Клятва

— Ты же знаешь, как кровь сородичей влияет на вас? — начал он с тем изучающим интересом, с каким энтомограф рассматривает редкую бабочку, пойманную скорее случайно, нежели намеренно. Между указательным, средним и большим пальцами размазывает каплю твоей крови, слетевшую после последнего удара разрядом тока. И тут же, слегка усмехнувшись над своей формулировкой, добавил, словно вставляя нож в сердцевину какого-то глубокого намёка. — Ой, оговорка — на нас. — Это ты к чему сейчас? — с налетом упрека кидаешь ему, едва сдерживаясь и приходя в себя. Ослабленная, подавленная и зажатая в тисках, а зубоскалишь так, будто всё еще находишься в Сангвинэме и говоришь с теми же донорами, что и ты сама. Не может не подкупать такой буйный лай, а что поделать? На гавкающую псину в ответ не лают. — Ну-у, я же вижу, хотела что-то острее мне выпалить, — меняет угол на ничтожных пару градусов твой мучитель, клоня голову чуть набок. Его белый халат поверх костюма с галстуком бил своим сиянием тебе будто прямо в мозг. Который от электрошоковой терапии без того казался расплавленным, хотя регенерация силилась его заново собрать. — Есть французское выражение «умный на лестнице». Когда обидчику ничего ответить не смог, а блистать остроумием начинаешь только в уме, когда уже уходишь с мероприятия вниз по лестнице. Знакомо, да? — Выебнулся? — ничего получше не пришло в голову, кроме сего очередного наскока. В твоём положении, вроде как, провоцировать было смертельно опасно, а вроде как — тот и сам рад сцепиться в словесном бою. — М-м, примитивный выпад. Хотя, чего еще ждать от затворницы из Сангвинэма? Крул, небось, не в досуг воспитанием подрастающего поколения заниматься… И тебе никто, разумеется, про негласный запрет о крови сородичей не сказал? — по твоему молчанию всё и так было понятно. Мужчина снисходительно поясняет, щелчком пальцев подозвав к себе ассистентов, принимающихся убирать оборудование твоей пытки. — Вампирская кровь для «своих» подобна приворотному зелью. Вето не появляется из ничего — проблема не в том, что собратьев не комильфо доить, что запретный плод сладок; а в том, что возникает слишком сильная привязка. Как пуповина, которую уже не получится отрезать. И чем дольше этот кровавый союз длится, тем меньший процент разрыва. Представляешь, какая это обуза в бессмертии? То-то и оно. Его длань нависает над твоей головой. Он нарочно дразнит, и ты, поддавшись этому невыносимому напряжению, щелкаешь зубами, когда его пальцы приближаются слишком близко. Не потому что проверяешь сказанное, а из вредности. Цапнуть бы и оторвать ему пару пальцев… Он ловко, как от жалящего огня, тут же отдергивает руку. «Ага, конечно. Понимаю, что пить для нашего вида кровь из пробирки — кощунство! Но каждому веку свой компромисс. И не пытайся меня укусить! Я свою кровь никому не раздаю с некоторых пор. Одного раза уже хватило». Хозяин сектантов, завершая свой монолог, медленно окинул тебя взглядом, слизывая кровь со своего пальца. Не боится попасть под влияние, ибо меру знал. Знал, что хорошего — понемногу. Он выскользнул из кабинета, оставляя тебя наедине с операцией внутреннего восстановления. И сам он словно оставил тебе этой речью какой-то урок. Быть может, он пригодится тебе. Сбережет от ошибки. 