Успокой

Корабль ещё не пришвартовался, а пули из огнестрелов в руках людей не успели закончиться, как спрыгивает вниз чья-то невысокая и со стороны даже хрупкая фигура вампира. Тёмный плащ, нелепый синий бант на шее, шляпа с перьями. Щегол, умелый льстец, хороший провокатор и верный приверженец правил Совета. Лест Карр не отдаёт приказа заканчивать бойню, но в руках уже держит регалии, дающие ему очень много полномочий. На случай вопросов, мол, с чего бы армии слушать именно тебя? — Кай Лука! Что у вас тут творится? — обращение звучит требовательно, окропленное ехидством. А как же! Потому что извечный недруг Крул прибыл на её территорию. И вовсе не в гости, а разгребать бардак, устроенный её ли участием в большей или меньшей мере; но всё произошло не без её вины. Каждый ответ держит за свой кусок земель. Лест давно говорил между строк, а иногда и прямо в лицо всем слушающим, что Крул Цепеш не справится со своими обязанностями. Да что там, не справится! Он был уверен, что этой истеричной барышне поручать нечего! И теперь он, не смотря на апогей сего падения, в глубине души, но всё же доволен и горд. Сбылись все его шельмования на её счёт. — Как видишь — воюем, — смеётся и отмахивается встретивший подкрепление Пятый, ни разу за последний час не доставший своего замысловатого оружия, напоминающего кнут. — Тебе пальцами щёлкнуть, чтобы вышел из транса? Я прекрасно вижу, что вы просто стоите, — быстро прерывает аристократ, пока что не позволяющий своей свите и подчинённым влететь в замес. Ибо видит, раз здешние спокойно стоят, то и ему незачем напрягаться. — Где виновница? И Лорд? — Берешь на себя регентство? Не слишком круто? — качнув головой вбок, жирно и беззлобно намекает Прародитель тому, кто поздно явился. — Лорд, кажется, в бункер уцелевший ушёл. И полномочий своих не складывал. Так что слушаю я того, кого слушаю — оба знаем. — Не зарывайся, Кай, — тот хмурит брови, почти угрожающе скалясь. — Я также выполняю указ, как и ты. Развернутый листок демонстрируется Пятому с показной надменностью. Доказывает, дескать, у него-то бумажка есть, у него всё формально — всё шито-крыто. И ничего не остаётся тому, кроме как признать почерк и подпись своего господина, согласившись с временным назначением на экстренный случай. А случай воистину сложный, ведь Урд отстранился для дела более важного, отдав приказ Каю не словами, но взглядом: «отступите». Не до конца, но держитесь пока друг друга. Ведь вместе вы спасетесь больше, чем отдельно. Кай вглядывается в детские черты на лице Третьего Прародителя, меж прочими Основателями прозванного властителем Германии. И Кай пытается припомнить, где же Первый нарыл столь причудливый экспонат в своё время. Появился тот малец в бессмертных кругах немногим раньше Пятого, и всё же прямого разговора о жизни до обращения не принято было вести. Не из Рима этот ребёнок был, вовсе не оттуда… Лест Карр походил на тех дворян с высокими амбициями, коим просто не свезло из-за ошибки прошлого поколения, и теперь в бессмертии юный подросток, едва зашедший за полосу детства, быстро освоился, чтобы реализовать упущенное с лихвой. По крайней мере, многим, кто хорошо знаком с извечным оппонентом Третьей Прародительницы, так казалось. Не оттого ли они так с Крул не поладили, что один ранг делить негоже по одному лишь праву чуть более раннего обращения? Так сцепились в прошлом, что даже флегматичный и отрешенный Глава Совета с лёгкой руки без лишней нервотрепки выдал обоим равный статус. Без бранной ругани со стороны Крул это решение не обошлось, но ничего менять Джиллес принципиально не стал — мол, сами разберитесь. Лест Карр с той поры не упускал возможности напомнить о своём статусе, чем каждый раз выводил из себя ту, кто следом за Вторым стояла в иерархии. «Касательно королевы отличная новость есть…» — усмешкой мазнуло по устам того же отрока, что казался ровесником Крул Цепеш. — «Ха, она и не королева более: весь Совет в Европе требует её казни за пособничество запретной организации! Карга захлебнулась в своей излишней самоуверенности. Её вера в себя отключила понятие неотвратимости наказания — так случается с некоторыми недальновидными особями, особенно, с ней. Разумеется, последнее слово за Лордом, но все хотят верить, что он примет верное решение». Кай Лука красноречиво присвистнул.

