Узы

Drummatix — Жива

Уйди от меня, ведь ни дня

Мне не провести в покое

И теплом не кроет.

«Не подходите, вы, оба — двое!» — рвëшь глотку, стоя на краю скалистого берега. Весенние ночи короче зимних, потому и утренние сумерки приближаются за твоей спиной, ибо наконец-то эта долгая и мучительная тьма подошла к завершению. Всё рано или поздно заканчивается. Как же всё пришло к этому? К тому, что ты выставила остриё ножа перед собой, а рука у тебя дерганная из-за адреналина, действо которого ещё не закончилось. Ты как муха под банкой, размеренная солнцем и неспособная выбраться сквозь закалённое стекло. Это непреодолимо, это всё так достало тебя; сколько можно? Оба вампира намерены склонить тебя каждый на свою сторону по своим выгодам. Или убить, чтобы просто не путалась. Тебя стало в последний момент слишком много в сей эпопеи, каждый не рад, что пощадил, не придав значения твоей фигуре. Знала ты, почему они оба так любезничают сейчас, почему они ждут и следят с усиленным вниманием за каждым твоим вдохом. Потому что в другой руке ты стискиваешь бьющееся сердце, и ладонь у тебя измазана в чёрной-чëрной крови из-за него. Ещё шаг назад — упадешь с обрыва в багряное море. Вместе с заветным артефактом раздора. Тело у тебя всё знобит как на морозе, дыхание рваное и в голове сплошной белый дым. Это такая жуткая игра: хочешь жить — думай и контролируй себя. Как умеешь, как сможешь. Совсем не соответствует твоему возрасту: тебе бы к экзаменам готовиться, а не вот это всё. Жаль, что этого нет и не будет. Вырваться из цепких лап до сих пор ошарашенного Рига, броситься к заветному трофею, ухватить в придачу нож, бежать на выход и оказаться на перекрёстке трёх дорог. Одна сторона враждебная, другая — сомнительная, третья — смертельная. — Чио, не дури! Не ему же ты в самом деле собираешься его отдать? После всего, что он делал с тобой в заточении, — неторопливо под аккомпанемент нарастающей угрозы цедит королева, не рискуя делать к тебе ни шагу вперёд. Не спугнуть бы, не спровоцировать на какую-то очередную глупость. — Ты же ненавидишь его, разве нет? Ты его поносила на чем свет стоит, чего теперь ковыряешься? И без того оба опростоволосились, не успев перехватить тебя. Всё слишком неожиданно случилось, даже ты сама поверить не можешь, что это всё с тобой. Что это ты держишь высших Прародителей на мушке, проверяя их терпение сим вещдоком. — Да-да, отдай его ей. Я ведь всё равно потом отберу, — бодро кивает брюнет, трет ладонью плечо с порванным рукавом. Почему-то и твой укус как-то лениво зарастает: что за напасть такая? Как будто кто-то слоями упадка обмазывал, и с каждым часом становилось труднее. И дышать, и бежать, и регенерировать. Кровь Первого погасила мощь, твой укус подбавил слабины, и есть какая-то ещё загвоздка, но не получается разобрать какая именно. От следов клыков на шее ворот его рубашки окрасился красным. Как разлитая акварель по бумаге. — Мало? Ты уже наворотил делов, Риг, — шипит королева, сжигая собрата своими пламенными рубинами в очах. Они оба как две кобры, готовящиеся к нападению.  — Не без твоей помощи, Крул.  А ты смотришь и думаешь: начерта?.. Никто из них толком не знает как в дальнейшем распорядиться тем, что стоит на кону. Оба получили что хотели, но складывался вывод, будто они уже из вредности и жадности делили ненужное. Назло друг другу. То, что ценнее всего на свете было ещё вчера, сегодня кажется просто выброшенной на помойку елью после праздников. — Завалитесь! Надоело уже, — верещишь, крепче сжимая трепыхающийся орган. Губы дрожат, зубы стиснуты до скрежета эмали. Кончик лезвия тускло мерцает в полутьме. Утро начинается не с кофе, а с реванша. А потом ты судорожно вздыхаешь, сводя все свои мысли в один чёткий вывод. «Какие вы все-таки уроды все… Да если бы не вы, если бы не эта хренотень!..» — запинка, всхлип, вдох. Успокойся, ты договоришь, тебя впервые слушают. — «Вы все так помешаны на этом дерьме… Вы и так всё узнали, чего ещё хотите?! Да я утоплю его: нет сердца — нет проблем!» Твой последний акт сопротивления, выраженный в стихающем выдохе, отвержения любой из сторон и искоренения всего, что всех так долго волновало: просто выкинуть артефакт всеобщей боли недостаточно, нужно быть радикальной. И ты вонзаешь нож прямо в бьющуюся спазмами плоть, бросаясь могучим прыжком куда-то в гущу уснувших волн. От мысли до выстрела шаг короче, чем кажется.  И в этом полёте ты вдруг почувствовала себя как-то легко, свободно, просто. Не ты падаешь, а камень у тебя с души. Выскажи обиды — и станет проще внутри, как будто форточку распахнули, впустив кислорода. Как будто среди толпы рукоплещущих оваций лишь ты сказала, что пьеса сегодня — «хрень собачья». Ветер бьёт прямо в лицо, короткие волосы — по щекам. Всё прямо как в той авиакатастрофе, только тогда ты боялась, а теперь растворилась. Свежий бриз апрельской прохлады с ароматами тысячи цветов. Пока приближался под ногами глянец морской поверхности, ты смотрела не вниз, а на другой берег. Словно в замедленной съёмке. Там, где толпились смертные и упыри — они впервые за прошедшие года смогли говорить без оружия, это ли не победа над тем, что вначале было немыслимым? В стороне от толпы на краю корабля замечаешь одну высокую фигуру, чей плащ резвится в свечении мутной зари, обрамляющей тёмный и безликий силуэт. Как в первую встречу ослепил на рассвете, так и сейчас...  Стан тонкий, руки в карманах, золото серьги мигает как полярная звезда. А вокруг калейдоскоп ярких красок пастельных тонов после серого и простуженного ничего.  Высокая гора Фудзи, океан как бургундское вино, цветущие деревья сверкают белым и персиковым, и это вселяет надежду, что почившая цивилизация оживёт. Первым признаком возрождения из пепла Хиросимы и Нагасаки стали расцветающие вишни.  Замкнутый круг мести и злобы разомкнулся твоим прыжком в никуда. Лучший способ усмирить волнения — пойти им навстречу, распахнуть руки и понять, что нечего бояться более. В конце концов, ты так долго мнила себя уцелевшей вопреки всему, значит, и в этот раз свезет. Вампиры не погибают от таких ударов, вампиры никогда не умирают. Толкая друг друга в разные стороны, оба бессмертных прыгают следом за тобой. Второе Пришествие совершится, когда пойдет кровавый дождь. Брызг от тебя в солёном море с мёртвой рыбой и моллюсками так много, что в пору признать их ливнем. Интересно, кого в том хаосе, в охоте за отметками бросятся вытаскивать первее? Бывшую хозяйку Сангвинэма, обвиненную Советом в пособничестве секте; главного отступника и крысу иерархии, чьи веяния вложили патроны в револьвер, который в конечном итоге пальнул по целой эпохе; или тебя — неуемного свидетеля развязки, обращённого полгода назад? В общем-то ты ни на что не повлияла, а просто добавила окончательный мазок на полотно. Последний штрих. Для здания всех заговоров и переворотов останешься лишь кирпичной крошкой. Фарш обратно не провернуть. Погружаясь всё глубже в омут, ты задерживаешь дыхание и роняешь то, что держала, наблюдая, как во мраке исчезает когда-то бьющаяся жизнь. Как Риг с Урдом когда-то его сбросили в пучину волн, так и сейчас оно возвращается туда, где никому больше не станет известно о нём. И кажется тебе, словно сквозь толщу воды кто-то подплывает к тебе. Ближе и ближе, как акула свою добычу пасёт. Через толщу материи видишь лишь бледное, слегка перекошенное лицо Коичи Хаюми. Он жив? Или это глюки? А потом кто-то хватает тебя за локоть и тянет за собой.

