Непрощенный

Karma Rassa — Отцы

Тысячи храмов, кострищ, наставлений, заветов,

Держатели мира на ветхих плечах, где-ж ответы?

— Что стоишь? Убери от меня это дерьмо! — собрав в кучу блуждающие мысли, несостоявшийся Прародитель моргает и переводит зрачки к своему прибывшему соратнику, который неумолимо стоит в дверном проходе. Тот молчит и кратко кивает, подмечая замеченное, одной рукой держится за дверной косяк без двери. Он смотрит на труп у ног Стаффорда, смотрит на состояние того, кто был свидетелем сего акта неповиновения, вырвавшегося в столь отчаянный жест. Терять тех, кого обратил, невозможно не счесть катастрофой. Независимо от того, прошло ли с момента обращения всего лишь год или целые сотни лет, такой уход всегда вызывает болезненные эмоции. Сколько ни пытайся отрицать эту истину — Второй, наученный невидимым звоном колоколов вечной жизни, все равно всё знает. При этом его брат по крови, гордо выставляя напоказ свою грубость, тем не менее пытается скрыть свое непередаваемое ошеломление, которое переполняет его отчасти неосознанно, отчасти болезненно — окошком в свои внутренние терзания, о коих он никогда не решится сказать честно. — Жаль рук марать? Встань и вынеси сам, — дозволив себе скомканное ехидство, вурдалак разворачивается, стремясь оставить своего пораженного спутника наедине с собственными мыслями, собственными ошибками. Оплошности, которая, казалось, сама собой разрешилась в насмешливой тишине. — Я отогнал Сопротивление, но это временно. Тебе хватит. Не нужно было долго разбираться: то, что имел ввиду Прародитель, Риг понял моментально. Хватит времени не столько для того, чтобы прийти в себя, сколько попрощаться. По-своему без лишних глаз. Чуткий разум Второго в этот миг сработал как подслащенная пилюля. Не пасть в грязь лицом на глазах у своего собрата, не обременять себя объяснениями из-за нелепого поражения, чудом удавшегося избежать. Жест немого соучастия и понимания, который внезапно сближает их в этом мрачном и жестоком мире. Мужчина с черными глазами долго смотрит перед собой, его взгляд становится остекленелым и помутненным, как будто он уснул, не смыкая век. Совсем скоро порошок, который поражает нервную систему, начал ослаблять свои путы. Наконец, брюнет смог частично вернуть контроль над своим телом, но это было сделано так неловко, дергано и угловато, что в результате его стул под ним рухнул. Сам же он свалился на пол, оказавшись лицом к лицу с мертвецом — с тем, чьи глаза навсегда остались распахнутыми в немом крике. На фарфоровой коже покойного высохли кровавые слезы — верный признак трагического финала вампира. И казалось Ригу, что даже после смерти эти пунцовые очи по-прежнему смеются над своим бывшим покровителем, пронизывая его, пронзая, истязая, осуждая его, прощая и одновременно шутя с ним. Как будто пустота и одиночество в пути, по коему самозабвенно шёл исследователь из числа бывших наемников-северян, никогда не были такими уж сиротливыми. Как будто все эти века кто-то наблюдал и присматривал, шептал тихо-тихо: «я тебя вижу». Риг не был уверен точно, но догадывался и самым дальним краем своего сознания признавал, что наблюдатель где-то здесь, неподалеку, что его преследуют, его ищут, его желают. Его ждут, его вожделеют таким, какой он есть. О нем сокрушаются, о нём тоскуют и плачут. И никогда ведь не мог ответить себе правдиво, что побудило его просто оставить эту игру такой, какая она есть? Ничего же не держало, хотя и разрушало. Это как покалывание в затылке, какое можно узнать лишь во время чьего-то пристального взгляда со стороны. Сидишь в своей комнате, смотришь на небоскребы сквозь стекло перед собой — окна темнее ночи все до одного, и числа им нет, как и звездам в небе. Как бездне — дна. И если вглядываться в каждое из них, однажды непременно наткнешься на чьё-то маниакальное лицо, и почему-то сразу поймешь, что смотрит оно только на тебя. Гляделки, где оба в этом напряженном молчании ждут, кто же первым моргнëт. А теперь эта игра подошла к концу, что остаётся? Идти дальше, отмахнуться и закрыть себе уши, заявить, что этот мертвец во всём виноват сам. Риг же позволил ему уйти, но лукавил… Обмануть удалось на время даже себя самого. Это не было свободой, это было просто попыткой засластить себе самолюбие. Ренегат говорил о сим недоразумении, сам в это до глубины сердца веря: зависимость — это выбор, а не оправдание. Так что смерть этого белобрысого мещанина не должна быть на совести того, кто его обратил и бросил, так же? Ведь Ферид Батори свою тропу выбрал сам. Сам. Риг Стаффорд пальцами закрывает глаза усопшему, а потом медленно и чахло накрывает ладонью своё лицо, склонившись над ним как покосившаяся ива. «Если не ты, кто теперь по мне изнывать будет?..» Иной раз к раздражающим элементам привыкаешь так, что теряешься в моменте их исчезновения. И ловишь себя на ужасающей и абсурдной мысли, что тебе не хватает этого надоедливого следопыта. Без него стало… нелюдимо. Как будто в просторной комнате потерялось что-то незначительное, неброское, но устоявшееся. Мужчина ладонями лицо своё умывает, отгоняя холодящую мысль только что осознанного факта: это было не пощадой, это было уроком. Но чтобы понять кого-то по-настоящему мало просто пережить его сценарий, нужно выпить тот же яд из того же самого кубка. И чудилось ему, что эта чаша давно уж стояла перед ним, просто Ферид в то же горькое пойло с отравой подсыпал в придачу ещё перца. Для остроты до слёз. И дал сим взмахом ему понять: «я своё осушил — твоя очередь».

