Отказ

polnalyubvi — Петля

И каждый день будто петля, Скажи мне, кто я для тебя?

Ступая осторожно по разбитым камням и осколкам стекла, когда-то использовавшимся для хранения разнообразных, иногда экзотических зельев, ты крепко держишься за проем арки. На протяжении долгой минуты ты осматриваешь локальные разрушения, оставшиеся после жестоких действий повстанцев. Впрочем, можно ли назвать это жестокостью? Каковы травмы, такие и отпоры. Эти люди, знакомые с сектой Хакуя как из слухов, так и из собственных переживаний, в тот трагический день лишь выплеснули всю свою ненависть. Для некоторых это была потеря друга, для других — утрата любимого человека, родни, себя. А те, кто не имел с этим ничего общего, но оказался втянутым в ярость, стали частью мощной волны разрушения, осознавая, что армагеддон в католическое Рождество был следствием деяний некого Сайто. Секта — это красная кнопка вируса, а уж кто её нажал не важно. Не будь той дурной организации, беда бы миновала цивилизованный мир. Безликие варианты «что если» порождали мысли, будто было бы проще стереть старую тропу и забыть об ужасах, начертав новую линию пути. Первое правило заброшенных мест — если на стенах нет граффити, лучше не углубляться. Однако здесь каждая стена обожжена копотью, оставшейся от взрывов и пылающих пожаров. Здесь нечего бояться, уж больно свежо предание. Только дурак бы пришёл сюда что-то вынюхивать. «Так, а ты кто? Не дура ли?» — подкалывает в затылке чутье, не столько угрожая или предупреждая, как просто факт констатируя. Оно без того молчало слишком долго, и теперь ты его не гонишь, не просишь молчать, не игнорируешь. Пора было учиться самостоятельности, способности обходить острые углы, маневрировать на канате, подвешенном над ледовым потоком. Один из признаков взросления — искать компромисс меж «хочу» и «могу». Ты как неприкаянная душонка бродишь по развалинам и шугаешь шпану, хотя этого места не так давно боялась сильнее смерти. Может, приход сюда был тебе попыткой доказать себе, что проблема с самого начала не в тюрьме, а в том, кто блюдил за заключёнными. Второе правило заброшенных мест гласит: если интуиция противится входу, лучше не провоцировать судьбу. О, подобные голоса тревоги многих уводят по огибающей от возможных проблем, но по такой логике безопасности не существует в природе! Не каждому говору переживаний стоило внимать. По статистике каждый человек, идущий в темноте, оборачивается минимум два раза. Двигаясь вперёд, ты невольно обращаешь внимание на каждую комнату без дверей, каждую лабораторию, теперь уже напоминающую собой коптильню, которую больше и не вымыть до той стерильной чистоты. Воздух наполняет отголосок гари, проникающий в легкие ядовитым привкусом. Не выветрится на ближайшие года, зато ароматов сладковато-лекарственных с едкой кислотой, формалином и хлоркой уже нет и не будет. Так — лёгкой хтонью можно почувствовать, если знать, что тут было до вторжения. Подойдя к обломкам кабинета «209», ты задерживаешься и понимаешь, что прибыла к своему пункту назначения. Вместо привычной металлической конструкции перед тобой лишь искаженный металл, который не сумеет вскрыть ни один человек. Покореженное железо как неудачно вскрытая консервная банка. Люди не откроют, а вампир — вполне. Ты настойчиво тянешь за край искаженной стали, прислушиваясь к противному звуку сопротивления материй, неприятно морщишься, как если бы противная учительница мелом по доске царапала. В конце концов, сплав сдается под натиском нечеловеческой мощи твоих рук, открывая перед тобой тот же угрюмый пейзаж, что и прежде. Разруха, все стерто в пыль, все сожжено, как в крематории. Найти тело Чио здесь невозможно. Ничье невозможно. Как вскрывать гроб в выпотрошенной могиле и обнаружить лишь кости. Окончательно утвердиться в том, что мёртвый всё же мёртв. Казалось, именно с этой целью ты пришла — увидеть всё в последний раз. Разочарованно вздохнув, ты пнула ближайший камушек и вновь обернулась, продолжая свое исследование, словно диггер в пустых подземельях. Говорят, не каждый заброшенный метрополитен остается необитаемым. До конца света ходил слушок среди избранных, что некоторые несчастные, пропавшие без вести, прятались в далеких, забытых мирах, где о них никто не вспоминал, и страдали от легкого повреждения рассудка. Они бродили среди отвергнувших цивилизацию, трудясь на изнурительных работах и прячась на краях свалок. Постоянно осматриваясь, лишь немногим они с опаской признавались: «он мог сделать из меня ученого, он мог дать мне бессмертие — он знал секрет вечной жизни! Но я струсил, я сбежал, когда-нибудь он меня найдёт». Неудачные завербованные варианты. Или сорвавшиеся с удочки подопытные. И если бы ты сейчас собственными ушами услышала эти шепоты, ты бы сразу поняла, о каком «господине» идет речь. Секта существовала давно, и как бы внимательно ни старалась она скрыться, но незначительных утечек было никак не избежать. Не за каждым её владелец мог установить тотальную слежку. — Бля! — выругавшись, ты резко останавливаешься у одного из проёмов, где уцелевшая дверь была распахнута настежь. Первый в жизни бесшумный, неподвижный скример. — Ты что тут делаешь? Шаг за шагом ступаешь на порог, и лишь приглядевшись к силуэту, застенчиво приютившемуся у стола, словно кем-то недавно поставленному на свое место, понимаешь всю нелепость вопроса — перед тобой хозяин этих владений. — Пугаю, — едва слышно, монотонно отвечает мужской голос из мрака. В нос бьёт запах табачного дыма, а на полу тлеет окурок, алея красной точкой. «Из Сангвинэма прибыла», — сухо замечает про себя Риг, оценивая твою обновлённую внешность. — «Приоделась, причесалась — тебе идёт. Шарма прибавило. Почти аристократия. Но наружность не скроет кавардак, что у тебя внутри. Иначе ты бы сюда не пришла». Никогда ранее не слышала у Рига столь уставшего говора, даже стало на мгновение жаль его. Но только немного.