***

Оказавшись снаружи бункера, вытолкнутая в плечо Вторым Прародителем, первое, с чем ты столкнулась — миниатюрная, как статуэтка балерины, фигура прибывшей, но слегка опоздавшей к месту стычки Крул Цепеш. Та выглядела крайне нервной, взвинченной, если нельзя сказать, запыхавшейся. Как ни стремилась опередить своего собрата, всё равно, неким чудом отстала. Буквально на пять минут, но уступила… Моментально вцепившись своими алыми очами в тебя, королева наступает с оттенком непробиваемой решимости. — Нет, Крул! Не трогай меня! — ты махаешь руками, пытаясь от приближающейся бывшей хозяйки Сангвинэма отбиться, хотя и знаешь, что не поможет. Свежо напоминание о том, как она едва не убила тебя у всех на виду в ходе шантажа. Однако сдаться — тоже не выход. Любая попытка чего-то да стоит. Так Коичи Хаюми завещал. — С паршивой овцы хоть шерсти клок! — устрашающе молвила та, на долю секунды закатив глаза и пропуская твои потуги чем-то возразить на её намерения. Она прерывает твои метания загнанной в угол мыши твоей перехваченной ею рукой. И твоими же ногтями она резко проводит по железу оков на своей шее, тем самым вспарывая их и разрушая. Треск стали, упавшей вниз, тебя отрезвляет. Как тогда, когда тебя поймали отморозки из подземелья с целью украсть пайку: тогда Мика вмешался, положение спас, разогнал нависшую угрозу. И ты уставилась на Цепеш, поняв, что она не собиралась тебя пытать или убивать, а просто твоей рукой сорвала с себя ограничитель силы. Ведь своих из-за ослабляющего ошейника ей не хватает. «А крика-то было!» И потеряв к твоей персоне всякий интерес, Третья просто отталкивает тебя от двери в бункер куда-то себе за спину, — долой с глаз! — пытаясь высмотреть какую-то ручку или замок. Она ругается себе под нос, уже догадываясь, что эта дверь открывается лишь изнутри. Но сейчас она захлопнута, а значит — ходу нет. Королева бьёт с ноги по поверхности врат, отчего раздаётся жалобный звон металла, который не покоряется вампирской силе. Чувствуешь себя лишней и ненужной, но острый зуд в тяге к правде заставляет тебя снова лезть к старшим. Без требований, без гонора, но уже научено-осторожно. — Крул, кажется… — начинаешь было ты, уже заметно оправившись после кратковременной паники. — Что? — резко развернувшись, она наступает вперёд, прямо давая тебе понять, что не готова ни к каким диалогам, и что ты её сильно отвлекаешь до гневной тряски в руках. — Что? Что?! Ну, говори же!.. — Там Риг с Урдом — они поссорились, — выпаливаешь быстро, страшась ещё больше разозлить свою «мать» нечленораздельными лепетаниями. — И там Мика, то есть, не совсем он. Ну, ты знаешь… — Очень информативно! — с наигранным удивлением и досадой плюётся та, мол, ты Америку не открыла. Она взглянула ещё раз на битую ею преграду. — Риг был предусмотрителен. Дверь сделана из того сплава, который блокирует вампирскую силу. — А разве ты с Ригом не была за одно? Ты даже меня обратила, потому что он сказал, — твои вопросы как сплошной рой мух в грязи. Жужжат без пользы, а только раздражают. — И почему наехала на Урда? Из-за власти или из-за Первого? — Ха, ну да… Риг попросил меня, и что? Какая же ты всё-таки узколобая, я поражаюсь! — она нервно хохочет и созидательно качает головой. — До сих пор веришь, что общая цель объединяет. Нет в нашем мире ни дружбы, ни любви, ни взаимовыручки — только недолгая и очень сомнительная взаимная выгода. Даже Урд… Думаешь, хороший? Из дерьма тебя вытаскивает, да? Он тоже может сказать одно, а сделать другое. Надо будет — он тебя в первом ряду на убой отправит… — Ничего я уже не думаю! Нет среди вас адекватных людей, все вы просто какая-то кучка тварей и гондонов! Сами идёте сдыхать, и других тащите за собой, — ты уже не кричишь надрывно, но в этом тихий твой вопль души. В этом весь твой вердикт этому лицемерно-лживому и бездушному сообществу. Харчок каждому из высших вампиров, давно уж забывших морали ради своих интересов. Твоя жизнь создана искусственно, выведена из пробирки с чужими клетками и ДНК; но это не значит, что она ничего не стоит, а твои страдания вполне реальные и осязаемые. Только к Мике нет никаких вопросов, ведь одна жертва не способна ни помочь, ни обвинить по несчастью товарища. — О, как… — неожиданно спокойно и почти что нежно молвит Крул, за напускным равнодушием удерживая полное согласие с твоими словами. Никто не ждёт одобрения, никто не ждёт твоего понимания. Красноглазая упирает руку в бок, ярко жестикулируя свободной кистью. — Сделала выводы? Умница. Чего тогда со мной тут лясы точишь? Шла бы к своим и спряталась под шумок. Чего в самом же деле ты хотела? Действительно, по-настоящему. В голове всплывают хаотичные образы: шприц, молоточек с колющим лезвием, капельницы, чёрные глаза с ледяной педантичностью и насмешливый голос, рассказывающий о злоключениях твоего ненастоящего брата-опекуна; он говорил о работе вампирского организма, о геноме, о судьбе, о своём отношении к порядкам Совета. Для чего это было? Только ли для подавления? Очевидно, создатель секты не настолько мелочен. Ответ сам собой выполз в виде двух воображаемых смотрителей — оба в море, залитом нефтью; выжить вопреки всему и закончить империю Рига. Страх и агрессия обрели