***

…Несостоявшийся Прародитель знал, что идеального плана не бывает. Хотя достичь пытался, правда пытался. И всё-таки запасной путь отхода у него существовал, как раз для сегодняшнего казуса. Риг за шкирку тягает за собой сущность, что вновь была ослаблена его припрятанным орудием — очередной уловкой, хитрецой, обманом. Лезвие ножа было смазано ядом и частицами того порошка, от которого он сам пострадал. Впрочем, проблема ли? Всё ведь в любом случае складывается сносно. Не безупречно, но терпимо. Не хорошо, но нормально. Чуть лучше, чем «наверное». В моменте падения вонзить отравленный клинок, прокрутить, задержать — и вот, враг парализован. Также как Риг в тот мрачный рассвет. В конце концов, Шикама приоткрыл ему завесу хоть немножечко, хоть самым кончиком. Самым краешком парчовых штор, расшитых кровавым бархатом. Янтарные глаза Микаэлы смотрят в никуда, безжизненные, потерянные… уставшие, желающие покоя. Должно быть, Первому без физической оболочки было намного комфортнее считать свои бесконечные года. Они не смотрят на поднимающийся в небеса дым от последнего бункера, добитого людьми. На заходящее солнце, на приближающиеся тучи и волнующийся прибой. От них обоих воняло химозой, мазутом и морской солью. Вымокшие, выброшенные на берег как рыбы, задыхающиеся в собственном измерении от сухого смога. «Что призадумался, отче? Не говори, что у тебя настал Альцгеймер… Или в тебе Микаэла борется? Ведёте жёсткий спор за право на оболочку? Как фазаны за самку, да? Какой ты слабак стал, просто ходячая развалина, раз тебя даже дети способны застопорить», — его очи без линз пылают насмешкой, желчью, злобой и отчасти… Обидой. Известная аксиома: чем больше хорохоришься и подстрекаешь оппонента, тем больше в тебе самом уязвления. И ты пытаешься через оскорбления ставить себя выше, знаешь же, что выглядит убого, но ничего не мог с собой сделать Риг. Плескались в нём гордость и ненависть, выросшие с унижения, ярче и резче выращенного веками хладнокровия. Обида настолько тяжела, как под завалами после землетрясения. Он этого момента ждал восемь веков, восемь, твою мать! Всё будет так, как он захочет. Правда ему не придётся по вкусу — это было понятно давно и сразу; но имеет же он право её услышать, не так ли? Вампир не сокрушается о потерянном логове, ему всё равно на последствия. Плевать на всё, пусть всё огнём сгорит да поярче. У него дела есть поважнее — лишь бы никто не беспокоил. Лишь бы контроль «отец» над телом обратно не взял, и сейчас бывший Прародитель рискует страшно, отчаянно. Но ему всё равно. Знал, на что идёт. «Увлекательное зрелище?..» — брюнет тормозит, а воды моря с кучей отравы капают с его тёмных волос, с его пиджака, галстука, рубашки. Как сбежавший дипломат с дип-встречи. И он бросает юнца: тот безвольной куклой чуть было не упал на спину, но ему не дозволили. Бывший варяг наклоняется и обхватывает за подбородок, заставляя насильно глядеть на другой берег, куда они больше не вернутся. Риг надеялся, что не вернутся, хотя его имя с понятием «вера» несопоставимы. «Смотри, старик, это всё ради тебя — из-за тебя! Тебе нравится? Вот скажи мне, почему ты не мог сразу мне всё рассказать, когда я нашёл тебя? Это что, так сложно?.. Сам вынудил меня идти на эти жертвы. Я вообще-то за мир меж людьми и вампирами, но из-за твоего упрямства мне пришлось…» Он не договаривает, проглатывая ком ярости. Скрежет его зубов можно услышать издалека, если захотеть. И вряд ли Первый слышал — вряд ли это имело для него значение. Господи, и на что он только тратит своё бесценное время? «Ах, согласен, старый пëс: к чёрту эту лирику!» — нежить резко свои руки от лица юноши отдергивает, словно ему противно и гадко. Словно касается чего-то липкого и смрадного. Брюнет не видит в золотых глазах никакой отдачи. Ноль реакции. Так не бывает — не может быть. И он еле держится, чтобы не зарядить ему промеж глаз ногой, сколько бы сам ни берег каких-то пятнадцать лет этот сосуд. Не стоило жалеть и заблуждаться — перед ним не Микаэла Шиндо, перед ним тот, кто ему жизнь искалечил. Но это молчание, клянётся себе, его скоро сведёт с ума. «Эй, дряхлый хрыч! Ты ещё долго будешь прикидываться, будто не замечаешь меня? Или строишь в голове оправдания — отчаянно ищешь, чем выкрутиться?» — не выдерживая, создатель секты зыркает через плечо, продолжая куда-то идти и утягивать пленника за собой, волоча по земле через камни и проросшую траву. Сочная зелень на фоне серого мира разбавляет собой пейзаж, но для Рига всё это давно потеряло краски. Его мир исключительно в чёрных и серых тонах. «Может быть, ты до сих пор цепляешься за никчёмные остатки собственного достоинства? Я всё понимаю. Но тебе пора прекратить задирать свой нос — я же выбью из тебя все показания, так к чему неизбежное оттягивать? Маразматик… Держу пари, за две тысячи лет можно совсем уж сбрендить — интересно, это твой случай?» Ответа говоривший не получает, так что в какой-то момент Ригу кажется, будто он сам с собой ведёт беседу. Что же, ему не в новинку, ведь подавляющее число операций он проводил с мычанием колыбельной себе под нос. Просто так легче, это разгружает голову и вытесняет посторонние мысли. Изгой подходит впритык к подземному люку. Издалека тот кажется прочно загерметизирован, но это лишь издали — ренегат, не отпуская свою добычу, подцепляет железную крышку носком туфли и ловко её сбрасывает, открывая себе яму вниз. Кротовая нора в неизвестность. Медвежья берлога с кучей костей. Пространственный коридор ниже дна, а падал изгнанник Совета до отвала. «Ты так жалок, демонстрируя мне свою равнодушную физиономию! Знаешь, многие Прародители чтят твою память и твои заветы, многие считают тебя всесильным, непобедимым… А для меня ты ниже городской канализации! Видел бы ты себя сейчас — копыта да хвосты, а всё корчишь из себя не пойми что со своим напыщенным видом. Я знаю, что для тебя это тело — настоящая пытка», — Риг Стаффорд осекается, на миг прикрывая веки, чувствуя, как предвкушение сладкой мести пульсирует под кожей. Молчит, смакует слова, ловит их на языке — ждёт, чтобы они жгли. «Я столько доноров пропускал через операционный стол — не счесть! В ком только ни побывало твоё сердце: доходяги, высокородные, мужчины, женщины, дети. Сначала методом тыка проверял, потом анализами на совместимость. У тебя такая необычная кровь… Такой нет в природе. Дрянная, зараженная. До сих её дурной вкус помню — как у вздутого трупа. За восемь веков ни один испытуемый не прижился к твоему ядру!» — он хохочет, но смех звучит отчаянно, тяжело, безумно. — «А если и приживался, то в них ты не просыпался. Что тебе только мешало? До сих пор не разберу… Сколько я уже подумывал, — всё, хватит с меня, бросаю. Но потом наука подсказала мне возможность клонирования. Тогда я вывел в пробирке целых легион мелкой детворы из твоего генома. И всё же, идеальное вместилище нашлось — я сам его нарёк, помню, ты нас с Урдом всё кликал чужим именем… Узнаëшь? Я решил, что оно было очень важным для тебя». Мужчина внимательно разглядывает янтарный холод напротив, рыскает, перебирает, пытается что-то найти. Хоть что-нибудь. Как голодающий узник ищет коренья для выживания. Как жаждущий в пустыне песок перебирает в надежде на оазис. Но это было тщетным. Существо в теле Мики видит, но не фокусирует взгляд; слуху доступны все токи воздуха, но смысл ускользает по глади. Глаза замыленные, а в ушах будто воск налит. Не удалась провокация? Как же это…? Клыки бессмертного стучат в недоумевающем гневе, но тот ещё держится, глубоко вдыхает, успокаивая себя. Думает: «Нет проблем, ничего страшного — поломайся для приличия. Пока можешь». Смотри на меня, когда я говорю с тобой… Та фраза Ферида стала ему колючей вспышкой, точь в точь описывая то, что хотел бы произнести Стаффорд. Как с языка снимал заранее… И эта мысль бурлит и кипит, наставляя ему сиюминутное желание вырвать глаза немому собеседнику, чтобы после накричать: «теперь ты видишь меня? Посмотри на меня, говнюк!» Вместо этого Риг терпеливо усмехается, но выходит усмешка рваной и подавленной. Какая же кислая и убогая ирония судьбы… Он пытался сделать всё, чтоб его божество на него взглянул. Но ему ничего не доставалось, кроме вспыхнувшего в венах заклятия бессрочного бытия. Никогда и ничего — ему всë приходилось выбивать и отбирать. Даже причину своего обращения оказался недостоин узнать. Почему так? Зачем? За что? В чём можно было так напортачить за свои двадцать с лишним человеческих лет, чтобы заслужить свой суровый жребий? Как будто совсем ещё юный со стороны первородный упырь долго вглядывался в беглого наёмника с мечом, а его всегда умиротворенное и блаженное лицо почему-то обретало окраску смерти. А потом он говорит своему первенцу о какой-то расплате. А затем цепляет тому на голову терновый венец, болезненно фиксируя на лбу, отчего по лицу бежали кровавые реки. В самом названии культа Стаффорда таилась тонкая метафора — «Хакуя» означает «сто ночей». Сто ночей одиночества — сто лет тоски. Рига ведёт. И он в последний раз запрещает себе срываться, заверяя, что все обиды припомнит позже, за всё извиниться заставит. «Хорошо, собирайся с мыслями, отец, а то опять облажаешься. Ты и так однажды лишнего наговорил, правда? И получил за это по полной программе — да уж, Иов многострадальный. Не представляю, какого это. Твоя жизнь — вечное чистилище, нам-то понятно, что после гибели только в Преисподнюю, а тебе даже туда не попасть! Хах, везет тебе как утопленнику». Отступник Совета — это падший самодержец, чьи опыты превратили мир в проекцию его тщеславия. Говорят, перед смертью каждый видит лицо отца. И Риг Стаффорд тоже смотрит вверх, пока все его былые соплеменники отвернулись, строя свою новую империю; и пока он искал в небосводе белый силуэт создателя, пока выпрашивал любого ответа на свою ненависть, он плакал, плакал, плакал. Как кающаяся Магдалена, как выбросивший серебро своим заказчикам Иуда, как выкопавший себе могилу Иаков Постник, как взявшая в руки челнок Мастридия. Он не ищет спасения, а лишь просит любви. Не получает отклик на свои мольбы, но надеется — верит, что его слышат.

***

…Кай слушает своего начальника, и через его вечно озорную полуулыбку торчат кончики клыков. Он никогда не сомневался в брошенном когда-то жребии — в поиске своего места в жизни, в гонении за смыслом. Давно уж взял на себя установку по отношению к Главе — простую и понятную, устойчивую, непримиримую. «Слушаю и повинуюсь». Каждый в Совете знал, что Пятый был лучшим из лучших послушников руководителя. Каратель, сыщик, палач. Он не судит, он не влезает в споры, он не торгуется — он наказывает. Жёстко наказывает. И способы давления у него иногда такие, что и самые отпетые могут перекреститься. В давние времена палачей было принято обходить, не говорить с ними, отшатываться. Такие люди были всегда отверженными, и потомки их задолго до рождения были наследниками страшной профессии. Но Кай не из тех, он был уважаем. Как говорят, рукопожатный. Он был самым преданным и исполнительным, какой бы ни был указ. Лест Карр вначале счёл это поведение грамотным угодничеством ради повышения в рангах, даже предположил, будто ему стоило опасаться за своё место. Но промазал — Кай к власти не стремился, территорию себе не потребовал после апокалипсиса, предпочтя так и остаться правой рукой Второго. Быть подле, быть ему опорой, если потребуется. Всё, что тот ему скажет, будет в новом отчёте на столе о выполненной задаче. Урд не хвалил, но кивал. С чего бы ему баловать лаврами за исполненный указ? Кай Лука никогда и не ждал, однако у него тоже была брешь — никто в мире не смел назвать его слабаком. Таких выпадов он не прощает, потому что сам презирает всякое бессилие и немощность. Потому что он обещал. Дал слово своей умирающей матери, когда сам едва ли стоял на ногах от чахотки. Всю человеческую юность провёл в болезнях на постели, что в любую минуту может стать смертным одром. Такие, как он, в те века не выживали, от них негласно стремились избавиться как от дефектных — не лечили до конца, меньше кормили, кидали со скал. Миру не нужно поколение иждивенцев. Кай был не нужен миру. Кай искренне убеждён, что жертвы не достойны ни спасения, ни жалости. Закон природы таков: либо ты, либо тебя. Пройдено на собственной шкуре. Это Кай Лука сам напрашивался получить под дых лично от Второго, чтобы учиться драться. Ему всегда нужен соперник посильнее, покруче, потому что он сам хочет быть