По лицу бьёт дождевая вода, одежда прилипает к коже, она поднимается и бежит дальше. Это в обычный раз она бы Кузькину мать устроила тем, кто смел бы обсмеять, но теперь это не имело для неё значения. И этот поступок сам собой объявил, что никому не под силу перехватить власть. Остальные бессмертные спешно соглашались — Глава был и останется властителем. С подавляющим мощь сплавом она сильной угрозы не представляет — пусть бежит. Права встречи прибывших условно отписали Пятому, всё же он — вечная тень Джиллеса, и если кто и может занять место командира на время — то только он. Ведь только он потом его с энтузиазмом вернёт обратно к законному носителю. В эту отсечённую минуту до Крул доходит с пылкой ясностью: стимул Урда Джиллеса был не в подпольной поддержке диалога между Ригом и Первым, а напротив — сорвать их встречу, разрушить мост до зарождения. «Как я раньше не поняла? Ты мог от всего отвернуться, откреститься, забыть о ваших соглашениях с Ригом, сохранив свою власть, порядок в Совете, не переступать свой принцип, но не стал. Не «потому что», а «вопреки». Ты оказался в самом центре этого заговора затем, чтобы в последний миг его расстроить! Вот, кого нужно было допросить в обход Первого!»

***

…Услышав хлопок, ты вздрагиваешь. По коридору кто-то идёт, шагов было слишком много для кого-то одного. — Оклемался? — голос за порогом сухой, словно старые книги в пустых архивах. Урд не скрывает своей усталости и раздражения — обращён явно к тому, кого только что выдирали из объятий забытья под действом какой-то химии. Ты решаешь остаться в той же палате, только прикладывая ухо к закрытой двери в коридор и вслушиваясь. — Вот же свинья! Никто так нервы мне не делал, как он, — отвечает кто-то в половинчатом гневе, до сих пор в себя не придя после шоковой терапии, и ты узнаёшь голос. Это был Риг. — Тебя где черти носили? Ты хоть понимаешь, что он мог меня убить, если бы захотел этого по-настоящему? Признаюсь — стыдно это говорить… но спасло лишь то, что я не входил в его планы как труп. — И навряд ли разговор этот тебя чему-то научил, — с мрачной иронией подмечает Прародитель, столкнувшись с теми же ухмылками, которые ты наблюдала каждый день в заточении. — А должен был? Жаль только, что сюрпризов подобной силы теперь мне не видать. А всё это… даже меня встряхнуло: сам знаешь, для вампира это редкая роскошь — настоящий привкус гибели, — мимолётная улыбка, горечь в ней топорщится, как иглы дикобраза. Его мысли разливаются свободно, — скрывать больше не для кого, все тайны истлели. — Впервые вижу, что в мире возможен игрок проворнее и бесстрашнее меня… Ничего от моей организации не осталось, кроме этого подвала. Ни подчинённых, ни лабораторий, ни штабов. Моими же методами меня перегнать! Моими же изобретениями меня покалечить! Между строчками проступает горечь — усталость, похожая на груз, наваленный сотней зимних вьюг, и какая-то истерзанная опустошённость. На эти слова собрат откликается лишь коротким смешком. Только в этом коротком звуке прячется острый вопрос, наконец, сорвавшийся с языка. — Но ты же всё понимал. Почему тогда не убил? Знал же, что он будет тебя преследовать и… — Да потому что!.. Разрыв, заминка. Наверное, отступник Совета по-настоящему теряется и не знает как объяснить свой тогдашний промах. Понимал, что совершает ошибку, но совершил же. Иногда мы все делаем что-то неправильное или плохое, прекрасно зная, что так нельзя. Но делаем. Непрерывная последовательность трёх точек, трёх тире, и всё заново. Сигнал «SOS» на азбуке Морзе. Да это и не просто «SOS», а настоящий «SOS, сука!» Напряжённая тишина лишь мимолётно повисла в воздухе, но ты готова поклясться — услышала не только хрупкий нюанс вздоха, но и скрытый в нём тяжёлый надлом, подобно облаку, из которого никак не хлынет дождь. Голос Стаффорда теперь рассыпается мелкими осколками, ты прежде такого не слышала. Не могут же подонки кусать себе локти, правда же? Риг говорит: «Потому что у меня рука не легла. Я не смог».