форму. — Коичи больше нет, правда? Риг мне сказал ещё тогда, в плену, — сначала казалось, Третья слушает тебя вполуха, как будто твой голос для неё — пустой шум, но под конец взгляд её всё-таки дрогнул, рефлекс её затронул: в её глазах — тень понимания, стёртая, но неотменимая. Перед тем, как погибнуть, Коичи напомнил королеве: «кому как ни тебе знать — каково потерять брата…» Быть может, именно эта фраза смела всякое сомнение у аристократки. Никто не смеет что-то тявкать о ней и её брате, особенно, в своих выгодах! Вишнёвые, бархатные глаза королевы, хищные и неподвижные, вонзаются в тебя — и задерживаются, выгибают дугу. Что тебе надо услышать, если и так знаешь правду, но пытаешься выудить подтверждение, как рыбака тянет к скользкому, опасному клеву? Великое мужество — посмотреть в глаза тому, кто своими руками убил кого-то близкого, важного, родного. Крул хмыкнула: забавно видеть, как люди страстно стремятся назначить виновного, чтобы хоть как-то укротить собственную боль. Не на Коичи же тебе, в самом деле, срывать обиды? Когда-то она уже распахнула занавес и отдала тебе часть общей истины — и ничего страшного не случилось же, разве что, твои нервы чутка потрепало. — И он не соврал, — равнодушно бросила Крул тебе в лицо. Как плевок, как подношение выпотрошенной тушки любимого питомца тебе под ноги. — Что дальше? — Это ты его убила, — возвышаясь ростом, но оставаясь старательно ниже по рангу и силе, ты впервые ощущаешь, будто на мгновение можешь дотянуться до её высоты. Не как рабыня к госпоже, не как вампирские мать и дочь по праву обращения, — вы равны в этой минуте, сдвинутой от привычной сетки ролей, — выслушиваете друг друга, как взрослые люди, сталкивающиеся на границе перепутий. Та вскинула подбородок, сощурив бордовые очи с лёгким намёком на согласие: утвердительный ответ на риторический вопрос. Теперь-то слова никакие были не нужны, но Цепеш знает как может быть велико желание услышать правду вслух. Утвердиться в ней. — Я, — пренебрежение, с которым ты столкнулась, уже и не вызвало в тебе гнева. Колодец исчерпал свои припасы. Тебе семнадцать, но быстрое взросление и постоянный страх в огромном котле войны с переворотами настолько истрепали тебя, что в самый раз почувствовать себя на все сто семнадцать. Потирая пальцами себе виски в бесплотной надежде отогнать нарастающую волну негодования, бросающую очередную порцию веток в стихающий огонь. Было ясно, что тем же мечом и пламенем ты соорудишь себе факел, чтобы бросить его в сторону своего бывшего тюремщика. — Ты забрала у меня единственного человека, который мне не вредил, — ты на секунду лишь осеклась, внезапно вспомнив слово Первого во плоти соратника. — Мика не в счёт, конечно… — И что? Теперь я твой «враг номер один»? Очнись, девчонка! — бессмертная настырно тычет пальцем тебе в грудь, будто поучает тебя, вытрезвляет. Её страшно раздражают все эти размазанные сопли, все эти никчемные и тупые «обидки». Сколько можно уже? Только волшебный подзатыльник спустит тебя с небес на землю. И пускай ты затаишь очередную свою неприязнь на неё — Крул церемониться не привыкла. «Если бы не я, его бы Совет отправил на тот свет. Какая тебе разница? Он тебе вообще никто, он с самого начала знал, на какую участь тебя обрекает! Это он Чио убил, это всё он! Почему? Да потому что ревность его ослепила: ревность и трусость! А ты — лишь жертва его отчаянных самооправданий. Хочешь кого-то обвинить — начни с него! Чем больше в дерьме копаешься, тем больше в него погружаешься… Привыкай к потерям — добро пожаловать в наш мир!» — разводит руками Третья, выдавая тебе интонации из фальшивого сочувствия, переходящие в укоризненную издёвку. «И, знаешь, никогда бы не подумала, что скажу это, но я на твоём месте поблагодарила бы Рига. Не пялься так: испугаешься — глаза выпадут. Как бы ты ни бушевала, никто, кроме него, не дал бы тебе столь головокружительный урок выживания», — её пальцы, загребая твой воротник, прижимают тебя ближе, втягивают в водоворот взгляда. Ледяное пламя цвета зари в её глазах — решительность, суровая честность. Ты — растерянная, потерянная, сжатая как ежевичный колючий куст. Она шипит тебе в лицо. И её хватка топорно тебя встряхивает, вышибая остатки лишних мыслей — освобождает место для ярости. «Запал некуда деть? Хочешь ведь Ригу мстить, я угадала? Вот и прекрасно! Раз уж влезла в этот балаган, раз уж не хочешь остаться в стороне, то я приберу для тебя врага получше. Настоящего. Его мы вместе сотрём в пыль, и тогда заживёшь сыто, почивай хоть на лаврах свою вечность…»