тем, кого никто никогда не порвёт. И после Пятый дал старейшему и древнейшему в Совете присягу. Неофициально, не вслух, неявно, но мысленно — да. Сначала, ему думалось, для выгоды, потом и понял, что ничего взамен не хочет. Каждый новый приказ наполняет его существование хоть какой-то ценностью. Потому что ничто другое не держит в мире. Любой вампир через это проходит — непонимание своего места в мире, незнания как дальше распорядиться своей жизнью. — Это не приказ, — спокойно выдаёт Второй Прародитель, и его сподвижник бодро реагирует. Не руками, не плечами, а видом таким, будто уши кошка навострила. — Это личное поручение. — Касательно?.. — нетерпеливо молвит Кай Лука, изогнув бровь. Ему интересно, ему крайне любопытно. В последний раз владыка обращался по таким запросам лишь с целью передачи писем кораблям в Японию. Тоже не приказ — добрая просьба. Дружеская, можно сказать. Это была целая система сообщений, практически незримая для заинтересованных глаз. Хотя Урд Джиллес никогда и не делал из этой истории секрета для посторонних. Отношение было очень бюрократическое: ну, обратил; ну, связь поддерживают; ну, все через это проходят. Ответов приходилось ждать долго, и иногда всё зависело лишь от благоприятных морских сообщений меж Евразией с тем Восточным островом, находящимся на границе карт. А за ним только океан, океан, океан… — Письма, корабли, штамп; помнишь? Она умерла — надеюсь, это уже для тебя не новость, — ему не нужно было углубляться в детали: слуга и без того улавливал суть, впитывал нюансы, как сухая губка дождь. Он заранее догадывается о предмете обсуждения, хотя сперва и сам не понял этого. — Сбереги другую, если… Кай застывает, Урд требовательно недоговаривает. Это красочный намёк, данная им защита тебе. Призрачная — на всякий случай, всего не предвидеть, но поручителя лучше назначить заранее. Ведь некому вверить ему эту просьбу, как ни Пятому — самому надёжному и безгранично преданному среди прочих служивых рук. Он ещё тогда себя проявил, не став чесать языком о переписке, которую на самом деле никогда не вскрывал, значит, никогда и не читал. Этому дворянину не нужны были красочные описания, ему хватало скупого факта: там его обращённая, долг ответственности за прирученных взывает наставлять и после разлуки. Кай тогда пожал плечами: надо — так надо. — …Если вдруг с тобой что-то случится? — наконец завершил Кай просьбу, и далось ему это с натугой: ведь он столетиями полагал Второго неуязвимым, могучим, невероятно правильным. Как же повредить тому, кому неведомы шрамы? — Верно, — спокойно соглашается мулат, словно по прочной льдине шагая, убирает руки в потайные глубины плаща. — Передашь Совету, что это именно та Чио Хаюми. Та самая — отыскалась. Никто лично её не видел, проверять не будут, допрашивать тоже не должны. Всё ясно? Вопросы? — Только один. Зачем? — Кай не разыгрывает себя: он не видит в этом толка. Хотя догадка о милосердии мелькает сквозь туман сознания. Может быть, дело только в ностальгии? Ведь иногда хочется уберечь тёплый кусочек прошлого наперекор буре, вне зависимости от его цены и значения. Подручный Главы считает, что эта конспирация без надобности, вряд ли ты попадёшь под опалу в ходе разбирательств, хотя без лишнего внимания к тебе не обойдётся, так проблема ли это? — У Крул слишком много врагов, а происхождение этой Чио, прямо скажем, затёртое, — невесомо, но ёмко резюмирует Глава, выдержав тактильную паузу. — Мы оба понимаем: как любой продукт секты Хакуя, она должна была быть ликвидирована. Таков закон. «Однако на тебя, Кай, положиться можно — ты ни раз доказывал свою лояльность». Говорят, не испытывай друзей, близких и слуг на преданность — испытание не пройдут, разочарование будет слишком горьким, чтобы глотать. Но Пятый — не тот случай. Со времён, как исчез Риг, Глава Совета никого уже близко к себе не подпускал: лишь единицы, не вызывавшие тени сомнения, удостаивались права остаться в его свите. Ищейку за плечом Второго тот лично никогда не выделял и не прельщал ему. И потому та простая доверительная фраза для Кая стала бальзамом. Значит, за ним подмечали это служение. Значит, не зря. Вампир суетливо поправляет на своей шее платок, принимая похвалу без лишних восторгов. И он кивает, слово аристократа даёт: как скажите, Лорд. Тон его обращений принимает более официальный вид — столькими веками служения бок о бок заслужен был едва ли не права считаться другом, и тем не менее в этот миг господствовала обязанность. «Буду надеяться, что смерть минует Вас. Не хотелось бы скорбеть по Вам». Это было до того, как Крул Цепеш объявила об убийстве Первого; тогда-то цепной пёс Главы и понял, по какой причине даже самые стойкие и щадящие короли могут оказаться в немилости толпы. Но и эта новость не заставила Кая отвернуться. Наверное, он в самых дерзких мыслях уже и так допускал эту правду. 2013. — Знаю, это всё не моё дело, Лорд. Но хотелось бы узнать, так меж вами… — внезапно интересуется между делом Пятый, опираясь локтями о спинку стула, где чуть ранее располагался, выслушав новое слово в новейшем мире. За окном зима, сугробы, крещенские морозы. Январь в Москве крепкий. Не колкости ради спрашивает, чистое любопытство движет. Просто видел, что исчезновение Чио еле уловимо, но отразилось печатью тоски. А теперь, когда было объявлено в каждый уголок мира о сборе, её следа так и не мелькнуло. «Да или нет?» — Не подбирай слова, Кай, — перекидывает стопку бумаг со стола в ящик, говорит Урд так спокойно и обыденно словно о погоде. Только есть нюанс: его Второй в этом вопросе не игнорирует, в отличие от всех остальных. — Ты, полагаю, ожидаешь услышать «да». Но ей показалось, просто показалось. Слушающему дворянину тоже показалось. Кажется вдруг — движения Джиллеса становятся резче, голос тяжелеет и звучит ниже, а взгляд сверкает острым льдом: этот ответ будто преграда, как если бы он хотел уберечь привычно спокойное сердце от новых ран. Залёг немой ответ на грани гонения: «не лей из пустого в порожнее — уйди». Никаких прямых пояснений, всё только подтекстами, жестами, взглядами, интонацией. При этом всё понимают. Особый язык общения тех, кто живёт слишком долго, чтобы не оставить за собой компрометирующей информации.