***

Крул выходит на берег, буквально прорываясь через миры. Тяжко шагая по битому камню причала, она волочит за собой сразу два тела — обоих за шкирку. Как мать, утаскивающая непослушных отпрысков с детской площадки. Она рвано дышала, она выплёвывает под ноги забившуюся в лёгкие воду, что мешала поглотить кислород. Вокруг пахнет дымом: запах гари и копоти подобает более осени, чем весне. Побирушка, несущая с помойки дорогие покрывала.  Подняв глаза, она видит стоящих перед собой двоих, от коих аура исходит противная и выжидательная. — Ну, что, голубки? Все кости уже перемыли? — криво-косо искажается рот вышедшей из воды аристократки. Как греческая богиня любви с ликом жаждущим какой-нибудь расправы. Она, как и всегда, будет бить первой. Хотя её, клянётся всеми предками до седьмого колена, тошнило от всей этой болтовни как от палёной водки. Ей хочется сказать нечто в духе: «заткнитесь и уберите от меня микрофон, лучше подскажите где тут унитаз». — Твои чище всех, — не теряется её извечный соперник, начало вражды с которым настолько старо, что и причину не вспомнить сразу. Тот немного сокращает между ними дистанцию, как бы ни хотелось на самом деле отойти подальше с брезгливо сморщенным носом. Пятый остался там, где стоял. — И какого чёрта, Крул? — юношеский, до конца даже не сломавшийся в этапе взросления голос, — оттого и такой противный в своих высоких нотах! — вырвал её из какого-то тугого оцепенения, из морока её личной трагедии, произошедшей буквально с десяток минут назад. Ох, его-то ей сейчас как не хватало для полного фиаско… Лест Карр скрещивает руки на груди, глядя на неё с укором и снисходительной насмешкой. Пришёл поглазеть на её провал? Это бесподобно.  Но сейчас ей было вовсе не до ругани и не до выяснения, кто и в чем больше прав. Она не вымотана, она ещё полна сил и неуступчивой пылкости своего темперамента, но право слово, как не в досуг ныне разбираться. Ее вся катавасия доконала не меньше тебя, не меньше других, может, и поболее. И где этот Глава, когда так нужен? — «Какого чёрта»? — изогнув светлую бровь, аристократка вздергивает подбородок, не теряя достоинства, даже будучи вся в мазуте и грязи отравленного моря. Двое подхваченных ею падают, когда она разомкнула пальцы с раздраженным выдохом. И она шагнула вперёд. — Какого чёрта ты здесь делаешь, так, наверное, хотел выразиться? Моя это территория, шкет! Уползай обратно в свой Берлин — не перед тобой мне отчитываться. Её привычная защита и способ бегства — напасть первой, укусить больнее. Даже сейчас, когда сердце, сказала бы она, разорвано не у Микаэлы, а у неё самой. Но лишь немногим известно: чем яростнее крик королевы, тем хуже ей внутри. И Лест это считывает, он умеет «читать» своих оппонентов. — Вот уж угадала, не передо мной тебе в самом деле оправдаться предстоит, — с деланным сарказмом подмечает Третий, а в руках у него оказывается свёрток с печатью. О, только чёртовых формальностей ей ещё доверху ко всему. — И не нужно ссориться со мной, Крул. У тебя без того немного времени осталось пожить — Совет Основателей твоей опрометчивости не проглотит, у тебя впереди приглашение на казнь. — Снесло крышу от ликования? Не прыгай через голову — последнее слово за Вторым, — бесстрашно выплёвывает Цепеш. Ещё два шага вперёд, она не выхватывает, а буквально вырывает из мальчишеских рук пергамент, ценности имевший для неё не более, чем рваный ботинок с оторванной подошвой. — А это!.. О, ты похлопотал знатно! Но всё это пыль, это всё просто дешёвая макулатура, ей бы только печь разжигать. Раз-раз — и нет ничего! — красноглазая разрывает документ в мелкие крохи, кидая им обоим под ноги, да с упоением таким гаденьким, довольным, злорадным.  Её почти трясло от злобного раздражения и куража в запале словесного боя.  «Обстоятельства сменились, пока вы бока пролеживали! Никому из вас невдомёк, что здесь происходило, что делала я ради сохранения хоть какой-то стабильности в здешнем балагане, зато свои вшивые памфлеты исписать вы успели, пока старшие разгребали всю эту свалку. Так что, пока я жива, то по-прежнему королева, истинный Третий Прародитель! Но ты как был подлизой, им же и будешь, Лест». И уж на этой фразе Лест Карр оскорбления не потерпит. Лицо у него оставалось таким же непробиваемым, казалось, ничто не выбило бы из колеи. Как она смела? Что вообще позволяла себе? Он был равным ей в Совете, имея полномочий не меньше неё, а ныне даже больше — одна она этого не признавала. Упрямая, истеричная, заносчивая карга. Мальчишка заносит ладонь для удара, восклицая вслух: «старая дрянь!» Однако в последний момент его кто-то тормозит, Крул же и глазом не моргнула — Глава Совета стоит сбоку с перехваченной рукой своего подчинённого. Как бы сам Урд ни уважал Леста за верность, почти что равную Каю, но откровенного хамства обеих сторон не потерпит. — Нашли время, — почти что шипит мулат, отпустив запястье дворянина. — Ваши выяснения отношений у всех на глазах уже поперёк горла. Сначала докончим с людьми, будет сбор, будет общий вердикт — и уж потом деритесь сколько влезет, только подальше от Совета. — Ваше право, Лорд. Но стоит ли утруждаться, тратить время на ту, кто себя выше наших законов ставит? — не успокаивается соратник, почти что механически тянущийся к своему оружию на поясе. Обычно он прятал клинок в трости, только нынче она была бы не к месту. Пришёл момент Урду Джиллесу сдержать перед «сестрой» своё слово. Выгородить, оправдать, миловать. Желательно так, чтобы после не возникало волнений. Крул не привыкать быть всеми тихо ненавистной, уж больно строптивый характер, только публичных унижений она не стерпит. Не смолчит. «Значит, наши законы пора пересматривать. Мы упустили немало возможностей предотвратить апокалипсис из-за того, что с самого начала дозволили смертным слишком многого. Слишком», — холодно и выверенно отрезает владыка, вызвав немалое изумление. И если правящий в центре Европы был слегка ошарашен подобным высказыванием, то аристократка не может сдержать оскала. Она победила, она будет свободной. Уста властителя глаголят её позицию, о коей она давно извещала собратьев в их незримом мирке. Благо, теперь со всеми согласился сам Урд; она всегда знала — он умел слушать, он умел находить компромисс, если это было в самом деле необходимо. — К слову, что с ними обоими? Они разом стукнулись головой и потеряли силы…? — со скепсисом в голосе мужчина поворачивается в бок, обращая взор на тех, кого Цепеш вытащила из воды. И в секунду его черты инкрустируются лёгким узором ошеломленного недоумения. — Она опять под адреналином, а Риг… — обернувшись, Крул тут же замолкает.  