Любовь

Red — Hide Я убегу и спрячусь, пока не исчезнут воспоминания, И оставлю позади любовь, которая так сильна.

— Что это ты делаешь? — с недоумением звучит за твоей спиной знакомый голос. Раньше он был беззаботным и даже озорным, теперь же казался удрученным и несколько опустошенным. Раньше бы он заставил тебя просто напрячься от какого-нибудь беззлобного подкола, мог бы помочь выдохнуть, теперь лишь усилил твою внутреннюю пустоту. Темнота сгустилась в своей бездне. Схлопнулась сингулярность. Лакус стоит над тобой, еле оклемавшийся с битвы, но в нём читалась потеря иная — не та, что снаружи. Но такая, которую не прочесть тем, кто недавно не лишился чего-то ценного. Его лицо похоже на побелевший залом, что вот-вот треснет. — Неважно, — буркнув, продолжаешь голыми руками копаться в обломках рухнувшего сегодняшним днём здания. — Где Рене? Ждёт тебя со всеми? Повисает недолгая, но очень многозначительная заминка. Страж молчит, и ты ничего не говоришь. Ты уже догадываешься о пропаже былого соратника, но хочется до победного услышать ответ иной, идущий вразрез с догадкой. Оторвавшись от своего никем непонятого занятия, оборачиваешься к наблюдающему через плечо и видишь взор страшнее ярости или боевого запала. Ты будто хочешь сказать, что не может быть на самом деле так, как кажется. Что тишина эта таит не скорбь, а просто утомление. Тот же пожимает плечами, и вместо прямого обозначения даёт краткое пояснение, до коего сам дошёл чуть позже положенного. — В целом, всё честно. Я отобрал у него сестру, а он забрал моего лучшего друга, — меч, который покоился на его плече, остриём как-то грустно смотрел вниз. И ладонь его не сжимала крепко, напротив — очень вяло. Лакус собой напоминал слегка увянувший в горшке цветок, сосед коего был выброшен в окно. Он принимает произошедшее как Пизанская башня: с уклоном, но держится. А ты думаешь, что все вокруг не сумасшедшие, а просто зачарованные. И спадают чары бездушия лишь изредка, в критический момент. Красноглазый не стал вдаваться в подробности, что выпущенная стрела с ядом была для него, но Рене своей спиной закрыл, отвадив гибель. Даже у бессмертных циников есть те, ради кого не жаль сойти с земной арены.

***

 — В первый день катастрофы… — напоминает юноша, что годится в сверстники Микаэле. Различия были лишь в том, что этот парень был человеком и боролся за любую сторону, что была против вампиров. Он из Сопротивления, потому что ненавидел вампиров равно как и все бунтующие люди, выжившие после армагеддона. — В первый же день ворвались в наши дома… Заявили о своём господстве, пленили всех, кого нашли. Но ты, ты!.. Моя сестра просила тебя остановиться, а ты убил её. В этих словах читалось гораздо больше, чем было озвучено. Должно быть, с этой виной лучник и готовился к бою. Должно быть, он годами не мог уснуть и ему всё снился один и тот же сценарий: его старшая сестра сама была ребёнком, а он сквозь щель в шкафу наблюдал как неизвестного происхождения кровопийца всю жизнь из неё выдоил. Она до последнего не сдала брата, казалось, что даже и не сопротивлялась. Храбро ступила в вечность без истерик и воплей, может, испугаться-то толком не успела. Но брат, спрятанный во мраке за створками мебели, спасти не смог, не попытался, не рискнул. Он испугался.  — Вот оно как! Похоже, не зря кровь пролил — без её гибели остался бы размазней и всю жизнь просидел в том шкафу, — в очах напротив упырь не узрел какого-то озарения.  Малец тот в затаенных недрах сознания и так пришёл к тому же выводу, может, давно… Лакус всё вспомнил, и лишь тогда понял мотивы своего сегодняшнего поражения. Не такого, где сам погибает, но такого, где жизнь поделилась на «до» и «после». Где за содеянное придётся ответить. Стрела торчит из плеча Вельта и не даёт ране обратно срастись, а меч глубже проникает в грудную клетку юного бойца. Так они и смотрят друг на друга, зная, что не столько разнятся по своей природе, сколько схожи по несчастью теперь. Война тем и беспощадна, что нет в ней сторон без драмы. И лишь после тысячи ночей кровопролития мы считаем наши потери и думаем, а можно ли было как-то иначе?