***

…Белокурый юнец в своём внутреннем измерении бездвижно стоит и смотрит под ноги, а озеро печалей иссыхает. Туман сгустился, чужие ногти и белые пальцы елозят по его лицу. Морозное дыхание за спиной, стук нетленного сердца — в голове. Связь с телом утеряна, смысл существования тоже, собственная личность под вопросом, его удел… Быть подавленным существом более могучим и древним. Шикама что-то говорит, что-то предлагает, но тот отмалчивается. Он не верит никому и ничему. Хватит с него этих обнадеживающих речей! Он питал доверие к королеве — и она его привязывала к себе для того, чтобы потом отвести на казнь. Он верил в детстве Сайто — и тот просто вскармливал своего подопытного, аккуратно наблюдая свою подопытную свинку вблизи. Он верил до обращения Фериду — и тот разрушил его мир. Он готов был поверить тебе — но ты ничем не можешь помочь, твоя хата с краю. Довериться монстру внутри себя, создавшему вампирскую расу? Не проще ли сразу прихватить набор из мыла и верёвки по пути? Что за чушь несет этот призрак? Какое возмездие? Какая помощь? Какое принятие? Эти дипломатические пляски неуместны — только не с тем, кто жестоко обманут всем миром. Если и есть справедливость, то она либо слишком грубая, либо беспечная. Если бог есть, то он либо зол, либо немощен. В густом тумане они друг друга уже не видели, но вели тяжкий диалог, где нет правых и неправых. — Все вокруг считают, что в праве выбирать за меня. Кому мне мстить, кого прощать, кого винить и кого принимать… Хватит уже! — низкий, полнозвучный голос вдруг заполняет пространство, утяжеляя его, в нём исчезла мальчишеская неуверенность, нет и прежней холодности — теперь тут отчётливая зрелость, влекущая, властная, с резкими оттенками угрозы. Микаэла вырос, даже если ни один из окружающих так этого и не заметил. «Юичиро бы мне обращения не простил, он ненавидел вампиров больше всех! Он мечтал их убивать, а я стал одним из них. Я его убил не просто слепым инстинктом, ведь это был ты… Ты переплёлся с моим рассудком!» — осознав реальную причину своей ошибки, Шиндо преисполнился тягой к правосудию. Как бы там ни было, а на самом деле его несчастьем был Первый. Трупный червь, проложивший ходы глубоко под кожей его души. Лишний голос на задворках сознания гниёт, жадно хрустит остатками, лицемерно твердит о взаимопомощи. Кому это на руку? Уж точно не Мике. — Если бы ему удалось выжить, правда ли ты веришь, что вдвоём смогли бы противостоять миру? В первый же день ваше путешествие закончилось бы также — рано или поздно ты съел бы его, — издевка, будто сорвавшаяся с ветра, шепчется со всех сторон сразу, а определить источник невозможно. Первородный возмутитель спокойствия даже не пытается отрицать сказанное; играет тонкой ухмылкой, будто знает всю подноготную. Светловолосый, потерянный среди белой дымной пелены, нерешительно размахивает руками, пытаясь рассечь марево и вернуть себе хоть крупицу контроля. «Даже не пытайся, Микаэла. Тебе не победить меня и не переубедить». Их сшили как сиамских близнецов. В следующие пару секунд молодой упырь чувствует удавку на своей шее, а запястья опутали цепи из ниоткуда, но уходящие в пустоту миражей. — Тогда я каждую минуту буду с тобой бороться, пока не исчезну! — вопреки отчаянию, упрямец не пытается найти концы, но рывком тянет ту же цепь себе навстречу, вызывая на свет того, кто скрывался за кулисами этой пытки. — Я не обязан приносить себя в жертву, чтобы вы решили свои проблемы! — Вот же нахватался от Ригова щенка придури… Не прошло бесследно ваше недолгое общение, — тихо подмечает Шикама не без удивления, не без восхищения. — Только где он сейчас, Мика? Мертвец. — Я мёртв с тех пор, как меня обратили, — будто ядом выплёвывает Мика и с остервенением тянет за цепь. Звенит металл, тугой, не поддающийся, сопротивляющийся каждому движению, но в нём всё равно цепляется надежда дать бой всесильному врагу. Всё, что было дорого, давно растворилось. Какой смысл держаться за страх или сомнение? Надежда давно стала призрачной, зато остался безрассудный порыв идти до конца — защищать себя и своё крохотное право жить наперекор судьбе. «Один глаз красный, другой — жёлтый… Ну что там у вас, свет дали?» — шутливо распевает на фоне Риг, рассматривая отсутствующий лик своего пленника. Зубы парня стиснуты, а брови сведены у переносицы, пока он продолжал со всей мочи тянуть на себя оковы. Он наматывал их себе на руку и болезненно ликовал от того, что хоть над чем-то властен, перебарывая сопротивление на другом конце сквозь вуаль морока. — Микаэла, перестань! — пульсирует прямо в затылке, распространяется и отдаётся мигренью. — Ты уже мною поглощён, твой бунт ничего не исправит. К тому же, мы в заложниках. — Это не моя проблема, — парень хочет что-то ещё добавить. Что-то в духе: также как и моя душа, мои чувства, сам я тоже никогда не был вашей заботой. Во мгле показывается знакомый силуэт. — Проваливай из моей головы! Мальчишка издаёт пронзительный вопль, словно безнадёжный крик, устремлённый в густую тьму, где затаились древние привидения и неумолимые бесы, томящие годами пленника потусторонних забав. В его вопле уже нет ни малейшей трепетной дрожи, ни крупицы истинного ужаса — только всепоглощающая ярость человека, доведённого до крайней точки, раба, сумевшего восстать против угнетающего хозяина. Микаэла Шиндо — это тот самый единственный ребенок среди старцев, на коего повесили ритуальные бусы, облачили в роскошные меха, накололи на макушку корону из костей и привели на эшафот. А потом положили его голову на плаху, пока тот бездушно и зловеще глядел в никуда. Плата молодой кровью за самого древнего из древних. Его борьба происходит внутри, она никем не замечена, но это не значит, что её нет. Риг, с неизменным оголтелым вниманием, наблюдает эту утробную схватку, пристально вглядываясь в опустошённые черты бывшего воспитанника приюта Хакуя, чьи губы сжимались в безысходном протесте. Тот, сражаясь с самим собой, отрицает свою судьбу — пасть слугой страха своего. Бывший Прародитель уважал