***

Они суетились вокруг тебя, словно наряжали на бал или отправляли на свидание с лучшим из лучших. Видала их ранее, но ничего о них не знала. Помнится, они всё рядом с Кроули держались — его обращённые, его спутницы, его защитницы. Львицы прайда. Та, что на вид постарше, поправляет на тебе новый наряд. Светлый, как подобает аристократии. Она щебетала вкрадчиво и строго об этикете, о поведении в приличном обществе. Она говорила о том, чтобы ты никогда не опозорила честь своего сообщества. На контрасте с белокурой женщиной другая вертится подобно юле, из сотен украшений подбирая те, что краше бы подчеркнули твои черты. Одна была изяществом, другая — грацией.  — Коротковаты, — удрученно отмечает бессмертная постарше, убирая длинными пальцами несколько взъерошенных твоих прядей с глаз. — Пару лет к твоим годам накидывают. Впрочем, если завить и заколоть жемчуг — будет хорошо, — два шажка назад, дворянка критически осматривает тебя, хмыкает, ликом слегка хмурится, и после договаривает. — Да, определённо. Жемчуг тебе подойдёт.  — От сердца отрываю — цени! — игриво заверяла вторая, бегло прислонив к твоему виску одну из найденных заколок. Потом другую, третью, четвёртую. — Волосы никогда у тебя не отрастут, но это ничего — так тоже неплохо, шею подчёркивает, а она у тебя длинная. Тебе бы серьги пошли. Длинные с камнем каким-нибудь. Что думаешь? О, может, янтарь? Нет-нет, коралл! Наверное, они знали о чем говорили. Каждая из обеих сама по себе как произведение искусства. Обе одарены ладными изгибами, лоском переливающихся волнами волос и белыми лицами. Европейки в чистом виде. И обе, как оказалось, лишь с обращением смогли вырваться из приюта Магдалины. Вампиры будто бы всегда даруют своё проклятие лишь тем, кто готовы в отчаянии просить помощи у самого Дьявола.

***

— Расстроен, что люди твои лаборатории уничтожили, да? — пытаешься начать разговор, делая смелый шаг вперёд. Недавно ты молила о побеге, потом напала с тыла, утопила важнейший артефакт — и вот стоишь здесь, как ни в чём не бывало. Квиты теперь? — Когда-нибудь это должно было произойти, — спокойно, с усталым равнодушием бросает Риг, не поднимая глаз. Едва ты подходишь ближе, он небрежно пододвигает к тебе полупустую пачку и блестящую зажигалку. — Угощаю. — Я не курю вообще-то, — с лёгкой досадой отмахиваешься от новой порции дыма. — Я думала, никто из вампиров не курит. Человеческие зависимости же их, — нас, — не касаются. — Не поздно начать, особенно в твоём случае — это, должно быть, последняя пачка сигарет на земле, — лениво хмыкает он, стряхивая пепел на стол. Каждое его движение будто замедлено, словно цементом залит, не способный вздрогнуть. — Курят часто не от зависимости, а от безделья. — Значит, тебе заняться нечем? — задаёшь вопрос с невнятной насмешкой, скрещивая руки на груди и отвлекая себя осмотром комнаты. Такая же убитая в хлам, как и все прочие. Заброшка без посетителей. Местами убогая и перевёрнутая мебель валялась вверх ножками. — Значит, я на заслуженном отдыхе, — поправляет Риг, затягиваясь сигаретой, деланно не замечая попыток подтолкнуть его к разговору. Его язвительность звучит механически, по привычке. — Чего потеряла тут, Чио? Зачем пришла? Наконец он спрашивает прямо — ты ждала этого момента, хоть и в другой форме. Глубоко вздохнув, сдерживаешь порыв вывалить мысли один за другим. Стараешься научиться думать, прежде чем говорить. Парадоксально, но Риг, возможно, рад твоему появлению здесь, в его уединении. Конечно, лучше бы пришёл кто-то другой, но этот вариант — не самый худший, если бы ты только поменьше раскрывала свой рот… — Да не знаю я, просто… Разозлилась, просто не хочу вот так, — выпалила, не уверенная, поймёт ли он тебя. Между вами остался след неверия, тоски, почти ненависти, но сейчас кажется, что едкие слова искреннее лживых утешений. — Он меня из жалости пригласил — потому что у меня выбора нет, ещё и вешает на меня затею: притворись, говорит, той Чио. Которая померла. Мне как будто для слез дали оплеванный платок. — О, как… Стало быть, гордая? — со скукой тянет создатель секты, пуская дым в воздух. В твоём беспорядочном признании он видит что-то знакомое, словно вспоминая Коичи. Семейка Хаюми — сколько ни дай, а вечно недовольны. — Ну, стало быть. — А сюда чего пришла, гордая? — не оставляет нить разговора бывший Прародитель, затушив сигарету о край стола. Он планировал выкурить эту пачку за вечер, но твой приход изменил скучный сценарий. Риг Стаффорд таит зарождающуюся неприязнь. Ему-то никто и ничего на блюдечке не подавал, к нему-то сострадание едва применимо. За каждый свой новый скачок он боролся, прикладывая усилия даже когда казалось, что уже незачем стараться. А тебе всё дают просто так, просто потому что