2010. …Сильный ливень омывал город и погружал его в какой-то тяжкий и глубокий сон. Казалось, будто нет возможности проснуться. Слова Рига — это вода, текущая по проводам. И ею будто не напьёшься. Белокурый ребёнок под руку с меценатом приюта, время от времени выходящим на прогулку с особенно полюбившимся ему мальчишкой. Добрый и заботливый дядя Сайто хвалил мальчика за его стойкость после операции, за быстрый прогресс в восстановлении и за то, что тот никогда не вешает нос. За то, что тот тепло встречает новых сирот, протягивает им руку и неизменно рассказывает о мире во всём мире. Они шли под проливным дождём, среди грозы, а мужчина обещал сводить Микаэлу в кино — на милую историю о герое, который победил смерть, горе предательств и жестокость злодеев, сохранив при этом человечность. Микаэла любил рассказы со счастливым концом. В аллегорической картине черный и разноцветный зонты пересекались среди прохожих. Никто и не знал, что одному из них за восемьсот лет, другой же станет вместилищем для тысячелетнего монстра. Но с Микой создатель секты иногда забывал о своём истинном начале, полностью погружаясь в роль самого обычного обитателя мегаполиса. Порой он даже ощущал себя семейным человеком — с рождественским шоппингом, походами по торговым центрам и прочими развлечениями. Порой он почти сам верил в это. Изредка его это даже пугало. Один лишь раз Стаффорд в шутку бросил своему ассистенту: «иногда мне кажется, будто у меня раздвоение личности». Коичи Хаюми за это большего всего и презирал Рига. И называл его глубоко аморальной и лживой личностью, пользующейся доверием ничего не осознающих подопытных кроликов. — Слышал историю про вечного странника? — неожиданно начал бессмертный, когда они направлялись к его автомобилю. Тоже чёрному, потому что скучные цвета не привлекают внимания. — Вечного? — заинтересованно поднял глаза Микаэла с искренней детской надеждой на хорошую историю. — То есть он никогда не умрёт? — Именно, Мика, — мягко подтвердил брюнет, не отрывая взгляда от мокрого асфальта под собой и глядя при том куда-то сквозь всё и вся. — Но это грустная сказка, хоть и поучительная. — Почему грустная? — право слово, именно за эту бесхитростность вампир был так благосклонен к детям. Дитя уже предвкушает ладный рассказ о счастливчике, вознагражденным богами отсутствием смерти в любом её виде. — Странник встретил святого, но не поверил в его заветы, потому прогнал от своей хижины. За это небо наказало его, — рассказывал Риг, ощущая, будто пересказывает забытое прошлое тому, кто очнулся без памяти после комы. Голубые глаза мальчика, будто васильки, смотрели на него с молчаливым участием. Было в них что-то особенное, какая-то лежащая на поверхности простота, скрывающая омут с трупами. — С тех пор он стал вечным изгнанником — без семьи, друзей, дома и корней. И он обречён быть одиноким вечно, один на один со своей карой. — Одиноким? Не смог найти друзей и построить себе дом? — непонимающе хлопает ресницами, затем прикрывает веки от очередного порыва промозглой погоды. — Отчего же? Он построил себе замок у моря — просторный, уютный; и даже обзавёлся семьей, — печально заметил рассказчик. Темноглазому немного жаль оттого, что с каждым новым годом подрастающее поколение теряет свою невинность. Он это видел сотни раз, и ещё много раз узрит. И каждый раз ловит в этом что-то недалеко ушедшее от собственного бытия. — Только он жить с ними не стал. Ушёл. — Они его обидели? — Напротив — они очень любили его. — И он потом не вернулся к ним? — такой непонятный ответ совсем не устроил пытливый и верящий в справедливость детский ум. Микаэла Шиндо с надеждой жаждет услышать другую развязку: счастливую, где добро одержит верх над злом. Где, после ссоры, люди вновь найдут примирение, и счастливы будут как друзья, так и враги. Где любовь будет только ответная. — Конечно… — медленно отрываясь от своих размышлений, он стремится преподнести тот финал, который отчасти хотел бы видеть и сам. — Конечно, он вернулся. И семья приняла его, но чары бессмертия были необратимы. — Может, это и неплохо? Значит, теперь они вместе навсегда. — Да, Мика, — бессмертному не хотелось философствовать и лишать своего собеседника иллюзий, будто жизнь без смерти идеальна и прекрасна. Пускай он ещё