***

…Три силуэта, освещаемые мигающим светом аварийной лампы ярко-алого. Глаза, казалось, у всех тут горят, только у каждого по-своему. Две пары красных и одна — застывшим янтарём. Риг ждал этой встречи так долго, что почти уже терял веру в подлинность произошедшего. Всё случилось, разница лишь в том, что не совсем по плану. Не так, как сам желал. Хотел прищучить: чтобы Первый сопротивляться не мог, чтобы скован был, чтобы возможности для атаки не было. В стенах лабораторий спрятано много препаратов и шприцов с дозами, которые свалят в параличе самых сильнейших. Всё разработано только с одной целью — применить их однажды на объекте своей ненависти. Все эти яды, всё рабочее орудие против вампиров, которым пользовались люди под заносчивым взором исследователя — Риг Стаффорд считал это оправданной платой за свою цель. Даже вирус. «Весь мир и без того болтал о каком-то конце света в двенадцатом году, к чему их было разочаровывать?» — так говорил и так думал несостоявшийся Прародитель Совета, когда сталкивался с ненароком брошенным вопросом о моральной стороне этих жертв. Вурдалак в чёрных линзах считал, что правильнее позволить было неминуемому случится. Всё как по заповедям Совета, разве нет? Пускай человечество совершает свои ошибки, иначе как научатся? Хиросима и Нагасаки, трагедию которых лично видел Стаффорд, хоть и без особых подробностей; он знал заранее, что это лишь ступень к чему-то худшему. Потому что у истории самая хрупкая защита и самая короткая память… Видя перед собой фигуру того, чьего внимания и одобрения в глубине души так жаждал Риг, у него непроизвольно сводит сжатые челюсти и ходят желваки. Лишь вековой опыт научил держать чувства под контролем. Недаром говорят, что у вампиров нет эмоций — это чушь, в которую смертным так удобно верить. Просто года взращивают самоконтроль лучше любых успокоительных. — Давно не виделись, отец! — громко и бодро развязывает беседу брюнет, сверкая в рефлексе лампы своими очами. В нём искрится не только заученный задор — им сызнова овладевает какая-то изуверская бравада, свистящая меж коротких пауз. Урд лишь знал, что показное спокойствие и уверенность не более чем бутафория, созданная хоть для собственного ощущения, будто держишь меч за верный конец. Бежать поздно, отговаривать тоже. Если Первый захочет их убить — никакой побег не спасёт. Оба собрата понимали и почувствовали, что пробуждение доведено до конца, что мощь их творца вернулась в полном объëме. — Ты приложил немало усилий, чтобы вернуть меня, Риг… — голова Микаэлы слабо склонилась, будто струна потянулась в сторону. Речь, по-прежнему простуженная юностью и чуть ледяной надменностью, теперь оттенена чуждым королевским превосходством. — Мало моей смерти тебе? Даже она твоей обиды не взнуздала, раз ты захотел моего пробуждения. Ради чего? Окатить меня своими обвинениями ещё раз? — Какой хороший вопрос! Видишь ли, у нас возникла проблема с взаимопониманием, — овеянный вечностью спутник весело стукает в ладони, и тенью сдвигает разговор на свою орбиту. Подчеркивает жестом: теперь он дирижёр, правит ритмом. — Очень грубо было тогда с твоей стороны промолчать на мои прошения, не находишь? Поэтому вопрос остался открытым. — Ты задал мне его без дóлжного уважения, — парирует с какой-то высокомерной и возвышенной издёвкой сущность. Натягивает струны терпения своего «сына» одну за другой — как на арфе расстроенной играет, подобно ангелам в райских садах. — А ты его заслуживал? — и вот в голосе Рига хлынул хищный холод — глаза его сузились, стали прицельными и ломкими, как весенний лёд, расколовшийся по прихоти солнца. Так подтекает и крыша отступника Совета. И это хорошая метафора, лучше и не придумать. Сейчас Риг Стаффорд— почти копия Ферида, в тот утренний загнанный момент прижавшего к стене своего создателя. В собственном воображении, словно окутан тенью изувеченного графа Батори, тихо хохочущего оттуда, откуда не возвращаются: «упс, папаша, прилетел тебе адский бумеранг?» «А ты так и не рассказал ему, Урд?» В этот миг, как звонкий удар молота или звон медной тарелки, голос пронёсся, воскресив во всём теле леденящее дыхание чужого мороза. Сердце хлопнулось к стене грудной клетки, напоминая себе о сказке — о мальчике Снежной Королевы, который уже позабыл все радости вне хрустальной темницы. — Да, братец… Ты не рассказал? — ему оставалось скрывать свою ошарашенность за злободневной шуткой. Риг слегка косится на Второго, но только так, чтобы не выпускать из поля зрения своего врага. Хотя вопрос о том, один ли здесь враг или их, всё же, два, открывается сам собой. И множит неверие меж двумя. — Я предупреждал, что он захочет нас рассорить, — выплёвывает Джиллес с неохотой, а сам взор отводит. И будто бы прячет его, но этим самым не опровергает заданный Первым вопрос, а лишь подтверждает его. Потому что лгать сейчас не позволяют ни совесть ни разум. — Вот это да… В самом деле? — усмешка с уст первородного прозвенела как первый гвоздь в крышку гроба сего тандема древнейших. — Обратил мир в пепел и дым, стольких людей погубил ради имитации моего воскрешения… И всё ради того, чтобы задать свой чëртов вопрос ещё раз? Я счёл, будто у тебя накопились новые ко мне претензии, а они всё те же. Ты действительно очень напорист, — оскал на юношеском лице чем-то похож на дьявольский. Он смотрит на Рига, но в то же время — сквозь него. Слегка кренится в сторону Главы Совета, как курс старого корабля, металл которого неприятно скрипит от малейшего движения. — Да и ты ничем не лучше, Урд. Но твоё молчание для меня хотя бы не сюрприз. Всю свою жизнь ты бесхребетно терпишь, терпишь и терпишь… Ваше проклятие по праву вами заслужено! Когда монолог первейшего из бессмертных заканчивается, он переводит взгляд в сторону коридора, который совершенно точно ведёт к выходу из подземелья. Заметив это, Риг делает ещё один неторопливый шаг вперёд, дав