ты жертва обстоятельств. А быть жертвой очень трогательно: скажи фразу «я оскорблён» — и все кидаются подтирать сопли. — Некуда мне больше, я вообще-то ждала от тебя другой реакции, — искренне отвечаешь, съежившись как будто тебя под лупой рассматривают. — Чего не смеешься? Тебе уже не смешно? — Так у меня тут не богадельня, чтобы принимать отверженных, — полухмык, насквозь пропитанный усталостью, от коей в дрему потянет любого. — А я должен посмеяться? — Да лучше искренний враг, чем лицемерный… — не осмеливаешься продолжить, стыдно признаться. Здесь не место притворству. Лицемерный кто? Друг? Благодетель? Вроде и незачем здесь что-то строить из себя, только на исповеди не каждый сможет сознаться во всём. Да и сидящий перед тобой тебя явно знает местами лучше, чем ты себя. Хотя бы в силу опыта. — Кто? — аккуратно, с лёгким нажимом наседает, прислонившись виском к кончикам своих пальцев. Локтем же опираясь на стол. Он не тот, что тогда. В этот момент ты отчётливо видишь эту разительную метаморфозу, ведь всё произошедшее нашло тень даже в том, кто держал мир в руках. Божество упало с небес прямо в грязную лужу. — Ты знаешь, — твёрдое заявление со скользящим уклоном. Едва ли есть смысл мучить и прояснять то, что всем и так ясно. Как будто о твоей безрассудной и необоснованной симпатии подслушал весь мир. Не сам ли Стаффорд своими рассказами о Чио подталкивал к такому развороту? Словно сводник. — Наука пока не изучила чтение мыслей, так что я понятия не имею, что ты имеешь ввиду, — с усмешкой вздыхает он, тянется дланью за новой сигаретой. Разговор с тобой ему кажется тухлым, слова идут неохотно и без огонька. Его искусство иронии себя проявляет больше вымученно, чем просто безыинтересно. Каждая новая фраза будто платная, а валюты не хватает. «Вот и прекрасно — меньше будешь меня дразнить», — пронеслось мимоходом в уме, пока ты размышляла над ответом. Поняв, что ничего не выдумала толкового, просто с той же усталостью садишься на край стола, отодвинув от себя раскрытую полупустую пачку. — Какая же у тебя все-таки тяжёлая аура, Риг, — дозволяешь себе ухмылку. Наверное, впервые за столько времени. За несколько лет. Можно же проще отнестись к его речам, разве нет? Как он подтрунивал, так и ты. Повисает недолгое молчание, пропитанное недомолвками. Твой визави затягивается своей новой сигаретой. Интересно, где он сам их взял? Наверное, табачная нычка где-то оставалась, а коль сохранилась после погрома, так чего бы не воспользоваться? — Думаю, ты совершаешь ту же ошибку, что и она, — внезапно голос Рига будто гром среди шумных помех пронзил тишину. Очевидно, что и ему твоя персона тут как корове седло. Может, так ненавязчиво намекает, чтобы выпроводить? Ты не знала, но Ригу хоть и не хотелось оставаться опять одному, но и тебя настраивать он более не хочет. Просто факт, просто аксиома — промах покойной Чио он ясно видит в тебе. Горький туман стелится как полупрозрачная пелена, как дымка в вершинах гор, где пройдена точка невозврата. Привыкнув к темноте подвала, ты лишь сейчас, разглядев бывшего пленителя, видишь те же чёрные линзы. Он снова притворяется, он привык быть точь-в-точь как человек. Стоит ли прислушиваться? Он явно же говорит не совсем то, что думает. Или нет? Черт разберёт. — Мне уйти? — спросила ты с оттенком раздражения через плечо, так и сидя спиной к нему. Пепел без сквозняка осыпается на бетонную пыль. — А ты так это слышишь? До недавнего времени ты горячо желала отсюда сбежать, — точно подмечает вурдалак, на тебя ответно не смотря. Будто говорит со стеной, с самим собой. — И я дал тебе эту возможность. Не думаешь же ты, что твой побег был везением? Теперь тебя пощадили, тебя не гонят, сам Глава Совета руку тянет и приглашает на свою территорию. Неслыханная щедрость — пользовалась бы! А ты нос крутишь и приходишь сюда плакаться. Ещё и мне. Неблагодарная недоросль — вся в Коичи. У вас в роду, видно, все такие. — Не выводи меня! — срываешься ты, соскакивая со стола и с силой упираясь в него ладонями, царапая поверхность. Теперь ты напираешь, теперь твоя очередь высказаться. — Меня из вежливости призвали в Совет, и что дальше? В чем моя вина, если я не хочу напрягать ни себя, ни его? Он и так мне прямым текстом отказал! Сказал, что нет взаимности и не будет. Я унижаться тоже не собираюсь — не хочу ему даже мелькать перед глазами, только в его владениях это будет нереально! И каждое наше случайное или не очень случайное столкновение будет мне напоминать об этом отказе. Да даже ты с Феридом поступил честнее. Благородство его хуже вранья, хуже смерти! И всем в Совете это всё будет понятно, я стану посмешищем! Не хочу так, не хочу опять… Клянусь, твоя милость порой хуже смерти… Усталое «хм» стал тебе откликом.