немного понежится в приятном мареве собственного непонимания. Не потому что глуп, просто пока не созрел до критического мышления. — Вместе и навсегда… Прямо как твои братья и сестры в приюте, слышал, у вас там прибавление? — А, да! — не теряется голубоглазый, подхватывая новую тему их беседы. — Его зовут Юи — он упрямый, конечно, но добрый. Сначала задираться стал, говорил, что ему ни семьи ни друзей не надо. А случилось у нас, что Аканэ старшие из ребят задели, так Юи в драку кинулся, даже не посмотрел, что они его повыше и сильнее! Представляете? — Да, он очень храбрый малый, — механически комментирует мужчина, едва ли припоминая, кто такая Аканэ. Зато хорошо вспоминая лицо этого Юичиро. Того, у кого сгорела в центре Токио квартира. Следствие немногим позже определило — был стопроцентный поджёг. Не желая идти в приют, заблокировал двери машины, сложил руки на груди и насупился как мышь на крупу. Риг долго у окон своего автомобиля плясал, делая вид, будто мёрзнет под падающим снегом. Уговаривал открыть, рассказывал, что в сиротском доме Хакуя ему понравится, и что там потерявший родителей обретёт кучу братьев с сёстрами. Но Юичиро не реагировал, пришлось взломать замки. Зеленоглазый отпирался, брыкался и обзывал Стаффорда всеми гадкими словами, какие мог подобрать по отношению к взрослому. — Отпусти меня, придурок! Я не пойду с тобой никуда! Люди, он меня похитил! — Что ты так орëшь? Твой новый дом распахнул тебе свои объятия, а ты ведешь себя как невежда. «Крепкий орешек, значит? Была бы достойная кандидатура для носителя сердца Шикамы. Но с характером таким только глаз да глаз за ним. А мне такая морока ни к чему». Гениальный исследователь знал, что каждый из его подопытных детей в той или иной мере носитель генов Первого. Любой может в своё время стать запасным аэродромом на случай смерти Микаэлы. — А то! Мы ему потом рисунок подарили и конфеты свои все отдали, только он ничего не принял, сказал, что ему ничего от нас не нужно. Но я-то, дядя Сайто, потом знаете что? — мальчишка, приподнимаясь на носочки, словно собирается сообщить какую-то тайну, произносит это чуть тише, чтобы никто другой не услышал. — М? — повёл бровью, они остановились. Вурдалак опускает глаза к своему собеседнику, готовясь внимать неожиданному повороту сего сюжета. — Под подушкой у него наш рисунок нашёл! — торжествующе заканчивает Микаэла, отпуская холодную ладонь упыря и перехватывая свой зонт. Перекладывает на другое плечо, крутит его вокруг оси, отчего капли дождя летели в разные стороны, случайно попадая прямо на пиджак Стаффорду, но тот и виду не подал. — Верно Вы когда-то сказали, что если давать нечего, то отдавайте свою любовь — она когда-нибудь всякого злюку смягчит. Никто бы никогда не поверил, будто Риг мог дать подобный совет. Сквозь дымовую завесу сказанных Микой слов в прошлом будто призрак белоснежного вурдалака со светящимися алыми очами восстаёт из мёртвых и смеётся безумно смотрящему в зеркало, обнимает бесплотными руками со спины. Иногда отражение показывает больше отражаемого объекта. И пошевелиться глядящий не может, все последствия прожитой жизни, которую он лишь наполовину ненавидел, наваливаются на него. Клыкастый мертвец шепчет своему создателю в ухо, что он лжец, что топор по его шее тоскует. Он говорит, что тот, кто больше всех отмахивается от всяких чувств, на деле в них больше всего и нуждается. Отрицание проблемы — первый шаг к её принятию. Но мужчина дальше одной ступени не продвигается. Изгой Совета разъярен и оскорблён, и летит его кулак прямо в тень, смотрящую на него. А только после видит, что никого вокруг нет. Только разбитое зеркало среди обломков его погребенной империи, пропахшей кровью и спиртом. Храм Рига — ныне битый камень, ничто с запахом бетона.