***

Понуро кивнув, ты опять возвращаешься к своим раскопкам. Как будто свежую могилу вскапываешь в поиске драгоценностей. Клад на заднем дворе. — Тебе всё равно? — безучастно интересуешься, ломая ноготь об камень и наблюдая, как он снова отрастает на ту же длину и даже чуть длиннее. Постоянные потери точат когти медленно, неощутимо, но неотвратимо. — А тебе хочется так думать? — с напускным спокойствием кидает тот, пиная один из обломков, отброшенный раннее тобой. — Если бы не обращение, мы бы с ним прикончили друг друга из-за разных сторон на войне. — Вы воевали против друг друга, что ли? — недоверчиво уточняешь, уже упираясь пальцами во что-то уцелевшее, твёрдое, гладкое. Нашла то, что искала… — Люди часто бывают врагами поневоле, — на этих нотах будто бы закончилась исповедь. Обычная история рядового, коих сотни вокруг. И сколько же трагичных рассказов можно услышать от каждого? Каждая жизнь — поистине уникальная книга. И не у каждой есть хороший конец. Иногда твой противник может быть весь от ресниц до пят похожим на тебя. Как потерянный в далёком детстве брат, про которого родители не говорили. Но на войне как на войне. Погибнешь сам, если пожалеешь. Забавно, что лишь в новой ипостаси Рене и Лакус так спелись, будто водили крепкую дружбу с пеленок. Человеческая жизнь у них отнимала больше, чем вечная. Оттого и людей они презрели искреннее. — Мне очень жаль. Правда, — почти шепчешь, стряхивая с найденной коробки пыль и известь. Погнутая, но целая и без замков. Лакус кивнул, но ты не видишь. Самое жуткое в твоей ситуации не то, что тебе опять приходится столкнуться с чьей-то гибелью. А то, что тебя не бередит больше никакое горе. Когда переполнен стакан, в него сколько воды более ни лей — он не заполнится больше. Страшно, это когда полнота чувств становится пустотой. Тебя даже вина не волнует, ведь не прикрывая те союзники твой тыл, может, не схлестнулись бы с таким трагичным исходом. Тебе парадоксально захотелось ещё какой-то катастрофы, как в пьесах Шекспира. Чтобы с гибелью любовников в финале, чтобы с покаянием злодея за ширмой — просто чтобы убедиться, что ты действительно уже ничего не ощущаешь. Ты не выцарапываешь больше корки от ранок, не кусаешь их, не жуёшь, не смакуешь. Ты им обещала. И с Крул вы, можно сказать, на мизинцах условились, что всякие похороны подождут. Сначала нужно замочить режиссёра этого фильма ужасов. Того, кто сюжет ведёт в самое пекло на потеху оператору, стоящему за камерой. Их имена Шикама и Риг — это их семейные дрязги были первопричиной всему. Под любопытным взглядом соратника ты коробку вскрываешь ту, обнаружив свою самую желанную потеряшку. Забрав со дна все исписанные листки, всё такие же пожелтевшие и по краям треснувшие, существующие до сих пор под честным словом и последним китайским предупреждением, ты поднимаешься и молча уходишь. Неловко съезжаешь на пятках сапог по обвалам как спортсмен-любитель по необкатанной лыжне. Что будет дальше? Прощание — от праха к праху. Не начать же нового без избавления от прежнего, да? Бумага с твоего завзятого броска летит прямо к огню догорающего от подвальных взрывов бункера. Все письма, что демонстрировал тебе бывший мучитель, станут просто горсткой пепла. Так правильно, так лучше для всех. Не держать же до скончания времён их под подушкой, правда? Тот же почерк, что и твой… В топку его. Ловить апрель за руку и застать взгляд зимы. Уехать на метро сквозь твердыню скал и развергнувшиеся океаны. Забыть, начать с нуля, укрыться от всего сущего, зарыться в норе под свалкой мёртвых листьев. Не оставляет видение, будто ты сама на глубине двух метров. Все эти подземелья, сдачи крови, первобытный страх перед сильнейшими — оно всё не позади, оно где-то рядом осталось, оно здесь. Лежишь себе, поперхнувшись от брошенной сверху земли, а над тобой несколько пар светящихся в темноте алых глаз. Провожают в последний путь, и только один с небесной лазурью вместо бордо в самом конце бросит пару чёрных цветков как немой символ разочарования. Люди и нежить складывали оружия друг перед другом. Уничтоженная секта стала точкой соприкосновения, после которой зашла речь о