***

Наедине с Прародителем тебе неловко до ужимки внутренних органов. И самые твои прыткие речи куда-то отползают, уступая раз за разом место мучительной скованности.  — В смысле? То есть… — заторможенно переспрашиваешь, стоя напротив как подчинённая перед начальством, которой только что подсунули приказ об увольнении. Только наоборот.  — Повторять не стану — ты верно всё услышала, — властно отрезает Глава, мимоходом закрепляя документы, кои намерен забрать с собой за моря. На краю титульной страницы цепляешься за знакомое оглавление. «Проект Серафима» — так ознаменовал хозяин секты свою миссию по возвращению Первого. Очень остроумно и иронично. Почему сейчас ты готова с особым интересом осматривать что угодно, лишь бы прослушать слова говорящего?  — Я ничего не понимаю… — теряешься, запинаешься, слегка качаешь головой. — Ты же сам мне говорил, чтобы я себя с ней не сравнивала. Теперь ты предлагаешь мне притворяться ею? Нахрена? Мне что, всю жизнь так?.. Понять твою обескураженность можно. Указы Прародителя противоречат друг другу, так к какому из прислушаться? Как будто мешанина в голове не у тебя одной. Как будто он сам точно не знал, как поступать с тобой. Персона проблемная.  — Да, — слишком резкое подтверждение без долгих раздумий. Обращает ледяной взор к тебе, не предвещая хорошей новости. — Говорил. Только этот вариант в твоём случае самый выигрышный. Твоё происхождение — лаборатории секты, белые пятна после обращения — невольное, но всё же услужение Ригу. Так и у Крул спорное положение, тебе нужно такое ярмо? — объясняет на пальцах как неразумному чаду, хотя сам знает, что вопрос твой закономерен. — Примерить на себя её легенду — твоё самое лучшее алиби. Это поможет избежать многих проблем с допросами и обвинениями. Никто не рискнёт тебя в лишний раз донимать, если ты условно находиться под моим покровительством.  — Весь Сангвинэм правду знает, — тише возражаешь, отводя глаза в сторону. Почему-то изнутри сжирала какая-то всепоглощающая тоска. Обмен своего «я» на привилегию неприкосновенности. Многие так и жили всю жизнь, особо не мучаясь. Но ты считаешь, что это не твой случай. — Я проколюсь, я не выдержу проверки… Я не хочу! Как много причин, чтобы в итоге сказать «не хочу».  — Касательно знающих — это не твоя забота, — будто крылом срезает твои остатки веры в то, что не придётся играть чью-то роль. Слой за слоем, как краску засохшую сдирать со стены. — Никто в Совете в глаза её не видел, да и притворяться тебе особо не придётся. Ты же её копия. Хоть тебе и неприятно это признавать. Бумажки оказываются в добротной папке, похожей на жирный том какой-то эпопеи. Вот так все великие деяния просто становятся мемуаром в переплёте. Для будущего, для разбирательств в том, кто виноват и кто прав.  — Черт… Черт! — голос дрогнул, сорвавшись в полукрик. Схватилась за голову, не обращая внимания на съехавшую от твоих жестов заколку из жемчуга, переливающегося цветом слоновой кости при свете ламп. — Так разве вы с Ригом не были заодно, почему теперь всё так… — кисти твои требующе дрожат, так и хочется выкрикнуть ему в лицо о лицемерии, о вроде бы праведной, но обманчиво-лживой позиции. Ситуация вроде бы не патовая, но выхода не предвидется. Не то у тебя положение, чтобы возражать и излагать другие идеи, противоположные той, что была услужливо тебе подброшена. В ответ на свои колебания касательно союза двух высших бессмертных получаешь красноречивое молчание, выраженное в лице, у которого черты стали жёстче и резче. Эндшпиль разыгран, победителей не судят.  — Ты хотела безопасности — я тебе её предоставляю, — снисходительно припоминая, Урд Джиллес нарочито игнорирует твоё смятение. В конце концов, всё ведь честно. Твоё желание в шаге от исполнения, но цена не устраивает. Единственное, что утешает — быть рядом с ним. Вопрос лишь в том, кто ты ему? Это как хмельной стук в чужие ворота с неуместным вопросом о взаимоотношениях среди ночи.  — Так, так… Ладно. И в качестве кого я отправлюсь? — будто бы отдышавшись, ты пытаешься уравнять свои эмоции. Второй знает этот взгляд, уже доводилось встречать. Это измученные глаза отвергнутой, до сих пор ждущей прямого отказа. Той, кто не поверит, что всё кончено до тех пор, пока ей не скажут в лицо о том, что ничего даже и не начиналось.  — «В качестве кого»? Хм, ясно, — переспрашивает с лёгкой издёвкой, сам же отвечая по итогу. Настал момент для расстановки путаниц по местам. Война окончена, можно и прояснить зреющее в тебе напряжение иного рода. — Мне не хотелось начинать этот разговор, но видимо, я всё же обязан пояснить этот момент. Думаешь, не замечаю? — слова его входят в сердце как нож в масло. Легко и остро, обратно не зашить. — У тебя впечатлительная натура, как и у неё. С тобой, как с ней, всегда было непросто. Ты путаешь вежливость с симпатией. И ответственность — с благосклонностью. Он говорил так, будто мёртвая и живая для него разницы, жено, не имело. Она и ты — словно одно целое, но по-другому и нельзя сказать. Те же ошибки, тот же сценарий. Как заповедал Риг. «Что за завиральная идея? Стоило один раз тебя ободрить, один раз выслушать твой надрыв, и что? В любовницы мне набиваешься? Не доросла ни для просьб, ни для требований. Твоя жизнь вся в дёгте, прояви к тебе внимание более чем на минуту — и всё, теперь этот кто-то твой спаситель, великая любовь всей жизни. Ты же как побитая собака, ищущая пристанище. Учись самой себе быть спасателем, другом и учителем — в нашем бессмертном мире иначе не выживают».  — Конечно, — потерянно шепчешь, подцепляя последнюю нить надежды, не в силах разбиться в своём падении. Как схватиться с краю обрыва за гнилую ветку и мнить, что она спасёт. — Я всё понимаю: я тебе чужая, не такая образованная, не такая талантливая, не умею многого, чего могла она…  — Не понимаешь, — тебе не дают закончить, Урд почти что раздосадован твоей несообразительностью. Неспособностью принять горькой правды. — В чём-то права — у вас есть существенная разница. Ты смелее, чем она. Но это объяснимо суровыми реалиями и возрастом. Только это ничего не меняет, уж смирись как-то — научись. Она вообразила себе песочных замков, и ты делаешь то же самое, — мужчина бросает папку на край стола, но тебе точно не причудилось, что хлопок от этого удара был сильнее, чем свойственно флегматичному нраву Второго. — И переписка наша, будь неладна, только подпитывала еë бестолковые иллюзии.  — Тогда зачем ты отвечал ей? Миллионы оправданий в духе: долг превыше чувств, брешь подобного вида заиметь почти преступно, старческая атрофия эмпатии, избегающий тип привязанности. И всё для того, чтобы с раздражением сказать «я не хочу, потому что не хочу». Необязательно выдумывать уважительные причины своего отказа — каждый имеет право на своё «нет».  — Иначе было бы подло, — спокойным выдохом вынес приговор, оказавшись в шаге от тебя. Только не приближаясь. — Всякий вампир в ответе за своих обращённых, хотя бы на первое время. Меня это правило тоже касается. Раз уж взял ношу — донесу. Она одна, она обращается за наставлениями; нет лучшего способа чему-то быстро обучить, как оставить с проблемами один на один. Но её проблемы из-за меня. Я намекал, я предлагал уйти с этого болота — она же всё перекрутила и полезла в него с головой. Ты не сразу поняла, но почувствовала: Урд чувствует себя виноватым перед ней. Даже сейчас. Потому что обратил, потому что позволил ей остаться здесь, потому что не выяснил отношения, потому что она прознала о сговоре, потому что он не спас её, хотя догадывался, — нет, он знал, — что она умрёт. Он сам неторопливо, невольно, но неуклонно подводил её к смерти своей отстранённостью. Не прямым текстом, а фразой без интонаций в духе: «делай что хочешь», коей трактовок немерено. Опустив веки, ты поглубже вдыхаешь, а ощущение такое, словно лёгкие все сгорели, а глотка засорена жухлыми листьями. Нельзя плакать — уничижительных утешений тебе не нужно, да и вряд ли тот позволит при нём так сокрушаться. И, честно говоря, в тебе практически и не осталось слез, чтобы их как-то выливать ручьём, зато пришла злоба униженной и оскорбленной. И за себя и за неё. Это полная катастрофа. Как чёрный конь в сыром тумане бьёт копытом, не дождавшись кого-то.  — А к лучшем, наверное, что она погибла, — внезапно заявила, смотря исподлобья затравленным волком. — Избавила тебя от неудобного разъяснения. Она собиралась прямо признаваться, видно, предвидела твой ответ и сочла, что смерть будет лучше, чем этот позор. Странно, что ты этому не рад. Тишина нависла тяжёлой тлеющей мантией. А потом вурдалак слегка обходит тебя, встав сбоку и сложив руки за спиной. Сам как вытянутая жила, не гнутая под шквалом обвинений.  — Закрой рот, — почти что шёпотом цедит он. Не угроза, не предупреждение. Просто требование на одном уровне с «уходи». Нет ни сил, ни желания тебе чего-то разъяснить. Да и обязан ли он? И так слишком много уступок: сохранил жизнь, зазвал в Совет — в безопасное место на своей земле, даже отказ его был не слишком суровым — могло быть и хуже. Всё в память об умершей. Всё из уважения к ней. И собственной вины за обращение. Не стоило предлагать, не стоило являться ей спасителем от неминуемого краха. Разве не догадывался, что так оно и выйдет? Вампирская любовь слишком жадная, собственническая — она не умеет молчать. Она как зверь с окровавленной пастью, она не может довольствоваться малым. Сколько волка не корми — ему всё мало. Ведь даже она ядовитая, как и их кровь для людей. И Урд Джиллес пропускал её сквозь пальцы, не оставив ни единого шанса.  — Лучше мне побыть одной, — поняв, что дальнейший диалог просто станет руганью, ты разворачиваешься и пересекаешь широкими шагами расстояние до двери. До спасительного исчезновения с его глаз в широком коридоре королевской резиденции в городке труб и каменных хижин.  — Два дня на размышления, — будничным тоном напоминает Глава Совета. Но ты не отвечаешь, на краткую долю секунды притормозив у порога и держась за ручку раскрытой двери. Да пошёл он… То же мне, порядочный.