***

— Что ты сказал? — даже сквозь бетонную преграду голос Рига, словно гул исполинской машины, опасно вибрировал в воздухе. Стало ясно без слов: коридор превратится в поле битвы. Двое вампиров, словно загнанные в клетку звери, цеплялись за остатки самообладания, хотя в воздухе уже чувствовался запах крови и надвигающейся катастрофы, подобной обвалу горной вершины. — Я говорю, иногда правда того не стоит, — с ледяным спокойствием повторил Урд, наблюдая, как лицо Рига искажается от ярости. От былой полуулыбки не осталось и следа, лишь оскал, обнаживший удлинившиеся клыки, словно в предчувствии схватки. — И сейчас, возможно, последний шанс… — Ты слышишь себя? — прошипел Риг, его злоба эхом разнеслась по огромному, мрачному проходу бункера. — Я говорил тебе, что раз ты против, то уходи! Я неволить не стану. Тебя не стану. Но и ты мне не мешай — я за эту цель отдал всё! Шикама сейчас в моей мышеловке. Осталось только войти. Так что — прошу! — взмахнув руками, Стаффорд указал в глубину бункера, где таится дверь кабинета «209». — Он может наплести тебе что угодно, Риг. Настроить нас друг против друга — разделяй и властвуй, — Урд продолжал гнуть свою линию, несмотря ни на что. Даже на непонимание и гнев товарища. Всякое подобие апатии исчезло. Больше нельзя тянуть с неизбежным. Второй Прародитель все это время надеялся, что его союзник одумается. Верил в чудо, в то, что здравый смысл возобладает. Но, похоже, напрасно… — Честно говоря, мне на это совершенно наплевать, — слова Рига прозвучали с отвратительным пренебрежением. В воздухе вибрировали ноты надвигающегося конфликта, как семь октав диссонанса. Тяжелый замок недосказанности, копившейся веками, треснул и рассыпался в прах. Они оба это почувствовали, но никто не отступил, продолжая играть со спичками. — Ясно, — коротко бросил вампир, отворачиваясь. Притворство закончилось. Его роль статиста в этом спектакле подошла к концу. Не успев осознать происходящее, ты услышала резкий рывок, затем грохот и хлопок — словно металл столкнулся с металлом. Все заскрипело, что-то обвалилось. Сначала тишина была такой тяжёлой, было лишь тиканье часов на стене слышно, потом они застыли, а потом и это. Неужели они… сражаются? Напали друг на друга? Вопрос только в том, кто на кого первым кинулся. А вдруг кто-то из них сегодня не выберется из этого проклятого бункера? Тебе станет легче, если ты узнаешь причину? Ударом хлынула отчаянная фраза ренегата, а затем свистящий звук, будто воздух пронзил клинок. — Нет, я не позволю тебе освободить его!!! — хлынуло волной, вырывающейся из жерла вулкана. — Ты что, войны со мной хочешь? Ни век назад, ни пару дней, а обязательно сейчас. Досада и горечь сплелись в объятиях с первобытной яростью. Риг чувствовал, как под кожей скапливается липкая, неотвязная тревога: страх одиночества был острым, как лезвие, он пронзал каждую мысль — боязнь остаться без единственного человека, которому мог довериться, жгла, словно уксус на ране. Но вот парадокс: Урд неожиданно стал обвинителем. Почему же он мешает? Почему он теперь сопротивляется? Мир, говорят, бывает порой лишь на расстоянии. И бывает таким худым, что открытая вражда была бы лучше. — Отпусти меня, Риг. Зачем повторять ту же ошибку? Шикама не скажет тебе ничего — он просто рассмеется тебе в лицо. Как в прошлый раз! — бесстрастность Урда сменилась болезненным хрипом. Больше не было сил и желания сохранять внешнее спокойствие. Решался вопрос жизни и смерти, вопрос важнее гордыни. — И что тогда? Всё по кругу? Новый апокалипсис без выживших? — Разве смысл жизни не в том, чтобы ошибаться? Или ты так долго прожил, что совсем забыл об этом? — очередной звон стали, противники вновь сошлись в клинче и резко отпрянули друг от друга. Словно два хищных сокола, дерущихся за территорию. — Мы были на одной стороне ещё будучи отпрысками… Мы дали обещания друг друга защищать, ты помнишь? Мы же братья, Урд? Что с тобой стряслось в последний момент? — Риг замер, прищурился, словно что-то понял. Только понимание не принесло облегчения, а лишь добавило боли. Говорят, если хочешь увидеть истинное лицо друга — обернись врагом ему. Брюнет вскинул брови. С оттенками лукавства, упрёка, насмешки, надменности. «Я и держусь нашей клятвы», — мысленно поясняет Джиллес своему собрату, оставшись при том безголосым. — «Защищаю тебя». — О, кажется, я понял. Ты мстишь. Но не в лицо, а так? По-тихому, притворяясь мне союзником? И поэтому ты так близко Ферида ко мне подпустил, поэтому позволил ему пакостить мне. Готов был рискнуть моей жизнью, чтобы некая правда не всплыла. Неужели она тебя лично в чём-то компрометирует? — В отличие от тебя, я никогда не откусывал больше, чем мог проглотить, — парировал Урд, уклоняясь от удара друга, хотя можно ли их теперь назвать таковыми… Этот альянс изжил себя еще