понять, что разговор не окончен. Это риск, да. Но это и шанс, наконец, пролить свет на ту тайну, на разгадку коей всего себя отдал вурдалак. — Не так быстро, Шикама, — холодно отрезает задумку Первого его буйное чадо. — Это моё убежище, и покинуть его без моего дозволения никому не дано. Ты всё ещё задолжал мне ответ, забыл? Аль старческий склероз доконал? У каждого из нас есть свой страх. Страхом Крул была потеря старшего брата, отсутствие возмездия за его смерть и никакой догадки на вопрос «почему». Потеря Микаэлы, которого вопреки всему, но всё же, ей было тоже жаль. Ферида кошмар был в равнодушной тишине Рига. Слабостью Урда был тоже Риг — его бессилие в попытке оградить от того, что сломает. Сам не заметил, что спасать своего названного брата и стало его смыслом жизни. Тебя же холодит до помешательства мысль навсегда остаться неприкаянным изгоем, каждую минуту трястись за свою шкуру. То, чего боялся по-настоящему Риг, практически свершилось. Свершилось в тот момент, когда он увидел абсолютную пустоту в золотых глазах своего создателя. Он так хотел верить, что превзошёл его… Опять сидеть у разбитого корыта? Не позволит — не простит себе. — Порой молчание — это лучший ответ, — коротко и сухо помечает свою позицию Шикама. И, конечно, такой вердикт ищущего не устраивает. — Правда, что ли? Ты что-то бубнил о возмездии за своë вырванное сердце, — не унимается Стаффорд, отточено и выверено пряча руку во внутреннем кармане пиджака, что-то выискивая там. Первый сразу отмечает подобное зрелище с тобой, когда ты также незаметно дотянулась до снотворного. — Уже передумал? Боишься, что всё повторится? — Конечно, вам тогда удалось, только это было очень… — он тянет крайне медлительно, каждое слово вытачивая с ювелирной точностью. Чеканит прямо по выдержке обоих, бросая весьма броский намёк на перемену времени и ситуации. — Очень, очень, очень… Давно. Кто кого? Сущность в теле молодого упыря дает знать, что сдерживать натиск не будет. Поражение в тех тёмных веках было просто «ошибкой выжившего». Все это понимают, и все замирают. И весь застывший в нетленности мир начнёт отсчёт. Рига бесит и злит тот факт, что Первый вновь оставит его несолоно хлебавшим. Разве это всё справедливо? Его клыки против воли клацнули и объявили своей остротой начало боя. В тот же миг мужчина бросается вперёд, воздух заволакивает пыль, ломается бетон, рушатся стены — будто кто-то готовит пиршество, накрывает его чёрной скатертью ненависти и освобождает из недр свои крысиные полчища. Так призрак Ферида проповедует и истерично хохочет как шут на кровавом банкете: «вот это по-нашему, отец! так похоже на нас, так узнаваемо… смешно, да?»

***

— С какой мне стати тебе верить? Ты меня убить пыталась! — выскальзываешь из жалящих тисков Цепеш, только что открывшей тебе те тайны, что до этого ускользали прочь, словно песок сквозь пальцы. Она не разжимает хватки — её сила не знает жалости. Ты — невольный свидетель, жаждущий отомстить, как когда-то Микаэла, вынашивавший тёмное семя возмездия на того, кто растоптал ему все жизненные ценности. Его семью. — Так не убила же, — хмыкает она, резко притягивая тебя, и ты вынужденно сгибаешься ещё ниже, будто ураган ломает ветку. — Мне твоё доверие не нужно. Просто вижу, как ты мечешься: то места себе не найдешь, не определишься со своей стороной, лезешь куда не просят, а приходишь к одному — хочешь мстить. И Урд, полагаю, тебя отговаривал, но ты упрямишься. А я пресекать твои рвения не стану, ведь ты права — Риг заслуживает затрещину. — А тебе какая выгода? — неудобный твой вопрос режет царице слух. — Иду наперехват. Очень сомневаюсь, что он выполнит свою часть нашей сделки — он уже ретируется. К тому же… Мне посредники более не нужны — у меня уговор напрямую с Первым. — Какой уговор? — Это уже не твоего ума дело. Это вопрос интересов исключительно мой с «отцом». — А я выживу? Или как Мика?..— твои пальцы судорожно вцепились в её костлявую руку, мнут плотный рукав тëмного платья. Её губы складываются в тонкую линию, на лбу тень от преследующих мыслей. Нечто живое шевельнулось в ней, подобно червю в гниющем яблоке, сквозь грим невозмутимости. Но моргнув, она сбрасывает с себя груз печали, накладывает маску величественного равнодушия. — Произошедшее с Микой было неминуемо. Хотя… Да, ты права — это был мой косяк, — пальцы её с силой впечатываются в ткань пальто, выдав истинное напряжение. — Ферид слишком грязно сработал. Поднасрал. Хвала богам, теперь это плебейское создание уже не помеха! «Договорилась с ним раз — и он всё похерил». — Значит, Риг его прикончил? — догадка вспыхивает у тебя в мыслях, а Крул оценивающе смотрит, не произнося окончательного слова, но всё же кивает. — В этом и проблемка, — наконец, выпускает тебя и отстраняется, будто сбрасывая наваждение. — Ферид долго разыгрывал из себя посмешище, но тупым он не был… Во всяком случае, не настолько, — почти против воли завершает мысль Крул Цепеш, будто вся её суть противится этому признанию. — Он спланировал свою смерть, что ли? Вы глазеете друг на друга. Аристократка на мгновение отводит взор, задумчиво составляя вывод. И она говорит тебе: «Не удивлюсь, если он оставил на десерт ещё какой-нибудь фокус».