переговорах. Китайская ничья — нет проигравших, нет победителей. Лест Карр заверял Второго, что Совет пощады для Крул не оценит и не простит. Надо же. Из всех дилемм Третьего взволновал только вопрос об участи Цепеш, недаром назначен был Третьим в ранге, ох недаром… ничем его не удивишь — держится своей линии. «Вам виднее, Господин. Но извольте вопрос: зачем тогда вообще нужен закон? Если мы будем попускать нарушения двум-трем исключениям, тогда и все остальные возьмутся порядки рушить. И на суде они припомнят Вам эту амнистию… Это Ваши правила, Вы их глаголили и берегли, Вы в моральном праве сделать допущение, однако двойные стандарты многих введут в замешательство. Если не всех». Узрев догорающие в полёте письма, мужчина только на одну секунду позволил себе отвлечься от диалога и поймать своим взором твою фигуру, хаотично разметающую руками порхающие пергаменты. Выглядит нелепо — как сам с собой играющий ребёнок, которому чем бы ни тешиться, лишь бы теребить одно и то же. Привлечь к себе внимание. Он, конечно, понимает что ты делаешь и почему. И Урду нечего сказать тебе, он спешит отвернуться и продолжить обговаривать все возникшие вопросы где-то подальше от твоей персоны, дабы не наткнуться на твою очередную душещипательную тираду. Мол, а что там с Ригом, а что с Крул, а что с миром меж людьми и вампирами, а что с Чио, а что с ней самой теперь будет? А тебе ответить хотелось. Что-то броское, что-то острое, что-то эдакое. Что-то в стиле: «сам сказал, что нечего себя равнять с ней — вот и тебе нечего за прошлое хвататься». Но нюанс весь в том, что он и не хватался… Собирал по крупицам былое как раз таки Риг. Забавно, но… Второго Прародителя принято в своей среде считать консерватором, уповающим к прежним временам, — лучшим! — тогда как Риг был белой вороной, что неустанно летит навстречу будущему. Только Урд умел смиряться и отпускать прошлое, зная, что его не повторить, тогда как его брат по крови этому так и не научился. Или не захотел. Из внутреннего кармашка своего пальто нараспашку достаёшь шприц. Опять эти идиотские и ненавистные тебе штучки-дрючки, напоминающие о пройденных тяготах в плену. Шприцы, шприцы, шприцы — они есть у всех и у каждого, даже у ребёнка, ибо яд в сложившихся реалиях показал себя эффективнее стали. И тебе тоже: с волками быть — по-волчьи выть. Хвала богам, что этот будет крайним. И этот был выдан не Главой, а королевой. «Так что, участвуешь?» — прыскает Крул Цепеш, приподняв тебя за подбородок указательным пальцем. — «Действовать придётся решительно — засомневаться и отойти будет непозволительным баловством, тут тебе не жмурки в Сангвинэме», — увидев в тебе тупую и упёртую настойчивость, она тянет уголки рта в кривом оскале.  Она всё понимает, насколько сильно может быть желание кому-то навалять. Кому-то доказать, что ты не слабая. Отметив на другом берегу, огибающим гигантский причал, три коротких вспышки света, ты делаешь глубокий вдох. И вонзаешь иглу себе в шею, совсем не испытав никакого ужаса, отторжения или страха от укола. Шток давишь резко и до упора без всяких раздумий. Пройденные ранее исследования научили не бояться боли, потому что для бессмертных её не существует. Хоть одно преимущество вынесено тобой за стенами лабораторий: из времени, не знавшего пощады и спасения, рождается личность, не знающая теперь слова «больно».  — Вот. Куда втыкать — сообразишь, — королева перед своим уходом тебе в карман сует мединструмент, наполненный прозрачной жидкостью. Точно такой же, какой вколол тебе при бегстве один из подчинённых секты Хакуя. — Адреналин толковый, тебя никто не удержит. У сектантов выкрала — они пользовались, чтобы повысить свои шансы на победу, так что…  — А если вмешается Урд? Он же сильнее тебя: ему ничего не стоит тебя поймать и меня остановить даже под действием этой… Штуки. В прошлый раз меня даже Пятый смог тормознуть, — с неверием выясняешь детали, внутренне готовясь к последнему грядущему броску в развязке событий.  — Не попытается. Он больше думает, чем делает. На той ноте вы разминулись. Королева скрылась за пару минут до того, как распахнулся бункер, из коего выскочил Микаэла и следом — Риг. 