***

Порой непредвзятому хаму легче выговориться, чем любому из близких знакомых. Тот не станет говорить то, что хочешь услышать. — Ну, я же не смеюсь, — обозначив свою реакцию, нежить стряхивает вновь пепел. Нет, он в самом деле опустошенный. Иначе бы не объяснила его равнодушия к такой истории, над которой он ранее бы выкинул сотни ядовитых комментариев. — Вот вы как дети малые, честное слово. Так не семени за ним, кто тебя заставляет? Думаешь, всем вокруг до всего есть дело? Открою тебе тайну: неудача в первой любви — явление настолько обыденное, что не сыскать исключений. Так что об этом беспокоиться не стоит, и лучше тебе крепко подумать над его предложением. — Ух, и с чего бы тебе советы мне раздавать, — не унимаешься, ждёшь очередной подвох. В нём вялость течёт медленной рекой. Он так и курит, потирая лоб пальцами, будто бы разглаживая напряжённую морщину. Единственную в его вечно молодом лике. — Разве ты не злишься на меня? Что я сердце Первого утопила, цапнула тебя исподтишка… — Много о себе думаешь, чтобы обижаться ещё на тебя, — нога у него на ногу, и усмешка хмурная, дежурная. Если он мог предъявить тебе за что-то, то лишь за потерю кинжала, ведь эта вещь была ему по-настоящему дорога. И эта утрата его коробит до сих пор. Не уверен, что найдёт сию потеряшку теперь. Это память его, должно быть, самая из самых. То светлое напоминание, что у него было. Отведя глаза, ты ненадолго задумываешься, а потом спрашиваешь то, что давно твоё любопытство пытало как электрошоком. — Слушай, — переняв его настроение, ты и сама стала спокойнее. Ты уже просто облокачиваешься локтями на стол, будто бы на один уровень спускаясь, чтобы поговорить о другом. О том, что стоит твоего внимания. — Так почему на самом деле ты меня тут пытал? Почему вообще в плену держал и клонил на свою сторону? Не верю, что это из-за долгов Коичи. И не потому что ты Урду хотел нагадить, ты ведь его любишь. И почему в итоге позволил мне уйти? — М-м, действительно хороший вопрос, — новый виток дыма, шипит красным кончик табачного изделия. — Ты его уже задавала, и я тебе немножко приврал. Но я уже ответил Урду, и тебе скажу: это всё любопытство. И дрессировка заодно. Стресс-тест. Согласись, после пережитого не паникуешь уже из-за каждого увечья? Да и страх в тебе заметно притупится, иначе бы ты на меня не рискнула напасть, — заминка на пару секунд, после коей он спрашивает. — И с чего ты решила, будто я его люблю? «А на последний вопрос так и не ответил», — лукаво подмечаешь про себя, выдав пару вариантов. — «Решил, что с меня хватит, или догадывался, что я столкнусь по возвращению с твоим братом? Ты знал, что Урд меня пощадит. Ваши многоходовки не лишены фатализма». — Трудно было не заметить, что ты только к нему относишься как-то особенно. Как будто бережешь, мне сложно объяснить, — пожав плечами, только чуть после задумалась, а не свернёт ли Риг тебе голову за то, что ты прознала его слабину. — Так он, значит, спрашивал у тебя обо мне? — Ох, совсем чуть-чуть, — загадочно щурит очи Стаффорд, издав краткий и ёмкий смешок. Как предсказуемо. Зацепилась за то, что хотела услышать. Разумеется, он вдаваться в подробности не станет. Надо будет — расспросишь Джиллеса, и он расскажет, если сочтёт нужным. Если ты всё же примкнешь к его свите. — А почему ты не сказал мне сразу, что Коичи убит? Всё намёками, намёками... Ты в самом деле вообще ни о чём не жалеешь? — неожиданный вопрос даже на пару секунд ставит его в тупик. Тёмные его глаза слегка расширяются от внезапности, ведь ты спрашиваешь то, что даже у себя он старался не уточнять. Его рука с сигаретой слегка дрогнула как натянутая струна. Чудовищам чужды сожаления. — Пытаешься вытянусь с меня исповедь? Очень зря — тебе не понравится. А касательно этого Коичи... Что-ж, я расчитывал, что ты сама поймёшь, что его больше нет. — Ты ошибся, — холодно, мрачно поднимаешь к нему глаза. — Я знаю, что вампиры со временем теряют способность к эмпатии... — рассуждаешь как будто бы монологом без слушателя. Чуток хмуришь брови, а потом решаешь быть честнее. — Только вижу, что это неправда. — У каждого беспристрастного судьи хоть раз бывает дело, которое задевает его лично, — ловко поймав твою мысль, мужчина находит самое удачное сравнение. — Вырастешь — убедишься. Снова тишина, какая-то отчасти неловкая. Риг докуривает и думает о том, что не