Вместо двоих нынче остался один.  «...А Риг сдристнул», — договаривает королева. Это была ожидаемая неожиданность.  Как только успел столь незаметно, столь тихо, столь быстро ускакать из под нескольких пар глаз своих сородичей? Не утерял хватку. — Может, в погоню? — ретиво бодрится возникший рядом Кай, до того наблюдающий всё происходящее где-то в сторонке. На расстоянии десяти шажков. Он, кажется, будто всю жизнь свою ждал такой удачи — самолично поучаствовать в поимке главного предателя. И формально ведь тот до сих пор числится ренегатом, хоть и на время пришлось объединить силы; повод ли это на всеуслышание объявить ушедшего невиновным? Всё так спуталось, так завертелось, а потом колесо вдруг снова встало, но сила центробежная ещё даёт знать о себе… Молчание нескольких секунд прервалось твоим утробным кашлем взахлёб. Как отхаркивающий шерсть кот. Лест брезгливо кривится, впервые глядя на тебя и задавая себе вопрос: «это её-то обратил Лорд двести лет назад?» А Кай предвидел ответ касательно Рига, хоть и всегда был далёк от тонкого чтения меж строк.  — Не нужно, — говорит Урд. – Я сам его найду.

***

…Обмельчавший дождь стучит по веткам и листьям, заползает змеями в самые сердцевины бутонов, заставляя слабейшие лепестки ниспадать вниз, аккуратно садясь в лужи подобно хилым лодкам. Бумажные плоты пойдут на дно. Как утонуло и сердце Первого, которое Риг отыскать больше не смог. Он хотел, он пытался. Дождевая вода под грохот небес капает с него, попадает в глаза, омывает лицо и стирает потрёпанный вид. Порванный после твоих потуг пиджак был заменён на первое, что попалось под руку создателю разрушенной секты, пришедшему в последнее пристанище с целью самолично поджечь — лабораторный халат. Белый аки невинность. Его ладонь покоилась на стволе дерева, потому что это была его единственная ныне опора. Так ему казалось — он отторжение своих деяний, выброшенный огрызок сгнившего плода познания, беглец в своём же измерении, созданном из химии, порошков и концентратов. Столько крови на его руках… Как долго от откладывал неминуемое сокрушение, и оно настало. Горестные думы уже не сводили с ума, но ввели в тёмную и бездонную апатию. Больше не к чему стремиться, больше не за что держаться. Что теперь ему делать в мире, который, ему думалось, никогда не рискнёт больше повернуться к нему спиной? И птицы замолкли, и звоны войны стихли, и огни погасли, и окаянный призрак Батори притих. Говорят, если совесть у тебя молчит, значит, бог покинул тебя. Таким раздавленным ренегат себя ещё никогда не чувствовал: будто вся вселенная превратилась в сплошную черную дыру, затянувшую все звёзды в искажение своего горизонта событий. Правда оказалась хуже, чем мог представить Стаффорд… И ему тогда не послышалось, но кажется причиной ухода всё-таки была не злоба, не обида, не месть — любовь. Самая настоящая и искренняя привязанность к тем, кого зарекался презреть до скончания времён. Ответ как бы прост и сложен одновременно. А Риг столько наговорил ему, так долго винил во всём, так сильно ополчился, совершенно ничего не зная. Казнить себя не было лучшим решением, но переждать кровопотерю от вспоротых ран было нужно. Справляться с собственными демонами в одиночку было излюбленным методом лечения души: Риг всегда убегал, и не только от семьи, от брата и сына по крови — от себя, пожалуй, тоже. Боже, да вся его жизнь это неудачное бегство!  — Выкладывай, Крул! — не просьба, а приказ. Как-то не по-родственному, да и не та история это, когда бы она взялась выкидывать на стол всё увиденное. Партия завершена, а амбициозные рвения где-то витают в воздухе. Королева вспорола тебе запястья до локтей, хотя ты уверяла, что и без неё справишься. Ещё свежи в памяти те жуткие образы, когда кровопусканием от допинга очищали. Она будто нарочито занимала себя бесполезными делами, чтобы отколоться от неминуемого диалога.  — Не повышай на меня голос! — отрезает бывшая владычица японского подземелья, не поднимая к нему колких глаз, покрытых патиной не присущей ей усталости. — Я при этих говорить ничего не стану, хоть под солнцем меня на столбе привяжи. Ясное дело, она имела ввиду Леста с Каем. Она не желает обнажать душу при тех, кого считает посторонними. Тех, кто её считают до сих пор ответчиком на суде по причастности к серии бесчеловечных экспериментов. Глава оборачивается к наблюдателем, понимая, что они его ближайшие соратники, но для неё — явные недруги, лишние уши, клеймовщики.  — Как скажешь, — не церемонясь, вампир склоняется над «сестрой», схватив за локоть и дернув в сторону. Как будто мать от дитя оторвал. Он уводит её в сторону, а она толком и не противится, ибо знает — её сил не хватит, чтобы ему возражать. Напротив, и хорошо, что так. Им если и имело смысл обсудить последние события, то только приватно, хотя и выглядела эта сцена так, будто палач уводит приговорённого в камеру пыток…  — Не надо, — еле слышно просишь ты, подрываясь с места, явно намереваясь помешать увиденному. Порченная кровь твоя сочилась через затягивающиеся раны, оставляя за каждым твоим шагом целые ручьи. Ты зажимаешь царапины рукавом своего пальто, не замечая как они лениво затягивались. — Оставь её! Оставь! Лест и Кай переглядывались, не понимая, стоит ли вмешиваться. Ведь их, кажется, предупреждали не влезать — каждый будет осведомлён в нужное время, стоило только проявить терпение. А терпения у вампиров в избытке как и времени.  — Быстро ты переобуваешься, Чио! — резко обрывает твои инициативы Джиллес, кратко глянув на тебя недовольным взором и свободной рукой ткнув в тебя указательным пальцем.  И тебе вдруг стало горько и обидно, ведь он впервые тебя пристыдил. Прилюдно. Хотя ты виноватой себя толком не чувствовала, а всё равно в душу будто кошки нагадили. «Посиди спокойно хоть пару часов, ты и так сильно засветилась… Твоё имя едва ли вычистишь от грязи». Клацнув клыками, он быстро смиряет твои рвения. И кажется тебе, что даже королева, находящаяся в плену его крепкой хватки смотрит на тебя с тем же разочарованием, что и мать на дочь, неспособную похвастаться выученной песней или стихом перед солидными людьми. Двое ускользают, и ты ещё долго задерживаешь взор свой на том месте, где они исчезли с поля зрения. И стояла бы так, наверное, очень долго, пока в бок не ткнул Кай, протянув мензурку с кровью: «Восстановись, а то ещё нападешь на кого-то — нам эти казусы в перемирии ни к чему будут». Вурдалак прислоняется к дереву плечом, склонив голову вниз и наблюдая с безучастным выражением как ручьи переплетаются меж собой и уходят вдаль, чтобы слиться с идущими к реке потоками. Нечасто есть шанс просто замереть и присмотреться к природе вокруг — слишком долго и топорно тот спускал свои века на мечту о возмездии, просадив лучшие времена в этой заведомо бестолковой ставке. Ва-банк сработал, но у исповеди оказалась обратная сторона. «Я взывал к твоей любви, так и не догадавшись, что она всегда была у меня под носом». Иногда высшей степенью её является сила отпустить ближнего. Иногда, как сам говорил когда-то Риг, чтобы трагедию предотвратить, нужно вовремя спустить курок. Вспомнив о даренном ему украшении, вампир стягивает с шеи цепочку с камнем, решая присмотреться к ней. Не удивился бы, если бы узрел какую-нибудь выбитую гравировку, доступную только для нечеловеческого глаза. С надписью в стиле «ненавижу» или «люблю». И едва оказался кулон в руке, как тот почувствовал слабый приток сил… Вот оно — то, что его медленно и методично ослабляло в последние дни. Кто бы мог подумать, что этот лунный камень будет пропитан сильнейшей дозой отравы? Оберег наоборот. Последний сюрприз от преследователя. Откуда вообще Ферид мог быть уверен, что Риг оставит сей дар при себе? И что же, он и напал тогда, приняв на себя самого первый удар ядовитого заряда?.. Он с самого начала умирать шёл. Образ смеющихся в исступлении алых глаз с белыми ресницами, будто бы покрытыми инеем, привиделся бывшему Прародителю. И Риг тоже неровно усмехается, едва не перейдя на хохот: только сил отчего-то недостаёт даже для истерики. Всё выела в нём истина, кроме способности ещё хоть чему-то приятно или не очень омрачаться. Это воистину худшая весна во всех её многоцветиях. Лучше бы зима два раза по три раза повторилась бы. Позади себя разом с треском грозы брюнет не слышит, но ощущает всем существом чьё-то появление. — Я ждал, — коротко кидает северянин, не дрогнув ни единым мускулом. Он и назад не поворачивается, носом не ведёт, будто застывающий под воском манекен, более неспособный на участие в каком-либо монологе. — Если ты пришёл извиняться или читать нотации о своих предостережениях, то мне этого пустословия не надо. Можешь сразу уходить. Обстановка не пестрит доброжелательностью, но этот разговор должен был состояться. Оттягивать его или избегать было бы откровенным малодушием, а владыка в Совете хоть и был немногословен, отчужден от многих дел, но от возникших сложностей не прятался. Особенно, когда это касалось прошлого. Двум братьям-первенцам по крови однозначно было что обсудить. Пускай даже один из них не горел подобным желанием, и всё же — прошло уже два дня с последнего рандеву, пора было остыть. Упорядочить всё по полкам, закрыть главу вечных недопониманий. — Мне жаль, — слышит позади себя Стаффорд не твёрдый, но слегка обеспокоенный глас товарища. Трудно не заметить, что ему тяжело даётся попытка с чего-то начать. — Жаль, что ты узнал всё так. — М-м, надо же, — не шибко заинтересованно потягивает слушатель, перебирая меж пальцев потемневшее серебро цепочки с амулетом, затем неторопливо убирает в карман халата. — Ему жаль… Хм, это многое меняет, — тихо и едко произнёс Риг, словно сам себе повторяя услышанные слова, или пытаясь выудить из уродливой смеси сожалений и оправданий хотя бы что-то ещё. Сам не заметил, как его собственный голос обрёл шипящий оттенок, становясь на грани колкости. И если уж без прикрас, то никто лучше не знал и не понимал его, кроме Второго. Это Урд Джиллес, в конце концов, был способен его простить без объяснений, услышать без крика, принять без условностей, помочь без расплаты, поддержать без корысти — иным словом, спасти. Только его лучший друг с человеческих лет был ему единственным союзником, на какой бы ни оказался стороне Риг. Несчастный писарь при Византийском храме, коряво знающий чужие языки, с вечно хмурным настроением вялого пессимиста — такого бы под стать самого жалеть и утешать! И внезапно хозяин теперь уже несуществующей организации почувствовал себя перед ним беспомощным и униженным в своём крахе. Риг отчего-то находит происходящее неправильным, нелогичным и отчасти смешным. «Это ты-то, ты — ходячая трагедия с лицом постоянного мученика! — ты меня, значит, пришёл утешать? Сочувствовать мне пришëл?! Да не нужна мне твоя жалость, Урд!» — стиснув зубы, бессмертный полностью отдался своей нарастающей ярости, ведь не на кого выпустить пар, как ни на того, кто явился сам со своей никчёмной моральной подмогой. Он как ревущее дитя, гнев которому некуда отвести, как ни на ближнего. И даже если ему казалось сперва, что в нём больше ничего нет, то внезапно приперся, так называемый, заклятый друг и спровоцировал очередной негатив. — «Катись отсюда на хрен! Я всегда был один, я всю жизнь справлялся со всем сам — и сейчас переживу. Мне не нужны твои объяснения, мне ничего ни от кого больше не надо, я по горло сыт этим дерьмом!» Развернувшись быстрее скорости света, упырь кидается одним широким шагом вперёд и сам достаёт чужой меч, привычно носимый на поясе. И рука несостоявшегося Прародителя