восемь веков назад. Новый мах мечом, промах, ударивший мимо оборачивается. — Уходя, ты не только меня бросил, но и скинул все проблемы и тяготы Совета на меня! Взвалил всю работу по сохранению тайны на мои плечи, а сам даже следы заметать не трудился. «Ты думаешь, я никогда не находил твоих заброшенных хижин с наспех зарытыми могилами, с сожженными и мумифицированными останками? Я подчищал твои хвосты за тебя — я сам в первые века скрывал твои «подвиги» от Совета». — И ты знал, — продолжает обвинять Урд, — Знал, что я никогда не желал ни бессмертия, ни власти, ни возврата нашего «отца». Только покоя, и его отобрал у меня не Первый, а ты! Моё право на могилу. Яблоко от яблоньки… Эти слова ранили Стаффорда особенно сильно. Он ненавидел, когда его сравнивали с Первым. Он слишком ненавидел своего «отца», не желая равняться с ним в низости. Издав яростный рык, ренегат бросился в новую атаку. И вновь грохот удара потряс стены, казалось, что они вот-вот треснут изнутри. Будто эта схватка разрушит последний оплот секты Хакуя. — И? Эту плату приносят все вампиры, тебе ли не знать? Но почему-то сегодня я у всех в чём-то виноват! — выплюнул Риг, предвкушая свои болезненные уколы. Чаша молчания переполнилась, и теперь не осталось места для новых обид. Хуже уже не будет. — Да, я знаю, что ты искал способы умереть, но у тебя ничего не выходило. А когда всё же нашёлся один проверенный метод, у тебя появились обязательства перед другими. Нелепо, да? — в голосе Рига звучал не гнев, а целое море печали, смешанной с возмущением. То, что он произносил, уничтожало его изнутри годами. — Но у тебя была возможность просто распустить Совет и сгинуть себе на здоровье! Почему же не стал? «Умирая, вампиры ощущают только пустоту… Впрочем некоторые и этому рады. Я знавал одного, кто бы принял и такую смерть». И ведь ещё тогда Риг Стаффорд имел ввиду не кого-то другого, не кого-то случайно встреченного, не Коичи и не Ферида. Он говорил об Урде. — Ты сам знаешь лучше меня, что такого выбора не было, — в голосе Джиллеса слышалась несгибаемая решимость. Плачущие сердца омывались последними слезами, черствея и закаляясь, подобно мечу в руках кузнеца. Это падение из тех, что уже пройдено. Это дно следом за дном. Прыжок в студёную воду, которая не заставит мышцы застыть, не отнимет дыхания, не убьёт никого из тех, кто погружается; но прыгать после солнечного перегрева всё равно страшно. Хотя и знаешь, что нет лучше способа привыкнуть к прохладе моря, чем броситься в омут с разбегу. — О, боже... Какой же ты бываешь дотошный. Твоя гиперфиксация на долге и ответственности просто смешна! Кто осудит, если хоть раз ты выберешь себя, а не всех? — в умах обоих всплыло полузабытое слово. Юношеская вера в братство до скончания веков. Риг и Урд не были теми, кто бросает слова на ветер. — А, знаешь: и правильно я сделал, что ушёл тогда! Твоё дурацкое бремя сохранило твою дурацкую жизнь. — Замолчи, — очередной взмах, что-то отлетело в сторону. Может быть, оружие, может быть, кто-то из бойцов. — И перестань апеллировать к нашей клятве. Срок её годности давно истёк. — И ты считаешь, что убить друг друга будет лучше на радость Первому? Ты на чьей стороне вообще? — с плохо скрываемой насмешкой выплюнул Стаффорд, но в ответ — тишина. Сатирическая поэма с низкими и высокими жанрами о войне из-за ведра. Теперь-то это не кажется таким уж абсурдом, ведь конфликт был такими давним и напряжённым, что кража утвари лишь стала принципиальным поводом объявить о сражении за честь обворованных. Полегло в тот день больше людей, чем на Ледовом побоище. Бордовый калейдоскоп невысказанных претензий похож на обстрел шальных пуль, каждая из которых может смертельно ранить или оставить за собой тяжёлый шрам. Но это должно было произойти, ведь молчать вечно нельзя. Оба знали, что не лучшее время для грызни, но когда, если не сейчас? «Стой, Риг… Дальше будет больно». Повинуясь своему болезненному любопытству, ты открыла дверь и вышла в коридор. Перед тобой развернулся одновременно пародийный и ужасный спектакль. Он был смешным и пугающим. Владелец бункера стоял на потолке как на земле. У Рига не было левой руки, и он держал свою культяпку в уцелевшей ладони, а капли крови падали на пол. Темный галстук свисал вниз, закрывая часть его бледного лица. Вместе с ним колебался кулон на шее Стаффорда, выглядывающий из-под воротника рубашки — лунный камень в мутном свете отражал все оттенки окружающего пространства сквозь холодный блик. Честно говоря, наблюдающий снизу Прародитель выглядел не намного лучше. В его руке — потрепанный клинок, а на губе красовалась кровавая рана с быстро растущим синяком под раскосым глазом. Полы его плаща были изорваны, как старая дублёнка, поедаемая молью. Что бы они ни говорили друг другу и как бы ни старались избежать столкновения, оба они оказались покалечены с немалой силой. Две пары красных глаз устремились в твою сторону, замерев и переваривая присутствие постороннего наблюдателя. «Скройся!» — хором выкрикивают бессмертные, и ты стремительно пробираешься за угол коридора, направляясь к выходу на поверхность. Хоть в одном они единодушны — никто не желал твоего появления. Лишь после того, как ты ускользнула, до них доходит, что если ты откроешь дверь к внешнему миру, произойдёт новое короткое замыкание, открывающее путь и запертому в лаборатории Первому… Осталось только выяснить кто окажется быстрее. 