***

Дверь бункера с глухим эхом растворяется настежь, выпуская наружу светлого подростка— словно солнечный луч, внезапно вырвавшийся из мрака. За ним, чуть заметно шатаясь, выбегает Риг. Он замирает у распахнутого прохода хватаясь за косяк дверей, взгляд его ошеломлён: мир вдруг перехватил дыхание и застыл, не желая вертеться дальше. Риг чувствует себя так, будто только что нехило получил по сопатке. От «отца», от «брата», даже от насмехающегося в его тени призрака «сына». Ведь это Урд, как в прошлый раз, учтиво раскрыл выход их создателю в разгаре боя. В плечах владеющего лабораториями скопилась оторопь, их напряженность так и выпирает, будто он прячет под кожей частицу шторма. Ладонь вцепилась в рукоять оружия так, что костяшки побелели — в захвате, похожем на отчаянную молитву во плоти. «Это всё ты… Прекрасный спектакль, братец — превзошёл самого себя!» Также ведь Урд и Ферида отпустил, пинком отправив гулять восвояси и для возможности строить свои злодейские планы. Стаффорд тогда заморачиваться не стал, даже не зная, что это повторится… Не предполагал, что предателем окажется ему именно Второй Прародитель, хотя опрокидывать ненужных соратников всегда было прерогативой изгоя Совета. Будто мир ждал подлости от него самого. И теперь он злится, только не знает, на кого больше. На себя, на Шикаму, на Урда. План треснут, но не сорван. Пока шанс есть, пока есть… — Риг… Прародитель обращается тихо, но настойчиво. Однако ему, всё равно, не хватает сил для того, чтобы сдерживать своего брата по крови. Ни слов, ни меча. Его ладонь на плече Стаффорда стала как ожогом раскалённого металла по плоти. Тот даже отдернулся с презрительным бешенством. — Не трогай меня! — сбитый с толку ренегат сбрасывает с плеча руку Урда, поворачивается к нему лицом — и глаза, налитые злостью, горят кровавым, словно раскалённые угли без привычных, смягчающих линз, пронзают собеседника насквозь. — А я ведь догадывался, что ты темнишь… Браво — порадовал так порадовал! Теперь не смей меня тормозить, иначе в следующий раз получишь мой нож себе в брюхо!!! Господин расы не отвечает — только губы сжаты, взгляд уходит в пол, а опущенная кисть медленно растворяет напряжение в воздухе. И сим безмолвием ему нарекает: «будь по-твоему — иди». Скрывать правду — это не навсегда. И лучшее, что мог сделать сегодня Глава — отпустить его. Пусть он летит к солнцу, подобно Икару. И пускай горячие лучи растопят воск, который удерживал эти крылья. И когда он падёт, — Урд знал, — ему останется только подхватить его, чтобы тот не пошёл ко дну. Таков его выбор: он сам его делал снова и снова, и никогда на то не жаловался. В конце концов, ведь это и было его смыслом бытия — спасать, спасать, спасать даже наперекор своей добродетели…

***

Возникает кадр воистину комичный. Трагикомичный. Риг Стаффорд со скоростью света гонится за своим родителем по крови. В его руке блестит кинжал: тот самый, который достался ему от единственного друга; тот самый, которым его влюблённый преследователь сам себя демонстративно укокошил на его глазах. А разве могло быть иначе? Беглец Совета не выбирает троп без жертв. Оплакать всех нельзя — слез не хватит. Циничность хирурга — его удел, но свою болячку он оберегал как росток едва выживающего крокуса. «Даже не дрыгайся, старый чëрт! Ты ответишь мне за всё, никуда не убежишь — не в этот раз! Остановись, кому говорю?!» Пред тобой, как и перед всеми, разворачивается сцена, полная абсурда. Солдаты-вампиры ловят себя на полном недоумении, наблюдая, как изгнанник Совета, коего большинство даже в лицо не знают, несётся за молодым стражем — ещё совсем незрелым созданием, обращённым всего пару-тройку лет назад королевой. Без ста грамм не разберешься, ей-богу. Лест молча вытягивает вбок руку и тем самым даёт приказ всем стоять на месте, не лезть, не вмешиваться, никого не останавливать. Будто бы кто-то собирался. Некоторые под нос себе посмеивались, иные просто скучали, единицы опасались — не грозит ли происходящее бóльшей бедой для всех нас? Третий Прародитель не сразу, но совсем скоро замечает где-то с краю тень Лорда. В размытых проблесках зенитного солнца, спрятанного за тучами, он походит на темный мемориал, заплутавший в самом себе так глубоко, что не вырвать ни криком, ни клешнями. Но их владыка ничего не делает. Он только проводил тех бегущих взглядом, полным пустоты, до тех пор, пока они не скрылись за мутным горизонтом. И для всех прочих его невмешательство означало, что и им не следует рваться в разборку двух. Сопротивление вымотано также, как и вампиры — никто никого уже не трогал, словно бы ждали вердикта свыше. Ферид умер, Крул как сквозь землю провалилась, предводители повстанцев пали смертью храбрых. И как будто бы следующий шаг остался за Урдом Джиллесом. Устранить всех смертных, закончив войну радикально, или…? Мужчина же устало захлопывает врата бункера и достаёт меч. Каждый ждал, что он бросится в