только из жалости когда-то была обращена та самая покойница, убитая Коичи. «Нет, здесь что-то иное — жалость только предлог… Может, это очаровательная наивность? Что-то, что ты заметил в ней, и снова зовёшь на север. Значит, что-то повторяется, — генный код сработал, — но что именно? Чем она отличается от всех остальных? В этой дикой непритязательности, прямодушии с оттенком глупости? Прошлая версия была воспитаннее, старше. Статная. И точно не позволила бы себе подобных взрывов — разве что случайно. Я что-то упускаю…» — Прежде чем ты уйдёшь, я тебе кое-что подарю, — неожиданно пришла на ум абсурдная, но чарующая идея. И с какой бы чудинкой она ни была, то отчего-то требовала реализации. Взывала быть исполненной. А Риг деятельный. — Чтобы сильно от безответных чаяний не страдала — дам тебе пищу для размышлений. Послаще. «Да ты и так воспоминаний на всю жизнь оставил», — с сарказмом думаешь ты, не понимая, о чём речь. Сейчас он ударит или выбросит из убежища, или скажет какую-нибудь гадость… Может, у него есть что-то ещё, чем тебя шокировать? Ну давай, покажи! Напади. Ты напряжённо ждёшь, но не убегаешь. Мужчина бросает сигарету и медленно поднимается — стул скрипит, а он тушит бычок носком туфли, хотя, честно говоря, тут уже ничего не загорится — всё выжжено. Подойдя совсем близко, он словно змея подкрадывается, а ты стоишь неподвижно. Вампирский инстинкт — подкрадывайся и кусай. Ты статуя, а он приближается. Не сулит ничего благого это всё, ох как не сулит… И тут он приподнимает тебя за подбородок, заставляет посмотреть на себя, да и сам буравит чёрными очами. Неживыми — спрятанными за линзами. Чего он хочет, черт возьми? Ты едва успеваешь рассудить, что оставаться тут — плохая затея, как происходит неожиданное. Если не сказать, безумие, галлюцинация, мираж. Подобного и во сне бы не представила. Твой бывший надзиратель проводит большим пальцем по твоей нижней губе, а потом быстро наклоняется, на выдохе накрывая твои уста своими. Вкус табака сразу оседает на твоём языке. И ты будто выпадаешь из всего, оседая порошком на дне. Его глаза закрыты, твои — широко распахнуты от неожиданности. Чужие ладони на твоих скулах. Обхватывают несильно, но с каким-то трепетом. А ты пытаешься оттолкнуть, цепляешься за его запястья, пробуешь лягаться, вырваться, но тот недвижим, словно исполинская скала. Тебя обуял вначале гнев: «Ты сбрендил, Риг!» Обстановка никогда не располагала к лирике, так ведь и не исключала полностью. Одно точно можешь утверждать — даже если и «да», то точно не так. В руинах подземных лабораторий, в кромешной темноте и в объятиях того, кого проклятиями осыпала. Это розыгрыш? Что-то не слышно оваций. Воистину воспоминание подобного жанра клеймит не хуже раскалённого железа по коже. Вопреки всяким сомнениям, но вначале целует он как-то прохладно и продуманно — колко. Почти невинно. Полное безмолвие, шорох твоих сапог по полу, протестующие мычания и липкие звуки. Кусаешься, выражая свой отказ, свое жалкое «прекрати», но его твой укус не смущает. Кратких долей секунды хватает для проскочившего недо-диалога в разрыве ваших губ: — Ты что, охрен-…?! — Не порть момент. Это не такое «нет», после которого не бывает «ладно». Ты ощущаешь, как он вдыхает носом кислород и входит во вкус, теснясь плотнее и переместив пальцы тебе за уши, любовно обхватив твою шею, большими пальцами тебе изгиб мочек оглаживая. Привкус прохладной и спертой крови от укушенной тобою губы делится пополам. А ты до сих пор не дышишь, забыла как. А он даже не думает остановиться, всё настойчивее вовлекая тебя в этот обмен. Будто пытается тебя взвинтить сильнее, изучить досконально. Найти что-то, чему пока нет ответа, даже если незачем. Поняв, что твои протесты бесполезны, ты обмякаешь и опускаешь руки, больше не пытаясь возражать. С этим жестом он словно наполнял тебя своей собственной усталостью от всего — тебе не нужны были слова, чтобы прочувствовать. Риг Стаффорд выдохся из-за всего произошедшего за последние дни, — может, это вырвалось накопленное за века выгорание, — потому и обходится без тонны глумливых издевок. Вот так и свершаются порой примирения. Понимать — не значит оправдать, понимать — это просто понимать. Опустив веки, ты накрываешь его запястья своими пальцами. В первый и последний раз, всё это не преступно. Мужчина лишь на секунду приоткрывает глаза, но и этого