1215. …Сочная зелень колышется на ветру, как тростник у реки. Заходящее солнце походило на красный ручей, растекающийся сквозь каменный путь. Шов за швом заплатанные раны первородного бросались в глаза его самому излюбленному из обращённых, тот глядел на них, не смея тревожить сильнее, хотя о происхождении их догадывался всё явнее. Они стояли среди полей подобно уснувшим колоссам, наблюдающим за переменами мира. Два первых «сына» где-то вдали соревнуются, заметно извлекая выгоды из своего нового существования. Они не испытывали усталости, не боялись травм, и не заботились о голоде, дворцовых интригах или надвигающихся войнах. Риг учил Урда драться. Равно как и Урд в своё время обучил Рига греческому языку. Шикама глядел и узнавал эту стадию. Когда ещё не насытился жизнью, то ловишь каждое мгновение и наслаждаешься им, не осознавая как скоро оно станет для обоих обременительным. Как и для любого, кто обречён на бессмертие. Красивый белый олеандр притягивает взгляды, но за его красотой скрывается яд. — У меня был сын, — давным-давно проронил Шикама Доджи. В этой фразе звучала печаль, словно это был последний выдох после долгого крика в пустоту. Брат Крул слушал раз за разом одну и ту же историю в разных оттенках. От синих до алых, от белых до чёрных. Его создатель будто бросается из крайности в крайность: он молился тому, кто его проклял, и одновременно презирал за молчание на свои прошения. Но первородный вампир всегда приходил к тому же выводу: не может божественное наказание падать на того, кто не осознал своих проступков. Именно в тот момент, когда Шикама осознал ошибки своих насмешек над безвинным, — самым безобидным созданием на земле, — он и стал первейшим вурдалаком. Запустил колесо Сансары, и в то же время — заставил шестеренки покрыться толстым слоем ржавчины, что неминуемо остановит часовой механизм. Но однажды он рассказал и другую историю — о сыне, который у него остался. Не о том, кто был обращён, а о том, кто был от плоти и крови. — Где же он теперь? — осторожно подхватывает беседу Ашера, поднимая взгляд на покровителя. Он заранее знал — последующий ответ принесёт лишь горечь, как капля яда в прозрачной воде. Он ощущал на языке вкус неотвратимости, понимал: истина, которую он готовится открыть, ранит всех, кто её услышит, и не станет утешением никому. Знание обрушивалось тяжёлым, массивным грузом, и кажется, тень грядущей печали ползёт холодом по замершим стенам. Такова участь всех бессмертных: неизбежно видеть, как твой род истончается, растворяется в потоке времени… Остаётся только передать то проклятье, что пожирает тебя изнутри, твоему последнему потомку — стать для него и небом дарующим, и демоном проклинающим. Поэтому был создан и новый, хоть и не строгий закон: не бери на себя обращение тех, с кем связан кровными узами. Пожалеешь, сжалишься, раскиснешь… «Он убит». В сердце заползло тяжёлое спокойствие, словно пустота со своим мрачным эхом. Этот крик никто не вспомнит, никто не узнает. Первый эту тайну никому не доверял, а те, кто знал — те знали. Ашера был его исключением, послушным слушателем, который дал слово исполнить волю благодетеля за обращение младшей сестры. И день, когда древнейший творец покинет всех своих «детей» приближается подобно обратному отсчёту. С философской тоской любимец Шикамы наблюдает за всеми своими названными по крови братьями и сестрами: он будто свой среди своих, но в то же время — где-то в стороне греется во внимании и заботе всеобщего «родителя». И, конечно, некоторые ему завидовали. И, конечно, немногие испытывали к нему даже открытую неприязнь. Одна лишь Крул его любила, готовая всеми правдами и неправдами выцарапать извинения за брошенный кем-то попрëк в сторону её старшего брата. «Ты чем-то напоминаешь мне его. Может, своей чуткостью — кротостью». Однако в сердце всё ещё зияет вопрос — кто лишил жизни его сына? Красноглазый искатель терзался этим слишком долго, ирония в том, что миг истины ускользнул: Шикама делал всё, чтобы взгляд говорил за тысячу слов, чтобы тяжёлое молчание, как брошенное лезвие, шептало в полёте «прости». На вопрос о виновниках трагедии Первый вяло и болезненно отводил взор в сторону своих первенцев. «Его звали Микаэль. Моего сына».