атаку за бегущей в никуда процессией, но никак не ожидал, что он замахнется оружием прямо в закрытую дверь подземелья. — Стой, подожди! — с внезапной решимостью прорывается твой голос, останавливая его в миг и словно вырастая перед ним живой стеной. Ты разводишь руки в стороны, пытаясь воздвигнуть невидимый заслон, чтобы не пустить его к месту. К убежищу той организации, откуда не так давно ты рвала когти, спасаясь. И поднятая с мечом наперевес рука Прародителя замерла, а лик его изъявил тебе стиснутое раздражение. Откуда ты явилась, как тут снова очутилась? Почему ты здесь, а не в стороне? — Я что тебе говорил? — прорычал он, немного повышая голос, но не опуская рукоять своего клинка, который, казалось, стал продолжением его самой сущности. — Уходи. «Меня то взаперти держат, то гонят куда-то подальше. И ты сам — тоже. То используешь, играя мне на эмоциях, то отпускаешь на все четыре стороны!» — Там же её труп! — Чей? Чио? — бровь его вздернулась с легким изумлением, словно говоря без слов: а тебе что с того? — Да, — спешно киваешь ты, пытаясь совладать с собственными чувствами, сглотнув горький ком в горле, прежде чем довершить свою мысль волнующим вопросом. — Тебе что, не жаль? Примерно тот же вопрос задавала молча ему Крул… Жаль ли ему? Разве этот вопрос нуждается в ответе? Если учесть то непонятое получателем письмо, где он требовал отделить Чио от интриг, если она объявится. Если учесть, что он оставил тебя жить, принял в стан сородичей её жалкую копию. Если учесть, что их переписка велась почти два столетия. Если учесть, что он вообще решился кого-то обратить, противореча собственным убеждениям. Ведь зарекался восемь столетий назад — никогда и никому бессмертия не передаст. Как ты думаешь, жаль ли ему? Жаль ли? «Беспокоишься, потому что мой ей отказ принимаешь на свой счёт», — понятливо резюмирует он, но оттого никаких сожалений не прибавляется. — «Не сходи с ума — это не твоë прошлое и не твоя судьба, и наши с ней сложности тебя не касаются. Ты — не она, и ею никогда не станешь. Не заменишь». Произносит он сухо, словно его слова были заранее записаны для подобного случая. А вы оба знали, что этот случай будет. Свободной рукой он просто отодвигает тебя в сторону, не позволяя ни немого протеста, ни возражения, лишь сдержанно наблюдая за тем, как та маленькая попытка сопротивления исчезает в тени его безжалостной воли. И на этой ноте всё сметается ударной волной от клинка. Оставшиеся люди из Сопротивления, узрев эту картину, восприняли её как приглашение на пир. Все, минуя фигуру Второго Прародителя, пошли к раздробленному входу, разбиваясь по группам зачистки в недрах земли. Как летящие птицы мимо одинокого древа. Слышатся ликования, подначивающий клик, удары, стуки, взрыв и удушающий дым… Последний оплот секты уничтожен. Теперь у Рига Стаффорда ничего не осталось. То есть — вообще ничего. Нищий, ноль, бездомный. Мужчина проходит так близко, что его прохладный шёпот процарапывает пространство между вами, как лезвие, оставляя только тебе, только для тебя: «Пусть так — куда лучше, чем вечно тлеть в формалине». В этом последний акт уважения к праху. Ты поднимаешь к глаза и видишь в нём опустошенное, заледеневшее окоченение, какое наступает только после тяжкого вердикта. Его глаза похожи на колючую, покрытую инеем, алую ель. Трактовка ясна как день: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Седьмой Основатель чистку начал в качестве назидания Ригу — другой же своими руками её закончил не из ненависти, но усталости от круговорота мести. Обида цепляется за обиду, месть плодит ответную месть, как волны, накатывающие одна на другую. Мы есть то, что мы есть. Возникшее в тебе стеснение требовало сменить тему, быстро забыть об услышанном. И вы так и стоите рядом, и говорить во весь голос не имело смысла. Не обязательно кричать, дабы быть услышанным. — Почему ты вдруг пошёл против Рига? Ты злишься на него за то, что он ушёл? — не смотришь на него, завороженно глядя на огонь, откуда выбегают некоторые из армии смертных бунтовщиков. Твой вопрос очень щепетильный, за ним стоит много боли. Слишком много. И в этом молчании вскрывается много тайн. Древним некому поведать свои горести — возможно, в этом и кроется вся тяжесть их проклятия. Эффект свидетеля несёт в себе ужас бездействия. Часто наблюдающие за преступлением не вмешиваются, потому что ждут и верят, будто за них это сделает кто-то другой. И так думают все наблюдатели, в итоге оставляя злодейство безнаказанным. Урд знает, каково это. Знает не понаслышке, ведь сам он — один из таких топчущихся очевидцев. Именно эта безучастная позиция, в конце концов, и привела его к обращению… — Я никогда на него не злился, — молвив с ужимкой, Джиллес временит ещё на пару ударов сердца, — о, кабы у живых мертвецов оно только стучало! — и уходит прочь к стоящим в отдалении сородичам. Чтобы сказать счастливую весть: всё кончено, чистка завершена.