***

…Лениво, медлительно и настороженно кисти отступника сместились к шее, на коей только что затянулись следы его клыков. А потом его ладони крепко опоясывают шею, сжимая её — до лёгкого хрипа напротив, до невозможности сделать вдох. Непрощенный трясёт своего родителя по крови, будто хочет ещё что-то выбить и что-то внушить, хотя сам является обвиняемым. Озаренное сожаление сменилось жгучим гневом и самозащитой собственной совести, и тот будет всё отрицать, будет биться за своё прощение, убеждать его — себя. — Мы защищались, Шикама, — шипящим шёпотом рубит молчание Риг, держа визави за горло. — Я убил его, потому что спасал нас с Урдом! Откуда мне было знать, что твой выродок своих жертв не добивал? — глаза у мужчины были как колючая проволока, измазанная ошметками с висящими клочьями ветхой одежды. В ответ никаких откликов, поэтому Риг Стаффорд снова и снова выпаливает то, что думает о случившемся. Может, хоть тогда ему что-то ответят. «Мы были почти детьми!.. Да, мы испугались. Да, я прикончил твоего ублюдка. Только нюанс в том, что это он сам напал на нас: признай, что твой сыночка был не так хорош, как ты думал о нём! Он сам нарвался на нас, он игрался с нами как кошка с катушкой! Признай, признай!!» Горячие слезы ярости застыли в распахнутых очах ренегата, пока он тряс как неваляшку своего творца. По чужим щекам хлопал, пытаясь достучаться; за грудки сжимал до треска ткани, но ничего из перечисленного не отражалось в бесстрастном выражении перед ним. Как будто Первый не с ним: не видит зла и не говорит о зле. «Господи, что ты сделал со мной?.. Ты поступил со мной ещё хуже, чем ненавистный тобой бог. Что за нескончаемый круговорот? И правду ты мне уже показал, моих объяснений слушать не хочешь, извинения тебе не нужны — чего ты, старая жаба, хочешь? Чтобы я вечно страдал от своей единственной ошибки? Как ты сам? Мало меня: ты обрёк на те же муки других. Тех, кто были перед тобой чисты. Кто до тебя были чисты». Как держать на прицеле свою связанную жертву, трясти перед ней пистолетом и ставить первым же условием: «оставь меня в покое! хватит меня тиранить!» Как попасть в свой же капкан и сетовать на смотрящего, что это он тебя притащил к той железной пасти. Прислонить дуло к своему виску и замолвить перед следящим: «это вообще-то тебе должно быть стыдно». — Не оправдывайся, — удручение и снисхождение читаются в низком юношеском голосе, что прорезался первым лучом солнца сквозь безлунную ночь. — Ни одна собака своего хвоста не укусит. — Во, как запел! — не может уняться Стаффорд, сводя брови к переносице. Буравя своими кровавыми глазами, кажется, будто даже белки пропитались багряным, став совсем уж неестественными, нечеловеческими. — Ты воздал мне сполна, даже выше крыши! Ха, я догадывался, но теперь точно знаю: ты не сопротивлялся, когда мы с Урдом напали на тебя, ты симулировал борьбу. Может, моя организация, моя удачная попытка твоего возвращения — это тоже твой далеко идущий план? И то, что сейчас ты лежишь как выпотрошенный карась — тоже? Что ты ещё припас? — мужчина обхватывает крупными ладонями лик подростка, заставляя глядеть на себя. — Ты… Всё это время мне поддавался. Ты хотел, чтобы я прочёл это прошлое, чтобы я всё вспомнил. Теперь, когда я узнал, чего ты ждёшь от меня? Бывший Византийский наёмник кидал догадки одну за другой, бросая все тузы на покерный стол; Риг не надеялся попасть в цель, а всё же мимо не мазал. Об этом ему дали понять, наконец-то, обращённые к нему зрачки янтарных очей. Холодные, спокойные, утаскивающие в глубину ледового озера. — Вероятного, я жду твоей смелости, наконец, повзрослеть и зажить самостоятельно? — лёгкая насмешка сквозила в снежной пустоте. Карателю не показалось, но Первый в самом деле его дразнит. — Если у тебя не окончательно потеряна совесть, то она тебе ответит лучше меня: в конце концов, каждый сам в ответе за свою душу. — Что ты о себе думаешь?! — ему хотелось запустить пальцы в глаза своей добычи, покопаться в самых недрах, вырвать язык и кишки. Может, хоть так удастся побыть в чужой шкуре, чтобы что-то понять. — Благородный, значит… Милостиво отпускаешь нас в свободный полёт — падение! Принимаешь истину частями и только ту, которая тебе угодна, а что до наших жизней? Ты на божка сетуешь, да сам поступил также! Ты хуже всякого Бога и Дьявола, ты хуже… — вурдалак будто ещё договорить хотел, но в последнюю долю секунды сжал губы в тонкую линию, опустив веки и глубоко вдохнув. «Ты хуже меня». И в этом вердикте Риг находит обреченное и злорадное утешение для всех совершенных грехов. А их было вдоволь: один лишь Ферид чего стóит. И вместо