ловко и сноровисто вспоминает своё собственное оружие, а лезвие оказывается на плече Второго, ребром задевая шею. На расстоянии вытянутой руки с мечом Риг Стаффорд с отчаянием чернее обсидиана грозит отрубить голову единственному созданию в мире, который помнит его таким, когда душа у того не была опороченной. Меж ними только клинок, лишь он отделяет две раны друг от друга. Два скованных в сталь сердца, броня которых сорвалась в апрельскую грозу. — Ты!.. — вырывается против воли из его уст, каждое слово он произносит с особым ударением, растягивая слоги, словно пытаясь вложить в них всю глубину композиции из разочарования с болью. Урд же посмотрел на него спокойно и выдержанно, не делая никаких резких движений, не стараясь ни сопротивляться, ни отвести взгляд. На секунду это заставило даже вздрогнуть: хирургическая отстранённость хуже ответной претензии. — Ты всё знал. Знал, но не сказал мне ни слова! Даже после того, как мы убили Шикаму, ты молчал. Знал, за какой целью я гоняюсь за нашим предком, и по какой-то идиотской причине продолжал отмалчиваться! Какой ты мне «брат» после этого?! — Что бы случилось, скажи я тебе как есть? — хоть и знал, насколько тяжек будет сей диалог, но Урд, как ни стараясь, не мог совладать с собой. Треснула его толстокожесть. Скорбь лилась в его интонациях, в его уставших и обречённых глазах, и даже кончики пальцев вздрагивали от натяжения расстроенных струн. — Начнём с того, что ты мог просто не поверить. И раз так, ты теперь всё вспомнил, ты узнал правду — и что? Тебе стало лучше? Я же говорил тебе не лезть, принять всё как есть. Если бы я рассказал тебе тогда, ты горел бы со своего стыда и покаяний сильнее, чем под солнцем. — Да? И ты счёл, что имеешь право решить моральную дилемму за меня? Ты мне кто, царь и бог? — в срыве Стаффорда буйствовало накопленное бешенство, а костяшки пальцев побелели от натуги, с какой он держался за рукоять. — И не смей говорить мне, будто ты так защищал меня! Твоё молчание — это твоя косвенная причастность к апокалипсису, ты в курсе? Ты знал, как я жажду аудиенции с нашим отцом, чтобы узнать правду, я ради этого столько… Стольких!.. О-о-хох, ты поэтому в последний момент дал заднюю? Примкнул и надеялся меня отговорить от моего плана, а когда не срослось, ты… О, ты как обычно зарыл голову в песок и пустил всё на самотёк. Ты всегда так делал.  Риг — это один сплошной погром во дворце, откуда выудили и выбросили все ценности. Отвели на расправу народу князей. Так и все его эмоции заливали пол через края. Он сам всегда повторял, что эмпатия — это слабость, это тормоз для прогресса. И сам в итоге упал в ту яму, куда складывал все свои переживания и сомнения; упал как в лесной провал, ставший скотомогильником. Он слишком уж долго мнил себя сильнее своих настроений; и они же его подкосили в конце. — А что я должен был сделать? — отражает обвинения собрат, стиснув крепче зубы и сжав кулаки, оставшись при том с ликом, напоминающим греческую скульптуру залегающего где-то в глубине сознания крика, который никак не выразить. — Представь себя на моём месте, Риг. Как бы поступил? Думаешь, мне было не в тягость хранить это молчание, разрываясь меж своим освобождением и твоим сломом? — Я должен выразить тебе сочувствие или благодарность? — выгнув тёмную бровь, вампир вскидывает подбородок, умом решая за себя похожую загадку в пользу прагматизма. Однако признаться себе не смеет, что сердцем выбрал бы то же самое. То же самое, что и стоящий напротив. И это понимание лишь подливает в огонь масло. — Да я бы никогда не оказался на твоём месте, Урд! Потому что я делаю, а не сопли жую. — Знаю, — сухо кивает в ответ, а после добавляет, прекрасно осознавая, что бьёт по зудящему ожогу. — Поэтому Микаэль… — Да, пропади он пропадом! — рявкнул Риг, а клинок на долю секунды дрогнул, не повредив и не задев своего возражателя. — Да, я выпотрошил его, я, как нынче говорят, «превысил самооборону»! И сделал бы это снова, потому что ты не смог бы, ты просто застыл как вкопанный, он же на тебя целился — на тебя! а мне надо было поумалять это чудище нас отпустить? Не убив его, мы бы были мертвы тогда — и ты в первую очередь. Или ты подзабыл как оно было? Я не жалею о том, что его убил; и ни дня не пожалею. Да, я плохой. Ужасный, отвратительный и презренный человек, только мы говорим не обо мне…! — Я благодарен, — косится исподлобья оппонент, и в этом жесте не узреть той искренности. В этом только фонит очередным вызовом. Риг с ужасом узнаёт тот взгляд. И понимает, что брат его по крови пришёл на распятие, он готов на самом деле сам сложить голову на плаху. Это его парадокс Ферми, его «великое молчание Вселенной»: очевидно, что в голове толпится сотни важных абзацев, но почему-то язык не поворачивался их выдавить из себя. «Господи, да кто угодно: нет мне дела до того, если бы сдох кто-то ещё. Но только не ты, только не ты…» — Руби, раз ты так зол на меня, — это не провокация, это просто предложение разом всё закончить. Неужели это всё? Неужели на том и завершится эта тяжба? Так нельзя. — Ты же деятельный, ты всегда поступал по-своему, никого не слушая. Риг Стаффорд вторит, не понимая вслух или про себя. — Что ты делаешь, остолоп? Ты всерьёз собрался погибать от моей руки, чтобы сказать мне, что я не прав? Я хоть и заложник своей злобы, но твой брат как-никак. — Так брат или заложник? — с напором спрашивает Джиллес, не тая своего шелестящего раздражения, видя как дёрнулся кадык у держащего на весу меч. Всё повторяется так, как вчера. Как в тот день, когда будущий преступник заявил другу, что им придётся идти разными путями; в тот день, когда глубоко раненный подобным стечением дел Урд набросился и приставил к горлу смутьяна кинжал. И сказал ему, что не позволит, не отпустит, не вынесет его ухода. Только в тот раз преимущество решимости было на стороне Рига, а теперь всё наперекор.  — Да он никому не собирался мстить, особенно — вам, — поясняет королева, сидя на краю каменного спуска на воду. Под ногами у неё глубокая блестящая гладь воды. — Он пробудился, когда я уже намеревалась отказаться от мысли его возвращать. Мы с ним договорились. Принудительно-добровольно. О том, что я приведу его к вам, хотя сама толком не знала, верно ли идём. Нет гарантий, что вы там где есть. А потом сам знаешь… Чио из ниоткуда выкатилась со своим шприцом, потом и ты заявился, — она нервно кусает собственный ноготь на мизинце, почти что полностью его отрывая, сама того не замечая, не ощущая. — Шикама забрал Ашеру, потому что с вами начал забываться.  Речи её подобны букету для покойника: ныне ничего не стоят. Так всегда и работало, что мертвецам приносят больше цветов, чем живым, ведь раскаяние сильнее благодарности. Ветерок колышет ей густые локоны, высушивая их. Первые солнечные лучи беспощадно жгут глаза, что-то лелея об оживающем царстве, где люди с нежитью пробуют быть союзниками. То, чего Крул достичь не удалось, пока не дошло до точки кипения, впрочем, она и не стремилась… Её помыслы всегда были заняты другими приоритетами. Хотя, говорят, на севере Второй Прародитель создал идеальный аппарат сосуществования. Под его руководством, говорят, люди живут в равенстве без бунтов и без страха. Как добрые соседи. Очаровательно и наверняка лицемерно.   — И поимка его Ригом была им же подстроена, — резюмирует с ледяным спокойствием мужчина, стоя на краю. Рядом. Они как две сороки на суку, смотрящие вниз — на приливы моря. Крул смотрит исподлобья, и взор её не бранил его, нет. Что-то в нём было иное, похожее на тот, когда проходили её чары опустошения от ухода Ашеры. «Какие бы продуманные планы мы ни строили — мы с самого начала были бессильны перед Шикамой», — спокойно изрекла напоследок бывшая царица Сангвинэма. Её ремарка обо всём случившемся.  — Блядь! — громко рявкает отступник, сильно сжав челюсть. Он замахивается над стоящим, но вместо удара с пылким размахом всаживает в землю лезвие. Когда не можешь причинить вред тому, на кого злишься, крушить вещи становится толковым методом выдоха. — Да я всегда тебя уважал, Урд! Из всех этих шавок, обращённых Шикамой, я лишь тебя был горд признать братом. Только тебя! Потому что я никогда не говорил тебе, но ещё до обращения ты был мне роднее любого друга, — вдох, заминка. И говор стал тише как приглушённая лампа в темном доме. — Ты же помнишь, кем мы были? Рабы. Тебя святоши воспитали слишком мягким и безвольным, у тебя даже на злость не было права — вот ты и до сих пор ни рыба, ни мясо. А я кто? Какой-то варвар, чужак, «чëртов варяг». Всю жизнь «не свой», корней ноль. И только ты из этой толпы без лиц со мной на равных заговорил! Да я только из-за тебя тогда веру в людей не потерял!.. Так что, забери свой меч и уходи, пока я ещё не… «Пока я не зарубил тебя здесь к чертям собачьим», — договаривает в уме тот, продолжая разливаться водопадами из раскаяний и признаний. — «Твоя жизнь среди блаженных при храме сделала из тебя гуманиста, я столько лет наблюдал и не мог понять — почему ты так со всеми церемонишься? Я всегда считал, что тебе просто не хватает решимости, я смеялся с тебя без злобы, думал, ты станешь сильнее и резче — но ты другой, ты не был мягкотелым, просто ты умеешь находить лучшее в худшем. Я бы никогда не сумел так, как ты». «Твоë добродушие меня спасало, лишь благодаря тебе я убеждался, что не безнадёжен. Ты умел взывать к моей светлой стороне: знал, что она у меня всë-таки есть. Может, поэтому я ушёл тогда, не зовя с собой, — заведомо зная, что ты не пойдёшь, — мне было стыдно рядом с тобой. Мне было так стыдно перед тобой за то, что я оказываюсь хуже, чем есть». — Зато я восхищался тобой. Всегда, с человеческих лет, — ответное откровение в миг парализовало Рига. И злоба смирилась, и все гневные костры в одночасье погасли, не осталось даже углей. Лишь зола и запах капитуляции перед ликом чужого признания. Темноволосый до боли сжимает губы, чтобы они не дрогнули. «Ты был как полярная звезда, вокруг тебя двигались целые миры. Ты не знал жалости даже к себе, ты всегда боролся за то, что тебе важно, даже когда мне казалось, что в этом нет смысла. Твоя решимость заражала тягой к жизни», — довершает свои чистосердечные речи Джиллес, заметно расслабившись и опустив ладонь на рукоять оружия, так и оставшегося торчать из земельных недр. «Порой у тебя срывало тормоза, порой ты заходишь слишком далеко, для тебя нет никаких границ, для тебя нет слова «нет». Я смотрел тебе в след и завидовал. Завидовал тому, что ты не сдаёшься; это ты в своё время отвадил меня от мысли покончить с собой». Этот разговор нарушил одно из негласных заветов среди бессмертной братии — не говорить о людском начале, не ворошить старые рубцы. Подобные откровения легко можно обернуть против говорящего, но им перед друг другом скрывать уж нечего. Они и без того осведомлены о том, кем были «до». Про таких говорят, мол, «прохавали жизнь» с самых низов. Чувственный блик стали, орошенный дождём, отчего-то внушил собеседнику вспомнить все лучшие моменты пережитых лет, когда бессмертная семья была цела. Риг столько веков лягал все эти «семейные» заблуждения, считая сию утопию лицемерной или, в крайнем случае, наивной. Он потешался над этим, он сам — озарённый прозрением выходец, не простивший самому себе излишнего доверия. А по правде говоря, это родство никогда и не держалось на одном лишь обещании старшего предка. Семья была с самого начала самостоятельной концепцией. Это Риг её надломил. Им просто нужно было держаться вместе, ведь сами по себе они рядом друг с другом — несокрушимая сила. И брат его по крови, взойдя на высший пост, лишь любым образом сохранить себя призвал то, что осталось. Не потому ли он так и не дозволил подпустить слишком близко к себе Чио? Их много, а она одна. Но Риг, конечно, этого не захотел понять, хотя будущий владыка и пытался ему талдычить об этом в день побега, — худо-бедно, но пробовал, — только ведомый утробным шёпотом обиды предпочёл просто отколоться. Как малый континент с автономным государством от громадной тектонической плиты. Несостоявшийся Прародитель сломлен своей мечтой. Вскрывая чей-то секрет нужно было держать в уме, что