***

…Если Первый добежит до моря и прыгнет в него, то пропадёт с концами, ведь найти его под водой будет совсем уж туго. Как иголку в стоге сена искать. Кроваво-масляный прибой под слабыми бликами мутного светила в этот день особенно прекрасен. — Честное слово, ты начинаешь меня утомлять, — кидает через плечо юнец, оказываясь на вершине ближайшего корабля у гавани, перекошенного среди обломков цивилизации. И эта заминка стоила дорого, когда Риг с точностью матёрого метателя бросает нож, целясь прямо в грудь. Между рёбер. Не с целью убийства, но для того, чтобы затормозить. Двое ублюдков пытаются ставить друг другу подсечки, чтобы разрулить вопрос, который ничего уже не исправит. И никого назад не вернёт. — Тебе придётся потерпеть, старик, — с вызовом отозвался упырь, пристально следя за полётом лезвия: оно впилось точно в горло жертвы, но не прорезало насквозь. — Или ответить мне, наконец! Знаешь же, что я не оставлю тебя в покое. Даже вся сила броска не помогла. Первый, едва скользнув в сторону, пусть и не вполне удачно, сумел не только отвести клинок, но и перехватить оружие противника. Холодная рукоять уже в его пальцах, кровь тонкой щёлкой сочится из рассечённого горла — дыхание стало свистящим, будто воздух прорывает застиранную лиоцелловую ткань. Но голос по-прежнему не прерывается: вспоротая кожа восстанавливает утерянное со скоростью живой реки. — И чего ты хотел добиться, метая мимо сердца? — с иронией вздёрнул подбородок белогривый вампир, и кровавый свист, вопреки канонам тишины, снова вырвался наружу. Он, едва взглянув на изуродованное лезвие, со скучающим жестом бросил его обратно — нож ударился в пыль у ног Рига. «Ты до сих пор ничего не помнишь, Риг? Память так и не вернулась к тебе?..» Всё это кажется почти бессвязным набором фраз, ходящих вокруг да около общей сути. Почему у создателя секты складывалось впечатление, будто это он сам в чём-то виновен перед своим «отцом»? Почему Шикама сквозь полуразомкнутые веки светловолосого мальчишки, ещё не так давно слушающего сказку Рига о вечном страннике, поглядывает на него так, будто просто-напросто водит за поводок своего непокорного отпрыска в трёх соснах? Почему вообще Ригу Стаффорду кажется, словно весь мир, который он вертел всяко-всяко в одночасье переиграл его? Потому что последнее, что помнил перед своим обращением Риг, были те же ярко-золотистые глаза Шикамы, его клыки с капающей кровью и одна многозначительная фраза. Ответ крылся в самом начале. Он ещё помнил, как святая и величественная фигура Шикамы в белых одеждах, чем-то похожих на облачение греческих богов, возвышалась над ними обоими. Сбежавшие из Константинополя, ищущие спасения, завороженно смотрели и не смели ничего сказать. Казалось им тогда, что предстал перед ними сам ангел, спустившийся с небес. Ему лишь крыльев не хватало… Как будто он потерял их, потому что земля не приняла такой благодетели. Люди вслед плевали, люди бранили, потому и рассыпались перья, окрашиваясь чёрным. Однако ангел оставался ангелом. Жемчужина нетронута даже под тонной грязи. И то божество им протягивало руку, оно пообещало им спасение, освобождение от мирских тягот и страхов. Оно прельщало, и те соблазнились. Примерно также, как обманулись плодом познания первые люди — ошибки всё те же, искушения постоянные. Они были беглецами, они не знали как прожить свой сегодняшний день, что уж говорить про бесконечность! Они были почти детьми, но теми детьми, которым в свою эпоху нужно было очень рано созревать, чтобы стать полезными. Они были инструментами, отбившимися от рук. Они не искали себе той свободы, что равна вседозволенности, но они считали, что о своих судьбах можно управляться самим. Они будто сбегали тогда от чего-то содеянного, боясь быть ошибочно приговорённым. И встретили того, кто их обратил. И в тот миг, когда вложились их руки в худощавую ладонь с длинными пальцами, они наложили по собственной воле на себя анафему. Их первый шаг к освобождению от рабства начался с отлучения от людского мира. Шикама Доджи мягко и завлекающе увёл их за собой, как увёл крысолов своей флейтой всех детей города, который его обманул. Вопрос лишь в том, в чëм повинны были те двое беглецов за стенами, так называемого, Царьграда? Что они натворили, будучи смертными? «Из-за Микаэля, Риг. Из-за моего сына — настоящего сына». Всё началось с Микаэлы, им же всё кончится. И начало этой дороги, с которой не сойти, исток берёт гораздо раньше. Закрываются врата, замыкается круг. Хватается за голову Первый, чувствуя, как внутри него сопротивляется тот, кого он поглотил. Будто клубок змей внезапно зашевелился. Хватается за голову и Риг, вдруг вспоминая что-то важное. Как Первый в момент обращения дланью по его лицу невесомо провёл, почти по-матерински ласково ему заповедал забыть обо всех печалях и горестях. И новообращенный действительно забыл. Как под гипнозом. Новые чары поверх проклятия. Но Урд-то помнил — он не забывал. Он не лгал, а просто замалчивал. Ощущение такое, будто звон в висках почувствовали в этот миг все бессмертные — Шикама влияет. Обстановка накалилась как в духовке. Риг, воспользовавшись замешательством своего визави, мощным рывком бросается на праотца в мальчишеском теле, и они летят вниз. Оба падают в Преисподнюю. Иного способа напасть отступник просто не знал — только напролом, внаглую. Падают прямо в багряные воды плескающегося моря, они исчезают, испаряются, тонут. Упали как на выставленные колья для казни тех, кто законы отвергли. Каждому своя гибель — не жил по человеческим заповедям, значит, и смерть тебе бесчеловечная. Не мог угомониться в гонке за мечтой, так пусть она станет сломом. Иногда судьбы крошатся именно в тот момент, когда желаемое осуществляется. Момент истины наступает, гастроли на два дня своё отпоют. Чирк в календаре: «сегодня» никогда не кончится. Риг не знал причину своего обращения, потому что Шикама стёр ему часть воспоминаний. А теперь пелена спадает, но особо нового не проясняет — очевидно, что проблема кроется в каком-то проступке, но в каком? «Я из-за Микаэля вас обратил, ты до сих пор не знал?»