***

Когда покоряешь высоту, на шестой тысячи метров над землей становишься покойником. Точка смерти, где прокололись немало энтузиастов, поднимавшихся на снежную гору. Кислорода не хватает, и даже привал может стать последним. Того же самого Риг Стаффорд тоже ожидал, когда приближался к своей заветной цели. Но никак не ждал банального столкновения косы на скользкий камень. Беда пришла откуда не ждал… В лице кого? В лице древнего друга, единственного, коему он доверять ещё мог в своей бесконечной жизни, покрывшейся зеленоватой патиной циничного неверия и манипуляций над всеми и вся. События разгораются молниеносно — ты будто становишься крохотным неумёхой, сбившимся в преддверии таинственного испытания, где нет возможности принять оборону. Прямо посреди коридора в бегущую на выход тебя иглой впивается чужая хватка — чья-то рука, уверенная, холодная. Молниеносный испуг толкает к яростной попытке отбиться. Ты бьёшься, крутишься, впиваешься зубами в чужую ладонь. Не видя ни лица, ни настроения напавшего, неважно: друг ли он, враг, неведомый случайный прохожий. Вкус крови наполняет рот — сначала солёный и терпкий, напоминающий пережёванные восковые соты с пересоленным томатным соком. Затем послевкусие становится жгучим, обволакивающим сладостью, напомнившим не переспелую хурму, но нечто столь же приятное. Не приходилось гадать или спрашивать, но вкус вампирской крови с людской не спутать. Она студёная как горный родник. Оборванная хватка: руку, изорванную твоими клыками, строго вырывают из пасти и тут же, стальным движением, тебя опрокидывают вперёд — словно бросают насквозь турбулентного ветра. Ты всей грудью налетаешь на железную дверь, в полутьме свет ненадолго блеснул по острой дуге профиля, а нос с хрустом ломается о шершавый металл. — Кто?.. — изрыгаешь болезненно, прикрывая ладонью переломанную переносицу, в то время как спина судорожно изгибается, пытаясь ощутить опору среди бушующего безумия. — Конь в пальто, — шипит он, резко стряхивая бордовые капли с искалеченной кисти на ледяной, как заброшенный склеп, пол. — Можно было и догадаться, что ты скрылась где-то рядом после того, как Микаэлу притащила… Как будто на самом деле он рассчитывал, что ты его не донесёшь до бункера — хотел, чтобы у тебя ничего не вышло. Его темная перчатка была бесповоротно испорчена, промокшая от алого следа твоих клыков. Он тебя не ругал, не злился — хищнику свойственно кусаться в момент опасности. В этой зловещей тишине, насыщенной тягучими эмоциями и скрытыми подтекстами, ты едва сдерживаешь рвущиеся изнутри фразы. — Мой нос… — судорожно шмыгаешь, едва ли не плача от собственных неуклюжих движений, вытирая ладонью пелену крови. Впрочем, да. Толкая тебя к выходу, Прародитель слегка перестарался с «рабочей» хваткой. И потому нанёс травму, только на фоне пережитого в плену секты, сломанный нос — совсем не драма. Что ты за чудное в своей нелепости дарование? Ей-богу, было бы смешно, если бы не было так некстати. Вопросы роились в твоей голове, и ты искала ответы в его глазах. Но не успеваешь ничего спросить. — Зарастёт, — почти рычит тебе нетленный князь. — Найди Кая, держись возле него. И закончите войну вместе с Советом, — в тоне появляется остервенелая забота, будто старый волк выталкивает из берлоги невразумительного щенка. Второй Прародитель не знал другой манеры общения. Ты уже начинала понимать, что за маской бездушного холода скрывается настоящая и чуткая забота о тех, кто не может постоять за себя. — А почему опять… — сквозь хрип