секрет может вскрыть тебя. — Ты поэтому так не хотел, чтобы я ушёл. Боялся утерять хоть какой-то вкус к жизни, — внезапно говорит создатель секты, дёрнув щекой. Жаль, сигарет нет с собой. Идеальнее повода перекурить не придумаешь. Жаль, что они все вымокли, оставшись в брошенном пиджаке на полу, и стали просто размоченной горстью табака и бумаги. Да и зажигалка тоже уже не работает. Впрочем, это пустяк. Эта привычка все равно была просто блажью, едва ли она на самом деле успокаивала его, вопреки мнению, будто курение помогает сосредоточиться и подумать. — В целом, да. Но держать тебя супротив воли было ещё хуже — раз ты что-то задумал, то тебя не остановить, — подтвердив догадку, мужчина кратко пожал плечами. Он поднимает голову вверх и видит вместо серых туч настоящий ковёр цветков, переливающихся от нежно-розовых до бежевых. Там, откуда он прибыл и где властвовал, едва ли лопнули ещё почки на ветвях. Там холоднее. — Что будешь делать дальше? И этот вопрос в стократ усилил без того густую тьму. Как подстреленная птица в выженном поле. Пустоту хоть ложкой черпать. Неужели Урд его покинет? Ну почему только теперь, когда Стаффорд в первый раз за столько лет так не хотел остаться один? Ведь не поздно ещё: не поздно взять новый аккорд, вернуться в семью, создать новый мир — лучше, намного лучше прежнего! Но, послушай, внутренне стенает Риг, я так не хочу остаться один… «Не ты ли так хотел быть сам по себе?» Щиплет просыпанная соль на открытом ранении. Призрак белого графа утыкается подбородком ему в макушку и давит, давит, давит, заливистым смехом издёвки множит без того ноющую боль. Ну да, конечно… Ему ли уповать на такое? Он же сам поступил похожим образом. Хотя Риг привыкал себе внушать, что брат его один не останется, есть же другие собратья — просто открой им душу, и кто-то непременно восполнит потерю. Делов-то. Только сделка с совестью всё равно сорвалась. Да, у Главы есть верные подчинённые, лояльные к нему, только это всё не то. Как будто Первый, собирая мозайку из новообращённых, намеренно искал самых разноперых, которые в жизни бы друг с другом не связались! Гусь свинье не товарищ. Риг не раз наблюдал, чтобы составить вывод: настоящее зло прорастает с покорности. Хорошие люди становятся чудовищами, когда говорят: «я просто делал свою работу». Также и он хочет себя обелить бестолковым набором звуков: «я просто хотел найти истину для всех нас». «А разве кто-то тебя просил об этом?» Он делал всё это для себя — не для других. В этом и вся его эгоистичная суть. — Сперва мне нужен отпуск на пару сотен лет, а дальше видно будет, — с горькой усмешкой пояснив, вурдалак трет шею и собирается с разрозненными мыслями и идеями. Над ним нависает томительная стесненность, будто только что ему отрезали мост, по которому он намеревался пройти. Не назло, а просто из-за недопонимания. Как сидеть за столом на пиру и глазеть в чужую посуду, а самому довольствоваться костями и делать вид, что это твой выбор. Как же глупо выходит… Ему хочется рыдать, если честно. Уткнуться в плечо собрата и говорить без конца: я устал, послушай, почему бы не перенастроить скрипку? Почему мы снова должны быть в рознь? Разве ты сам не одинок? Только Риг отбрыкивается от этих абсурдных помыслов, как руками тучи разводит: рифмовать сантименты — это дурной вкус, он это перерос давно. Всякие эмоции лишь химия и нервные импульсы — дым, и нет ничего, стоит лишь подкрутить себя. Перед ним неоднократно лежал на столе человеческий мозг, так что он точно подмечал: нет в нём никакой магии со всей этой любовью, ненавистью, страхами и прочей дрянью, которая так часто служит оправданием для неправильных выборов! Нет, же? — Ясно… — задумчиво потягивает владыка, как будто бы оттягивая концовку этого разговора. Словно бы сам чего-то ещё ждёт, или просто некуда спешить, всё худшее позади. Как книгу дочитывать, что так сильно полюбилась, поэтому медлишь на последних страницах. Отступник Совета сам не замечает, как из собственного торнадо мыслительной жвачки его вызволяет дружеское касание к плечу. Урд немного проигрывал внешне — не такой утончённый, в росте на жалкие четверть головы, да парой лет по возрасту, что на фоне бессмертия просто глупо сравнивать; только сейчас определённо брал, казалось, реванш по невозмутимости. Хотя Риг всегда знал, что его собрат не был бесчувственным, а просто не умел выражать чувств. И сейчас Урд Джиллес жестом своей ладони на его плече даёт возможность в последний раз попросить о помощи. Жаль, что стало слишком поздно… «Надеюсь, ты сможешь простить мне моё бездействие». — А ты чем займёшься? — меняет тему, тянет время, не желая мириться с судьбой-злодейкой, что учтиво напоминала о скором прощании. — Вернёшься обратно к своей дружной семье и сделаете вид, что ничего не произошло? Теперь все знают, что мы с тобой ужасные преступники. А с ней как поступишь? — колкостью припорошена мольба, даже обида. Риг всё потерял, уничтоженный правдой о прошлом, а Урд как-бы «в дамках»? Обратно на престол с орденом пакатора, остановившего войну? У Джиллеса глаза змеиные — зрачок и радужка чуть выше горизонтальной оси. — Порой всё остаётся как есть из привычки, чем страха признать истины. Но ты прав — игнорировать последние события нет смысла. Будут новые догмы, — с толикой грузной задумчивости поясняет, на пару секунд отведя взор и уточнив. — Ты о Крул? — О, да причём тут Крул? Она-то выкрутится. Я про Чио спрашиваю, тормоз, — издаёт смешок, складывая на груди руки и поворачиваясь всем корпусом к своему собеседнику. Новый виток диалога даёт ему силы утешиться хоть тем, что и Урду непросто. «Признайся, братец. Ты всегда и всю свою жизнь выбираешь долг, а не чувства. Не знаю никого добропорядочнее тебя, ты всё — всем, но никогда для себя. Не говори, что ни разу не жалел об этом выборе. Ты сам весь — это жалкая демонстрация, что жизнь без чувств не стоит того». — А, это… Никак в толк не возьму, почему тебе так не даёт покоя эта тема? — что-то близкое к лукавству зазвучало в том же монотонном голосе. Смешение красок ледяных с