тех, кто не смиряется, но сейчас это так… Не к месту. «Эй, папаша! Может, тебе помочь? У меня тут есть один инструмент, который быстро приведёт тебя в чувство», — стройно и властно приглашает Риг, щёлкая пальцами прямо перед чужим носом, издавая ритмичные звуки: щелк. Щелк. Подобно крыльям хищного насекомого с ядовитым жалом. «Ты стал таким скучным, гораздо утомительнее нашего последнего разговора тогда. Знаешь, я даже не ожидал, что ты окажешься столь лёгкой добычей…» — Если ты остановишься, я смогу нас вытянуть из плена, — последняя, отчаянная попытка умиротворить ситуацию, но эта мольба растворяется в пустоте, не обретая ответа. — Я тебе не верю, — чеканит каждое слово светловолосый, срывая железную петлю со своей шеи и бросая в сторону своего внутреннего врага. В конце концов, они все друг другу мстят, и это грёбаное торнадо берёт исток с обид и рвения воздать по заслугам. Микаэла Шиндо знает теперь точно, что никакая месть не стоит того. Она, как сам он в детстве сказал, бóльшая беда для мстителя, а не врага. Шикама долго молчит, а потом говорит взъерошенному подростку то, чего совсем не ждёшь услышать: «Я не хочу терять тебя ещё раз». И юный собеседник мгновенно замолкает, словно застыл во времени. «О? Очнулся», — с напускным удивлением и насмешкой в голосе провозглашает Риг, сжимая в кулаке блестящий шприц, одновременно удерживая штифт большим пальцем. Игла находится всего в нескольких сантиметрах от левого глаза подростка, у которого только что испарился алый блеск. — «А я уж тебе собрался помогать в изгнании Микаэлы. Кто же знал, что яд настолько ослабит тебя, что сосуд против содержимого попрёт? Ну-ну, всё уже позади? Так что, ты готов к исповеди? Или тебе нужна ещё одна пауза? Прийти в себя». Опешивший Шиндо видит как развернулся Первый, уходя вглубь туманов. И тогда он пошёл следом, ведь жест явно приглашающий. Червь внутри копошится, обосновываясь в мясистой плоти. Червь — это часть его, не избавиться, не вытравить. Сирота из приюта считает, что эта сущность лжёт. Потому что все постоянно врут. Даже те, кто говорят правду сквозь призму этого обмана — даже они нечестны. И что? Разве Первый в этом исключителен? «Его звали Микаэль — тебя звали так. В прошлой жизни», — без лишних пояснений излагает Шикама Доджи, остановившись будто бы в эпицентре пустоты, застоя, увядания, затишья. Он протягивает ему руки, и звонкая мелодия чужих амулетов, браслетов и цепей вдруг показалась носителю баюкающей. И Микаэла пошёл на этот призыв, как моряк к поцелую сирены. Он понимает, что это станет ошибкой, что такое создание, как Первый Прародитель — оно же себе на уме. И привести оно может в западню, конечно, Мика колеблется. Но голос интуиции ему подсказывает, что это не обман и не засада. Броситься в омут памяти того, чье носишь сердце — чем не попытка сладить, раз не выходит словами и действиями? Возможно, именно эта тропа прояснит всё, что запутанно и туманно, и принесёт долгожданное умиротворение. Юнец растворяется в густой дымовой завесе, закрывает глаза и чувствует как туман его обнимает, растворяя в себе — руки Первого его объяли. И ему вдруг впервые становится спокойно. Как будто он вернулся в дом, которого у него никогда не было. К родителю, которого не существовало. Как будто падающая луна, грозящая уничтожить мир, неторопливо и устало вернулась на свою орбиту. Червь грызёт до костей. Хоть с паразитом, а хранитель сердца первородного вампира заключает в смирении: «но зато я не один…»

***

«Ну что, снова играешь в молчанку?» — разрывается Стаффорд, и резким, нервным жестом отшвыривает шприц, словно пытаясь вместе с ним отбросить собственные бессильные потуги. Плечи парализованного тела — чужие и невесомые в ладонях, и все же он трясет их, напоминая самому себе: его внемлют, но не считают нужным отвечать. «А впрочем, ладно». В свинцовом напряжении он обхватывает худую, как побег ивы, шею мальчишки. Тянется ближе, пальцы разрывают ткань воротника, оставляя после себя режущий слух хруст. Взгляд сущности ускользает в сторону, скользит по теням — и лицо остаётся непроницаемым, неподвижным: ни следа страха, ни едва уловимой жалости. Всё это лишь пуще распаляет существующую в его груди жестокую злость, и в глазах убийцы появляется блеск сумасшествия, руки покрываются дрожью. «Никакого сервиса — всё сам! Ты знал, что если пить кровь вампира, иногда можно увидеть отрывки его памяти? Маловероятно, работает через раз, но попытка не пытка. Естественно, ты это знал. Ты сам когда-то мне рассказал. Были же времена… Как будто лазейку мне на будущее оставил. Так ведь?» Былой меценат и серый кардинал приюта нависает над осиротевшим с рождения воспитанником. Он неторопливо разглядывает — хоть во взгляде мальчика не дрогнет ни долгожданная тревога, ни — тем более — искра пронзительной страсти. Как если бы перед ним сидел Будда, много раз уносимый волной бытия: так же безучастно отрешён от страданий, так же далёк от земного счастья. Тому, кто разомкнул узы жизни, равнодушны и высшая радость, и бездонная печаль. Риг не может и не хочет выносить этого равнодушия. Он стоит на самой границе между собой вчерашним и пропастью завтрашнего дня — нет возврата. Подступающий крах разъедает его изнутри. Утробно рычит, надрываясь так, будто душу выворачивают наизнанку, и мучительно осознаёт ускользающую параллель с Феридом: «я повёл себя как ты, а он повёл себя как я… Чтоб вы оба провалились!» «Я ненавижу вас обоих за то, что вы есть». Только у Ферида всё оправдано — Стаффорд сам привязал его к себе. Когда надеваешь кому-то на шею поводок, готовься обнаружить в кандалах свою ногу. Но никто не связывал Рига, никто не стеснял его добрыми фразами — так почему же он так помешался? Он видел как Шикаме Доджи всегда было плевать на всех вокруг; тот увлёкся ими словно от скуки или пробы ради. Окружённый молодыми упырями, он восседал среди них божеством, но никому не уделял своего драгоценного внимания. В «семью» пригласил, и на том гостеприимство закончилось: в этом доме, — в его доме, — априори