той фразы он отпускает своего создателя так отчужденно, уставши. Окончательно утеряв веру в согласие сторон, он отчаялся. Снова. И на самом деле он уже чувствует себя выдохшимся, просто катящимся вниз колесом по инерции, окончательно изношенным и неподдающимся ремонту. И почему-то Ригу кажется, что Первый прекрасно понял тот беззвучный вывод, потому и усмехнулся. Слегка, незаметно, тихо. — Знаю я, почему ты Ашеру с собой потащил. Тоже ради него, ради своего ненаглядного чада, — Риг поднимается, возвышаясь над недвижимым Микаэлой. Тот показался ему обесточенным генератором, коему неоткуда черпать энергию. Может, услышанные слова в кое-то веке дошли до своего адресата? Беглый Прародитель в это не верил, он сдался — ему не достучаться до того, кого он когда-то сам обожествлял. Любил и ненавидел. «Наверное, ты счёл его реинкарнацией. А было бы так удобно, если бы я или Урд подошли на роль нового носителя, да? Думаешь, я идею с пересадкой твоего сердца сам придумал?.. Хах, да я просто списал твою догадку, как видишь — успешно». Один из эпизодов Риг хорошо запомнил: уже потом, после того, как сундук с вырванным сердцем утопил. Он сам брату по крови напомнил: «я всё видал, Урд… Я видел, куда он упрятал своего любимчика. Надо пойти и посмотреть. Вместе». Не мог сказать прямо, что один страшится идти в экспедицию. Это не просьба, а уговор. Оба знали, что брат Крул, о ком она так сильно сокрушалась дни напролёт, может быть уже мёртв. А если жив, так почему бы не разузнать о причинах ухода Первого, да не вернуть обратно в их нетленное братство? Выдумать историю, мол, сбежал Ашера, отбился от рук покровителя… Совсем скоро они выбрали ту ночь, чтобы найти скалистый грот. Ведомый разгадкой хотя бы одной из возникших тайн, бывший наёмник шёл впереди, готовый разрубать мечом каждую мешающуюся ему ветку в зарослях. Он ходил слишком шумно, словно бы прятаться не от кого, чего об Урде не скажешь — оглядывался каждые пару минут, иногда даже застывал на месте, прислушивался подобно охотнику в лесу.  Сколько бы ни потешался над этим будущий отступник, а основания для подобных опасений были: вдруг кто-то идёт следом? — Мы нашли твоего Микаэля. Где-то в глубине грота, ты очень постарался, упрятав его там, — рассказывает Риг, прохаживаясь полумесяцем вокруг фигуры светловолосого мальчишки. Руки у него за спиной — всё как прежде. Только пальцы отчего-то ломит — дрожали от нервов, слишком уж наигрался с ними создатель секты. «Ей-богу, твой выблядок был как принцесса в хрустальном гробу. Ты ведь для того и берег его, чтобы однажды воскресить… Думал, способ найдется какой-нибудь, может, люди что-то придумают? В отличие от вампиров, они-то умели шагать вперëд и менять мир. И ты попробовал — ты думал, что внедрив ему сердце Ашеры, он как-то воскреснет? Ты заблуждался в ту пору наравне со мной». Риг помнит всё: тела в гроте было два. Одно принадлежало Ашере, на другое кивает северянин и поворачивается без особых надежд к собрату. «Догадки есть, кто это может быть?» — спрашивает, но не всматривается. Урд невзначай, но пользуется невнимательностью компаньона, когда отводит взор в сторону, тяжко сглатывает и скрипя изрекает: «не знаю». — Теперь-то я знаю, что он солгал мне тогда, — рассуждает Риг, потирая пальцами виски, раздражённо выдыхая. Когда ему надоедает очередная сценическая пауза со стороны Первого, упырь просто хватает его за шкирку и швыряет к стене. И снова ноль реакции. Стоящие в навесных шкафах мензурки и колбы бьются, да и сами полки съезжают вниз. Владельцу бункера не жаль, ему вообще уже ничего не жаль, кроме себя.  — Это тело, где ты сейчас засел — это ведь гены не только твои, а твоего сына. Я много лет его создавал до нужного результата — я оттачивал... Тебе что, больше нечего сказать? Может, ты хоть попытаешься меня убить? Брось, тебе хватит сил — встань и убей меня! Или я не достоин? Тебе нравится мнить себя новым богом: тебе нравится, что я не могу найти покой, что я по тебе так сокрушаюсь? Сколько ты ещё хочешь мучить меня: ещё век или три? Хотя, чего мелочиться! Давай сразу сто, м-м? Ну же, неужели так и будешь кататься по полу, терпеть мои удары и плевки? Когда он требовал от «отца» гневных тирад, он забывал хоть в этот миг, что срывается сам. Что его выдержка потерпела крах. Что его ожидания от этой встречи себя не оправдали. Что его маска беспринципного хладнокровия просто лопнула и треснула, но тот больше не хочет её склеивать — какой толк? А ведь Урд его предупреждал, что ничего хорошего не выйдет, но тот же себя счёл умнее. И счёл, что вынесет любую несчастливую весть. И узнанной правдой был