белой. А белила очень редкие, очень ценные краски, уж слишком скоро они расходятся в арсенале художников. — Я бы понял, переманив ты на свой берег ту Чио. Но для чего было создавать клон? Мало того, ты немало её потрепал, расшатал нервы, хотя она лицо, будем честны, вообще непричастное. Для чего это было? Усмешка в уме. Бледнолицему вурдалаку чудится, что это он теперь на мушку своего товарища взял, а теперь может по кускам отрывать новые потоки откровений. Ибо ему неприступный и бездушный Глава не солжет. Может, ему так интересно, потому что это единственный аспект, которому нет логического объяснения. Тот абзац, которого гений так и не понял. — Ну не смешно бы вышло, а? — не скрыв поверхностной насмешки, упырь кренится в сторону, неторопливо обходя вокруг фигуру своего друга. А сам в своей излюбленной манере руки за спиной держит, снова вид, гласящий будто у него всё на мази. — Мне просто любопытно стало, что в ней такого было, что ты поступился своими принципами. Нрав очень бойкий, стоит признать, но это же не всё… Кровь на вкус непримечательная, да и не поверю никогда, будто ты злоупотреблял. Ты привязанностей избегаешь, ты слишком осторожный. Ничего выдающегося: ни ума, ни кожи, ни рожи. Может, дело в деятельности? Гейша… Я помню, ты всегда искусство чтил, неужто оно? — И поэтому ты всю переписку присвоил. Чтобы выяснить, — понимающе хмыкнув, Второй наблюдает, как уже обошедший его собрат предстаёт перед ним и глядит выжидательно, остро с вопрошанием. — Я бы сказал, что не обязан тебе объяснять своих причин, но… Ничего криминального — просто стало жалко. Талантливый человек со сломанной карьерой. — И только? — правая бровь брюнета недоверчиво выгибается. Это не тот ответ, которого он ожидал. — Если бы мы обращали людей из жалости, в мире не осталось бы человечества. А её беда уж не самая смертельная.  — Если размышлять о том, что нельзя спасти всех, человечество само бы себя изжило. Я просто предложил, и она согласилась. — А, так это ещё добровольно вышло? Какой щадящий подход. Как раз в твоём стиле, — хохотнув, Риг слегка клонит голову набок, отчего-то ловя в этом рассказе схожесть с предысторией обращения Ферида. — Жалеешь? А Коичи, интересно, пощадил бы, дойдя он до Совета? — Пощадил. Было и было. Каждый убийца и так наказан содеянным, — новый порыв лёгкого ветерка срывает с раскинутых ветвей сакуры с дюжину хлипких лепестков, которые осели на них обоих. Как сброшенные сверху драгоценные камни, сверкающие подобно звёздам в небосводе ночной тишины. — Наказан содеянным… Иногда у тебя слишком идеалистическое представление о мире, — эхом повторяет притихший Стаффорд, в очередной раз убеждаюсь, что сложные загадки намного проще чем кажутся. Отойдя назад, ренегат выдергивает из размякшей почвы до сих пор торчащий меч. Поднимает на уровень глаз и всматривается в собственное отражение, видя, какие стали безжизненные у него очи. Вымученные, пустые, но всё же таящие в себе тягу к гонке вперёд. Нужно лишь найти новую мишень, новую религию. Риг сам не ведал, что его путешествие к непостижимому было намного важнее и интереснее самой цели. А сейчас ему надо просто немного… Отдохнуть. Протянув оружие обратно владельцу, красноглазый смотрит не на того, с кем говорит, а на холодную сталь в своих ладонях: «Полагаю, нам действительно будет лучше оставить всё как есть. Я уйду в тень — так будет проще, привычнее. Кто знает, может, однажды мы сможем…» Риг недоговаривает, меч снова в руках у Прародителя. И тот молча кивает, будто бы понимая не озвученную мысль. Оба проницательны, оба умели общаться без слов. Для самых сложных вещей порой годятся лишь самые краткие пояснения. «Сможем снова встретиться». Они пожимают руки как тогда, как в день ухода Рига. В день, когда Урд его отпустил, решив, что насильно этот шторм не удержать. Нельзя стихию покорить, ведь его брат по крови всегда был опаснее и необузданнее горящего пламени. Пройдя мимо очень близко, Второй стремительно исчезает, оставив после себя горькое послевкусие разлуки. И пролетает рядом с ухом Стаффорда немая и быстрая благодарность, будто товарищ ему говорит: я благодарен тебе за то, что ты был. А внутри у оставшегося на том же месте буря возгласов: ещё ведь не поздно, не поздно взять верную ноту, сыграть заново дебют, сплотиться так, как ты вначале хотел! Ещё не поздно, скажи, что не поздно. Остановись, ведь если ты уйдёшь, то мы никогда уже не… «Поздно». Риг вновь один — сам по себе. Изгой, белая ворона, непонятый миром чудак. Властелин ничего. Его одиночество было им заслужено по праву. Грузно выдохнув, мужчина вновь прислоняется плечом к дереву, устало щекой коснувшись коры. Цветущая сакура ему стала куполом от всего. Даже от божественного сглаза, если он есть. Запустив в карман руку, он выудил пару пробирок с тёмной субстанцией. А ведь он не помнил, чтобы покидая своё последнее логово, забирал оттуда провиант… Урд тихо подкинул, когда мимо проходил. Боже, он и в этот час о нём позаботиться умудрился! И эта мысль заставляет его сдержанно и робко усмехнуться. Ведь за последние два-три дня вампир оставался голоден, впрочем на фоне общей подавленности он совсем позабыл о своей жажде, своих вампирских инстинктах. В руке у Стаффорда также оказывается и тот кулон на цепочке, что сам ранее убрал в карман. И теперь украшение, постоянно напоминающее о своей глобальной ошибке, летит куда-то за горизонты, растворяясь в дождевом тумане. «Вот это да! Сколько экспрессии! Ты же понимаешь, что ты со своими покаяниями в Совет идти опоздал? Ты правда думаешь, что выбросив все напоминания о прошлом, у тебя получится забыть?» — риторический вопрос невидимого призрака остаётся безответным, но тот и не ждал. Ферид стал почти как голосом жестокой совести, которая не умела выражаться помягче. — «Ну, конечно! Молчишь теперь. Чем ты расстроен — не пойму, сам же говорил, что поддержки тебе не надо, что цель оправдывает средства. А теперь, когда ты остался по-настоящему один, тебе стало больно? Каков же эгоист!» «Ты же понимаешь, что ты сам подвёл всех, кто тебя любили?»