не задумано уюта. Ни для кого… Кроме Ашеры — чертового фаворита. Будущий отступник наблюдал за ним, тихо бранил под нос рядом с Урдом. И тайно завидовал… И не оттого ли Риг оставил зависимого от него Ферида в живых? Как будто сказал: «я страдаю, и ты страдай». А между тем не оставляющий и после смерти его воздыхатель поднимается сквозь плеск чёрных вод, как оживший покойник в мраморном морге. Глухо повторяет своему бывшему наставнику, запинаясь в хохоте, несущемся сквозь потемневшие и пересохшие губы: «ты злишься, потому что боишься, что это случится и с тобой!» Седьмой Основатель лишь показал своему «отцу» одну из вариаций финала. Клыки брюнета сверкают во мраке. И впиваются в светлую плоть, пока ладонями Стаффорд давит на запястья Микаэлы, фиксируя всей своей мощью на месте, не позволяя сбежать, если тому вдруг взбредёт в уме рискнуть. Первый же глоток чужой крови обрушивает на Рига неведомый ранее шквал чернильного, липкого отчаяния — тягучего, словно смола. Он знает этот вкус: прогорклый, будто заполненный гноем по самую сердцевину, и, в то же самое время, затуманивающий рассудок сладким дурманом, затягивающим в омут сонливости. Захотелось ещё, жажда манила повторить этот запретный вкус. Но в каждом глотке — немая тоска родителя, заставшего гибель возлюбленного дитя. И подчёркнутая цитата из Библии, вырванная из контекста: право мести за Мной. Поглощая глоток за глотком владеющий сектой практически осязаемо всем нутром падает вниз, вниз, вниз. И видит кошмарный сон, пролистывающий страницы памяти и вшивающий утерянные листы перепачканными кровью нитками. 1120. …Море будто кто-то жуёт, и волны плещутся огромными валами. Они бьются об камни, разбиваясь белой пеной. Вода как чистый изумруд, тучи походит на грязный снег, солнца не видно сквозь них и кажется, будто его никогда больше не будет. Как будто весна больше не придёт, она осталась в прошлом запертой. Не боясь быть смытым новым потоком бури, молодой мужчина в светлых облачениях, укутанный шалью, скрывающей очертания фигуры; он смотрит с нескрываемой болью вдаль, наблюдая, как летящие чайки напрасно сражались с непогодой. Штормовой ветер бил по щекам, расплетенная коса резвилась как рваная вуаль. Момент вершины всех сдерживаемых страданий. Один во всём мире, если угодно. Единственный бессмертный в смертном мире. Говорят, на самом деле плод познания был спасением — он вытянул двух из бесконечного бытия в роскошных, но лишенных всякой свободы, садах. Шикама не просит — требует пощады! Невозможно же всегда быть должником за единственную брошенную насмешку не тому человеку. Может, никакой Мессией тот и не был, зато проклятие оказалось настоящим. «Услышь меня!» Окатило рёвом с уст первородного, и только гром раздаётся ему эхом на все призывы. Вот оно — божье слово. Проклятый вечностью давно смирился со своей незыблемостью, но порой рубец зудит. Шрам есть шрам, он тоже вечен. Уже не один, а два. В масштабах божественного даже вечность — лишь миг. Шикама тощие руки возводит вверх. Этот мир для него стал одной сплошной Голгофой. Нескончаемая агония с кровью на ладонях. Кажется, будто после его вопля раздаются ещё крики, звенящие как из-за рубежа пустоши. Он хватается за сердце и зовёт того, кого ни одна дорога не возвратит назад. «Микаэль, сын мой!» Он умоляет небеса назад утерянного вернуть. Обличает впервые за тысячелетие: «Ни палачам, ни судьям, ни толпе не выпало такого приговора как мне! Я сказал то, что сказал, и миллион раз о том пожалел, я расплатился сполна, а Тебе всё мало! Ты наградил меня худшей из утрат. Всем искренне заблуждающимся мирная смерть, а мне хлебать наказание до Судного Дня?» Перед глазами у потерявшего сына одна и та же картина. Не вымоется она, не сотрется веками: отмечено ему в сотый раз перед глазами наблюдать конец того, кого любит. Всякий настоящий родитель за чадо жизнь готов отдать, но что делать теперь, когда не для кого стало идти на жертву? Всю ночь тогда Шикама погибшего Микаэля в руках сжимал. Только слезы текли и капала кровь, пропитывая землю. Кто-то напал на его сына. Кто-то беспощадно его заколол, вонзив прямо в сердце сталь. Роняет слезинку впившийся в шею Риг, не желая уверовать в увиденное. Владелец уничтоженной секты был в ту пору слишком юн, слишком несдержан, слишком взвинчен. И мазал мимо он тогда тоже гораздо чаще, что ни шаг его — капкан, капкан, капкан. Неужели он сам смог когда-то настолько споткнуться? Давнешний беглец Совета мысленно отрицает, восклицая: «Это всё неправда! Ты просто комедию ломаешь, чтобы стрелки на меня метнуть, это вымысел — не было такого, не было!» Но к несчастью его, всё увиденное в омуте тех воспоминаний было чистейшей истиной. Он и сам понимал, только верить не хотел. В нём озлобление и неверие перебивали всякую трезвость мысли. «Если Ты молчишь, если такова Твоя великая воля — что-ж, я отвечу тем же. Я отвечу своим молчанием: я отвернусь, я отрекаюсь, я устал. Оставайся примерным господином лишь в людских молитвах. Мне же известно, что Ты сильнее зла и сильнее нас всех. Но не лучше». Драгоценный сын его подобной гибели не заслуживал — это подло, неправильно, гнусно. Хоть и кровопийца, обращённый родным предком, только был он для Первого лучше, лучше всех живых! Он не был способен причинить вред, он и мышей из жалости кормил, он оставался вечным ребёнком, не утратившим за столько лет своего наива и умения сострадать. Так почему судьба прибрала его к рукам? Почему дети платят за ошибки семей? Облитый морской пеной от волн, древний опускает лик вниз. Падает ниц, сжимая ткани своих одежд, камень когтями кромсая, бросая к небу свой вердикт. Своё собственное заклятие он порождает, свой реванш в затянутом конфликте, его последний ответ на божественное безмолвие: «Новые дети у меня будут — не по родству, но по крови. Будет целое племя, образ Твой в смертных они презреют, и чем дольше существовать будут, тем сильнее людской род возненавидят! Никогда не попросят ни Твоей помощи, ни благословения, ни прощения. И никакой над ними власти Ты