и кровавые слюни ты пыталась остановиться. У тебя мелькнула мысль предложить ему уйти вместе из этого чертового подземелья. Убежать и бросить Рига одного со своими претензиями по отношению к Первому, но мужчине хватает одного движения: взмах руки, распахнутая дверь, и запах весеннего ветра врывается, словно флейта сирены, во мгновение оборвав остатки былой связи. А потом тебя берут за плечо и выталкивают наружу. «Уходи». С глаз долой — из сердца вон. Гулко хлопает за спиной железо, придавая пространству ещё больше отчуждения. Тем же временем коридоры голых стен становились мрачнее с каждым шагом, как будто кто-то приглушил свет до состояния унылого полумрака, характерного для забытого морга. В этой скорбной тишине, от которой веяло тленом, каждый шорох казался громом. Глава Совета, стараясь сохранить хладнокровие, обернулся, и сразу его глаза наткнулись на фигуру приблизившегося из мрака Рига. Тот же выдвинулся беззвучно, неторопливо в периоде конечной реабилитации оторванной ранее руки и немного скрытно, будучи почти неуловимым, как ящерица, что откуда-то выкатилась из густой кромешной темноты, смешавшись с душной атмосферой. Лунный камень на цепочке, что вернул ему Ферид, выглядывает поверх воротника. Как в ночном молчании, полном сосредоточенного и тревожного ожидания, вызывать некий дух мертвеца. Ждать, когда на часах пройдет последняя минута до полуночи. Но ничего не происходит, выдыхать расслабленно прежде, чем оглянуться назад и столкнуться с бездной вместо глаз смотрящего в упор привидения. — Прикончим его, Риг, — почти что цедит в полутоне владыка, глядит сквозь прищур на того, кого пока товарищем считает. — Как тогда: незачем нам рисковать. Пока есть возможность отступить, — обрубает стоящее между ними безмолвие Глава Совета, крепче сжав рукоять меча. Он взывает к голосу разума в последний раз, точно в последний. Восстановившийся же Стаффорд в привычно-вальяжной стойке в духе «всё под контролем» лишь легонько и едва заметно усмехается. Его полуулыбка — вот его ответ. Звучит иной вопрос между двумя из зол: ты мне «брат» или «браток»? — Непременно, побежали сей же час! — иронично вскинув бровь, упырь взывает к новому спору, хотя и понимает, что с минуты на минуту закончится время всяких бесед, любых сомнений. — Тогда ты колебался, теперь, значит, спешишь… Но прежде чем диалог мог зайти дальше, Урд коротко выдыхает, подавляя в себе тревогу, ведь следующие слова прозвучали сродни резолюционному вердикту для обоих: «Он здесь». Прямо за спиной ренегата, то ли едва уловимо, то ли подчеркнуто выражено, в холодных красных отблесках аварийных ламп стояла юношеская фигура, чей облик поражал знакомой недосказанностью и нависшей мощью существа сильнейшего. Короткое замыкание свершилось, разумеется, их создатель в чужой ипостаси воспользовался моментом, беспрепятственно выйдя из злополучного кабинета-лаборатории. Следующие замечания, словно цепи, легли на их разум, напоминая о том, кто здесь истинный кукловод и каким образом они стали невольными участниками давно запланированной игры, хотя и мнили себя теми, кто способен обратить процессы вспять. Знакомый голос Микаэлы, того самого милого и славного мальчика, ограждающего себя от смертных и бессмертных, неспособного никому до конца верить, но мечтающего о мире ради мира; в знакомых линиях не былые переживания, а блаженная отстраненность с дозой пренебрежения к своим бывшим когда-то отпрыскам, ставшим ему палачами. «Убить? Меня?.. Недоумки. Вы — мои создания, а не подобия».