наказан за рвение к ней. Наихудший проигрыш — это поражение перед самим собой, а затем ещё и униженное прошение о признании победы от врага, потому что уже не получалось убедить себя в собственном преимуществе перед исходом дел. Короче говоря, Риг сломался. Один треск, второй, следующий… Как слом сгнившей ветки. Коррозия добралась до сердцевины. — Знаешь, а я так молился на тебя, я так тебе благоволил… Ты подарил мне семью, я имею ввиду настоящую семью. У меня никогда такой не было при человеческой жизни, ничего подобного; я правда во всё это поверил. По-настоящему поверил, отец, — опущенные веки, глубокий вдох и выдох через нос. Риг даже сейчас сдерживается, даже в моменте своих откровений. Это его Евангелие, это его мемуар, это его исповедь становления на путь тьмы. — А потом ты всё отобрал у меня — у всех нас. Все твой уход со временем приняли, но не я... Почему ты просто меня не убил? Почему ты предпочёл именно уйти? А я скажу почему: у твоего горя не было точки насыщения, и поэтому ты обрёк меня на скитания, подобные тебе. И даже теперь ты предпочитаешь опять сношать мне мозг своим равнодушием — напоказ. Но я знаю, что тебе не плевать! Тебе не плевать, ты просто притворяешься. Ты всегда притворялся. Ты всегда всем лгал. «Теперь-то я убедился в этом… Как и в том, что мы с тобой действительно очень похожи, даже слишком». Окончательно утвердившись в мысли, что больше он ничего не услышит от того, кто его обратил, вурдалак намеревается покинуть своё резервное убежище. Он слишком долго и усердно старался, слишком долго пытался, а теперь в сухом эквиваленте раскрылась простая схема: сын высказал отцу обиды, а отец молча посчитал ворон в окне. Сказать Ригу больше нечего — он вылил накипевшее и теперь чувствовал себя окончательно измотанным. Стало ли легче? Может, чуть-чуть. Да, он был виновен перед своим врагом, но наказание не может длиться вечность. Даже осуждённые пожизненно в конечном итоге умирают. А Первый, должно быть, этого так и не признал. Как и не признал и не понял того, что Риг Стаффорд почитал всю эту семейную идиллию в её первых порах. В родне могут каждый день говорить, что любят друг друга, потому что так принято; но когда он нечто похожее выдавал хоть раз-два за свою длинную жизнь, он именно это и имел ввиду. Именно поэтому, когда Первый ушёл, только Риг пытался бороться за эту иллюзию. И поэтому, выждав ночи, тайно ушёл на поиски «отца». Он хотел уговорить его вернуться, он хотел узнать причины. А Шикама этого так и не понял. Даже чуткий к его мыслям и чувствам Урд до конца не смог понять. И в этом плену одного сплошного недопонимания со всех сторон пострадали все. Вызрел глобальный конфликт длинною в бесконечность. Риг стал плохим «братом». Ужасным «отцом». И неблагодарным «сыном». Но Риг никогда не говорил, что он совершенен. Он всегда знал — он не образец для подражания, с него примеров лучше не брать. В семье не без урода.  В последний миг перед тем как развернуться и уйти, оставив дальнейшие события на волю судьбы, Стаффорд трет основание переносицы, жмёт во внутренние уголки своих глаз, запирая слезы и слышит отклик. Должно быть, последний. Первый сквозь грустный смешок, наконец, сам обратился к своему «сыну»: «Странно, что до тебя так и не дошло, почему я оставил тебя жить дальше. Ты по-своему сообразителен, ты непокорный, ты живёшь на своей волне, но очевидных вещей ты в упор не видишь...» Внутри упыря всё скрутилось и застыло. Будь он смертным, то покрылся бы холодным потом. Микаэла неторопливо поднимается, и в каждом движении и изгибе отступник видит повадки Шикамы. Сущность следит за ним внимательно, запрещая тому отвести глаз от себя. И что-то в этих чертах сменилось, как после долгой стужи наступил мартовский рассвет с первой капелью. И внезапно создателю секты стало неуютно и плохо, когда он вспомнил о своих собственных словах, обращённых когда-то к Батори. «Нет, не смей…» — мысленно взвыл бывший Прародитель, метаясь меж одинаково пугающими его вариантами: закрыть себе уши или дослушать. — «Не смей говорить мне что-то про свободу! Не поступай со мной также, как я с ним. Если ты это сделаешь, я клянусь, я тебя снова убью!» Белоснежный дух графа скрипит больным суставом за его спиной и стучит в предвкушении зубами. Никогда не покинет — даже после гибели. Да, Риг много кого сжил со свету, не всегда напрямую, но всё же губил. Так разве он не предупреждал всех приспешников, что в случае ухода будет карать? Потому что владыка секты Хакуя не столько переживал об оставленных свидетелях, сколько злился за чужой эгоизм. Он давал этим неблагодарным смертным всё: безбедную