иметь не будешь, они будут все моими. Я для них буду вместо Тебя». И через день Первый застает двух беглецов из Константинополя — он их узнаёт моментально. У них глаза другие. Видевшие трагедию, скрытую от мирского. Он смотрит с лукавством, он притворяется их спасителем, у него очи будто тёплая патока, пьянящая своей лаской и сахарными обещаниями. Риг помнит это столкновение. Помнит, как оба они притормозили своих лошадей. Учуявшие опасность животины ускакали назад, побросав своих наездников. Возможно, им с будущим братом по крови тоже следовало уйти, пока была такая возможность, только привлекательные речи незнакомца оказались сильнее любых сомнений. «Помнишь, Риг? Ты знаешь, как их звали. Убийц моего сына. Разумеется, ты помнишь: ты теперь всё вспомнил…» И Риг молчит. Опустившийся на ковёр из жухлой и высокой травы златоглазый покойник поворачивает невесомо и по-матерински к себе лик бывшего наёмника. Иссушенные лепестки опадают раньше сроков, пустоцвет никогда не даст плодов. Шикама был как снизошедший Серафим с облаков — навис светлой тенью над двумя беженцами. И окропил их лица лепестками цветущей белым сиренью. В некоторых поверьях сирень считается символом несчастья и смерти, она глушит собой запах тлена. Латинское выражение «под розой» означало секрет: всё сказанное должно остаться меж собеседниками. Первородный был как сама смерть в белоснежном обличии — его мёртвый взор с окраской чуткости, он как дыхание из иного измерения, вся его любовная благодать из подземелья сильно давит на грудь. Он шепчет Ригу: «Из-за Микаэля. Это ведь ты убил его — своими руками. А твой друг молчал и смотрел, не вмешивался… Прямо как сейчас. Стоит и глядит». Руки у Шикамы нежные, касания обманчиво робкие. И сухие, белёсые губы нежити целуют уголок его рта, опустились следом и веки. Иудин поцелуй в новой трактовке. Свершилось таинство чёрного посвящения в мир нежити — кровь из уст в уста напоминает загустевшие чернила, они размываются каплями, упавшими с подбородка на напряжённые руки с оружием; а оружие — это единственное, что забрал при бегстве с собой сероглазый иностранец в чужом краю. Риг ничего не мог сказать или сделать, только чувствовать как отмирают клетки кожи, а под собственными рёбрами исчезли стуки… И вот так, на всей земле проснулась нечеловеческая жестокость. И запела новая этика, отринувшая пути покаяния. И сменились желания, перемкнуло все прежние нравы. А Урд снова наблюдает… И снова остаётся нем, но не глух. Он как изогнутая и покалеченная калла, значащая собой затишье. Пауза, прекращение, молчание. «Когда вернётся память, — а она когда-нибудь вернётся, — ему станется лишь хуже. Вы же, кажется, были очень дружны?» — нога Прародителя на груди у слушателя, лежащего на спине и приподнятого на локтях. Воркующий оскал угрожает кареглазому. Тому, кто станет в будущем Главой Совета, но это будет так нескоро… Сверкающие украшения горят под бликом догоревшего за морским горизонтом солнца. Со стороны их новый родитель по крови походит на деву. Слишком тонкий, слишком изящный — ветер подует и сдует. Богоматерь с клыками. Не стоило обманываться этой изнеженной красотой, ведь под волочащейся накидкой цвета слоновой кости таятся тысячи чертей. И Шикама выплевывает, в свои фразы отравы столько вливая, что отравиться можно без зацепки на излечение. «Чудно. Вы останетесь друзьями не только в радости, но и в горе. Ты не разболтаешь ему, верно? Ты же не хочешь сделать своему брату больнее? Держи свой рот на замке, ведь ты это делаешь мастерски», — молодой с виду мужчина с его феминной хрупкостью накидкой своей укрывает плечи, босыми стопами беззвучно наступая по камню. «И не тешься иллюзией, будто ты ему напомнишь, и ваши извинения тут же всё поправят. Никогда не прощу вас обоих». А потом тёмно-бордовые капли его крови падают с длинных пальцев, оставляя на смуглом лице поверженного, уже осознавшего происходящий ужас, размазню из густеющих сгустков, запрещая тому отказаться от первого глотка.

***

…Изгою Совета стало тоскливо как никогда. Есть мнение, будто предел боли может мир менять, сужая его. Все выплаканные и невыплаканные слезы той эпохи превратились в кровь, как засохли на лице у Рига его собственные, вобравшие в себя всю ту тяжесть, о которой он помыслить не мог. Он так и нависает над своим заложником, буравя полным потерянности взором, а руки его, фиксирующие к полу запястья бывшего воспитанника из приюта Хакуя, поползли неуверенно выше. Переплелись его пальцы с пальцами обездвиженного, будто надеялся толику амнистии себе урвать, будто ещё ждёт примирения. Может, воды утекло больше, чем кажется? Может, есть возможность как-то зарыть войны топор? Он хотел бы сказать: «не говори, что невозможно нам простить друг друга, не сжигай мосты; неужели ты в самом деле не способен на помилование?» Столько лет носить в себе ту злобу, целый век ютиться с убийцами собственного сына и звать их своими новыми детьми. Безумие? Отчаяние? Издевательство? Ладони под пальцами Рига еле дрогнули, обозначив присутствие. «Ну что?..» — с тягучим укором обращается суть «родителя» через юношеские уста. — «Вспомнил?» Мужчина не просит прощения, знает, что это ничего не исправит… Он молчит, и кажется ему, будто теперь ни слова не сможет вымолвить. Сокрушительный цунами всё погасил, а пламя ненависти сожгло всё вокруг. Будто связки голосовые атрофировались. Хозяин запретной организации так долго был уверен, что ответ перед ним должен держать именно Первый, а оказалось, что виновен он сам. Переломила эта истина его пополам через колено. Теперь-то понятно, почему же их божество чуть ли ни шарахался от надоедливого первенца среди новообращённых как от слизняка. Почему мучил своим напускным равнодушием, держа на короткой дистанции. И понятно теперь, почему он засмеялся на его вопрос о причине обращения. Я говорю, иногда правда того не стоит. Печальная ухмылка брюнета ныне стала запоздалым ответом своему названному брату. Пытался же уберечь от страшного прошлого, но Риг Стаффорд ведь не послушал…