хватило, чтобы ему привиделся в одном из глухих углов чей-то силуэт, выделяющийся своей белизной в чёрных пятнах с протянутыми руками, перепачканными в запекшейся крови. И он останавливается. «Он просто дурачится…» — так ты себя успокаиваешь, ещё не веря тому, что это с тобой на самом деле. Ты словно дитя, поруганное родителем, а затем примирительно обнятое. Хотелось плакать. Впервые не от горя. Это его «прощай». Всё заканчивается также внезапно, как началось. По твоим устам мельком скользнуло кончиком его языка. Бессмертный разрывает ваш странный и никем до конца непонятый поцелуй — вздорный всплеск в более-менее понятном мире. Губы у тебя будто горели, ты едва лишь втянулась сама, и тут же всё оборвалось. Даже лобызаниям ходу не даст. Может, и к лучшему. Незачем усложнять. Минорная нота в финале никому не нужна, все и так натерпелись. Ты замахиваешься для удара, то ли обиженная за содеянное, то ли за то, что всё кончилось. Только он перехватывает твою руку без слов. Не злится, не откидывает от себя, а кладёт что-то тебе в ладошку и сжимает твои пальцы в кулак — забери. Что-то острое, маленькое, железное. Затем он хватает тебя за затылок, тянет к плечу и говорит: «Хорошо запомни наш секрет — будет чем мысли отвлечь рядом с ним. И передай Второму, что я прощаю его. Он знает за что». Ты ему не симпатична, ты ему как дальняя родня. Чмокнув по-отечески в макушку, он тебя разворачивает в сторону двери и толкает в плечо. Не грубо, но твёрдо: как его самого похожим образом вытолкнул из своей судьбы Первый... Ты понимаешь: это последний разговор, последняя встреча. Риг прощается со всеми за эти три дня — как же тебя упустить, раз сама пришла? Ты уходишь, вспоминая, с какой стороны сюда попала. Куда идти? «Налево, недотрога. Налево», — смеётся он, прислонившись к косяку, убирая руки в карманы брюк. — «Уже забыла?» Ты оборачиваешься с горькой искрой в глазах — не знаешь, что злит больше: прошлое или настоящее. Как меняются обстоятельства. Тот, кто говорил, что нет тебе шанса на бегство, ныне сам подсказывает сторону выхода. Выставив незанятую подарком руку, показываешь неприличный жест со средним пальцем и обзываешь его козлом. «Ты точно неадекватный, Риг! Данный фак для тебя!» Ты уходишь молча сквозь развалины, неловко спотыкаешься, подозревая, что вызвала у него очередной приступ насмешки, а после перешла на бег, стремясь поскорее скрыться. И чем дальше от места рандеву, тем сильнее чувство: он рядом, идёт за тобой, тихо следит, убеждается — точно ли ты вышла наружу. Как будто побег из готического замка по коридорам, где свечи гасли попарно позади. Ты не обернулась, чтобы проверить свои предположения. Но тебе точно не показалось, как за спиной на расстоянии двадцати шагов щёлкнула зажигалка. Рассеялась нелепая задумка с первым глотком ночного воздуха с ароматом цветущих вишен. Ты бежала долго и быстро, и лишь когда очертания уничтоженного бункера исчезли с горизонта, ты раскрыла ладонь. В ней серьги. Серебристые с рубинами — их, кажется, Ферид носил? Ты помнишь. Тогда, в Осаке, свет зимы играл по алым драгоценностям. Он что, с трупа их снял? Пожалуйста, ещё и мародёрством помышляет! крал у богатых и отдал бедным — Робин Гуд на минималках. «Да пошли вы все к чёрту! Советники... Сама разберусь, где мне оставаться и что делать», — сжимаешь серьги в кулаке и пинаешь ближайшее дерево, сбивая кору. — «Ноги моей на этой развалине не будет!» Ты не знала наверняка, но хозяин почившей организации тебя действительно провожал насмешливым взором. И пока силуэт твой не исчез во мраке, он вдруг поймал тот ответ, которого долго искал: «Конечно. Ты же возвёл порядок и послушание в культ, немудрено, что в какой-то момент ты пресытился всяким совершенством. И поэтому будто нарочно ты нашёл самого нелепого, самого неловкого и самого незадачливого человека. Вечную падчерицу Фортуны. Гейша из бедного квартала — руки-крюки, спотыкается и смеётся чуть громче регламента. Твой тихий саботаж против сотен законов, наконец-то всё прояснилось…» И пока до его слуха ещё доносились твои стихающие шаги со звонкими каблуками, он вдумчиво кивал сам себе и тебе в след, стирая пальцами с тонких губ остатки крови после твоего укуса. Он не жалеет. Химия давно витала, надо гасить. Риг никогда не обещает, он только подыгрывает и намекает. И в самом конце отворачивается, уходит, ускользает.