жизнь, опору, идею, покровительство, да даже бессмертие — вот вам, получите! — что ещё им всем нужно? Он вложил в своё детище всё то, чего сам не имел; то, что у него отняли. Иронично то, что найдя единственного, кто готов был следовать за ним до конца, Риг сам его покинул, следуя примеру «отца». Не просто покинул — сбежал. Ферид Батори нашёл лучшее решение, дабы не калечить своё тщеславие и при том выразить залегший бунт — красиво уйти на глазах обидчика, ещё и дверью хлопнуть. Новая и устрашающая версия детского побега из дома, только теперь навсегда. Риг боялся примерить на себя похожий исход. Повис штиль, и возникло такое осязаемое чувство, как будто они здесь не одни. Но не то ощущение, словно кто-то говорит «обернись», а шепчет наперекор противоположное — «не оборачивайся». Детская считалочка-песня Кагомэ-Кагомэ. Выбранный «демоном» игрок в центре круга с завязанными глазами, а все прочие, за руки держась, ведут в темноте хоровод. А потом песня завершается, и слепцу нужно угадать того, кто у него стоит позади. Вот и Ригу кажется, что с ним также забавятся. Как будто он спит и слышит как кто-то дышит под кроватью. И едва губы мальчишки приоткрылись, чтобы что-то сказать, как весь этот саспенс триллера прекратился режущим свистом. Мимо захватчика пронеслась миниатюрная фигура, размытая периферией оптических иллюзий. Только копна длинных и волнистых волос оттенка морозных румян слаженно и безошибочно ответила на вопрос о личине кого-то дико вторгнувшегося в диалог. Мужчине точно не показалось, но он увидел то, что увидел: Микаэла не двигается с места, а расправляет руки словно бы для репрессивных объятий. И одними губами шепчет: «я заждался, Крул». Не один лишь Риг имеет к Первому претензии, не он один хотел мести — об этом тот неловко позабыл. И о том, что яма в его запасную обитель при должном усердии легко бы нашлась, она даже не была заперта, ведь скрывающемуся было не до заметания следов, некогда, незачем. Как давно Цепеш тут стояла? За его спиной, слушала, наблюдала, выжидала... И ему точно не показалось, но худые руки, ухватившие его со спины, были более чем реальны. Твои отросшие когти, твои пальцы, твоя миндального перелива кожа, твоё дыхание у него за ухом, твоё право мести, твоя очередь атаковать. В связке с Крул — вампирские дочь и мать. А ведь казалось, вы с ней-то точно никогда бы не нашли взаимопонимания. Но общие неприятели сближают сильнее общей миссии. Двое всегда будут дружить против третьего. «Надо же, какой сюрприз…» — досадливо внутри выдыхает Риг, больше сетуя на то, что не успел услышать ответа от Шикамы. Их прервали. А у него на спине повисшая ноша, которую одним только тычком локтя можно скинуть и прибить к полу. Но что-то мешало как утробный предохранитель, который заело в пистолете. Мощи к сопротивлению предательски не доставало, а в тебе бурлит вколотый совсем недавно допинг. «Его кровь нас смаривает...» Как он мог забыть? Твои клыки без всяких прелюдий впились цепкой хваткой ему в шею, как бойцовская собака кусает свою добычу до костей. Твоя победоносная злоба наконец-то нашла свой выход, ты ни за что не упустишь момента. Согнувшийся под натиском чужой ненависти Риг перехватывает твои запястья, видя, как ты щупаешь пальцами каждый его карман, что-то упрямо выискивая. Нож. Затем он испытывает то забытое покалывание — его испивают. За первым глотком сразу следует второй. Разве он тебе не рассказывал о проблемах кровопития меж сородичами?.. Молодняк среди нежити не умеют останавливаться вовремя. Как было бы нелепо умереть от твоих клыков только из-за того, что ты не умеешь контролировать свои инстинкты в тот миг, когда на язык попадает амброзия из чужих вен. И вместе с бурей досады он вдруг улавливает восхищенное торжество: его угрозы и пытки, наконец, взрастили в тебе силу на отпор. Такого не случилось даже с Коичи, хотя тот терпел гораздо дольше. Вурдалак из всех своих искалеченных сил перебрасывает тебя через себя, буквально выдернув тем самым жадного клеща от раны; и ты ударяешься затылком об пол, но сознания не теряешь. Микстура из шприца держит тебя в трезвости и ясности при любых увечьях. Подняв глаза к развернувшейся перед ним драке, тот всё ещё чувствует твою упрямую хватку на своих локтях. Хоть и лежащая, а всё же держишь его. — Не жирно будет? Адреналин, потом вампирская кровь, — язвит он сквозь сжатые зубы, посмотрев на тебя. Прямо в широко распахнутые от перенапряжения очи со слегка расширенными зрачками. В тебе сразу два стимулятора, поэтому тебе вообще хватает энергии, чтобы до сих пор удерживать столь древнего Прародителя. — Запоешь ещё с такой-то пьянки! Что-ж тебе так на месте не сиделось?! — А тебе? Ты начал всё это первым! — выпаливаешь в ответ, облизываясь от остатков трапезы. Рот алый как у гейши. Ясельная группа отдыхает: ярлык виновника перекидывают друг другу как мяч. Ригу нужно идти, у него нет времени на пустой бабский треп. И уж тем более нет никакой мочи опять выслушивать чьи-то обвинения. Три приговора ему за сутки, не слишком много? — Пошла ты!.. — от его рывков рвётся пиджак в твоих пальцах. Ещё немного, и он вырвется, если, конечно, не убьёт тебя сейчас; этот вариант был бы даже быстрее и удобнее. Но ты в этот блеф не веришь, а если так будет, то тебя уже не пугает собственная гибель. За Коичи, за апокалипсис, за прежнюю жизнь, за разрушенное будущее, за Микаэлу, за собственные мучения — виновник должен быть уничтожен! — Сам пошёл! — рычишь в ответ и тянешь его обратно вниз, к себе. Ты мститель или выжившая? Ты уже свою тропу выбрала, пойдя на поводу собственных негодований и унижений. Это так… Незрело. Эмоции взяли верх даже над инстинктом самосохранения. И ладно ты, но Крул Цепеш… Там, в темноте с выбитой лампой ничего не видать. Она набросилась как пикирующая сова на мышь. Она обещала Первому. Со дня его пробуждения кивнула, что выполнит его условия и его завещание. Она сперва не понимала мотива, она не слышала нот, но скоро сама догадалась... Ведь он потребовал не только встречи с Ригом и Урдом, он сказал больше — он сказал, что она должна будет его убить. Третья не напрямую, но скоро разгадала этот кроссворд: «Ты не собирался их убивать, потому что прикипел к ним. Потому и держался от них в стороне — ты очеловечивался рядом с ними, они всегда напоминали тебе о твоей трагедии». Говорят, сильнее сожаления и ярости нет ничего. Но любовь Шикамы оказалась ещё сильнее. Шикама Доджи так долго дожидался момента мести, так хотел помучить своих первенцев ещё немного и ещё немного, и упустил момент. Не заметил сразу, что привязался к ним сам. Семейный ужин с горем вместо лимона в чайной чашке. Такая у Первого с Ригом ничья... Риг и Урд виновны в гибели его сына, но именно они заставили проклятого богом со временем подзабыть свою утрату. Их обоих в отбрасываемой тени благодетеля звали никак. Чем дольше и внимательнее Первый Прародитель наблюдал за ними, тем больше начинал им сопереживать. Круговорот злобы обрывается тогда, когда расцветает помилование. Говорят, прощение — эгоистично. Оно делает лучше того, кто прощает, но ничему не учит обидчиков. Безупречный исход — паритет. Возможно, Первый оставался бессмертным вовсе не потому что до сих пор наказан богом. А потому что даже у божества не хватило сил отпустить. История склонна к повторениям. Виток за витком — даже боги иногда ошибаются, в конце концов, создав склонного к оплошностями человека из образа и подобия великий Создатель тоже сбился...  Понимая, что больше не сможешь задерживать своего экс-мучителя, ты кричишь в сторону тьмы. Ты предупреждаешь дворянку, что силы твои на исходе. Это предел твоего голодного бунта. О том, что у Рига отчего-то тоже слишком мало мощи, тебе знать не обязательно. Хозяин лаборатории даже допустил мысль, не могла ли ты тоже со спины незаметно прыснуть отравы? Но нет, проблема явно была в чём-то другом… Он знает, что перед ним происходит смертельная борьба, но не в силах вмешаться, даже пройти через тебя — преграду, столь ничтожную с его точки зрения. И это раздражает сейчас сильнее всего, ведь ответ был так близок!.. — Отпусти, Чио, тебе же только хуже будет… Глаза выколю и обратно не вставлю — всю вечность слепой будешь! — рычит упырь, и вы катитесь друг по другу как сцепившиеся уличные коты. — Выкалывай! Но до Мики ты не доберёшься… — парируешь без страха, сражаясь с ним, словно в бою без правил. Его блеф и страшилки больше не работают — ты уже на опыте. И за эти секунды слышится влажный хруст и звук падающего тела. Непроглядная темень не внушает доверия подглядеть итогов той конфронтации, но Риг отчего-то горько усмехается, считая, что это Первый его «сестру» по крови уделал. Мужчина сначала присматривается к той темноте, потом опускает зрачки на тебя, видя, как твоя голова повёрнута туда же — в сторону реванша. И коралловые твои глаза испуганные в ожидании последствий. Он говорит с нервной ухмылкой: «ну что, допрыгались?» А потом прямо перед ним падает кем-то выброшенный комок из мышц и клапанов. Чьё-то вырванное из груди сердце сквозь пробитые ребра и вспоротые ткани наспех, одними только клыками и ногтями. Ему оставалось одеревенело смотреть на бьющееся без носителя сердце Первого и захлебываться вязкой тиной своей астении. Цикл замкнулся.