Акт первый. Уроки мусорки

Сцена первая. Вера добавляет уюта

и Антона

– Чем воняет? Дима морщит нос мгновенно, еще у порога. Он в черном капюшоне толстовки, из-под которого кокетливо выглядывают серые круги под глазами. Дима говорит, что он мало спит. А еще он говорит, что работа сведет его в могилу. Возможно, Дима немного утрирует, но не Вере судить. – Это, – она всматривается в этикетку на бутылочке и произносит с чувством, с толком, с расстановкой: – «Ванильная пудра». – Фантастика, – он проходит вглубь, щурясь от света мониторов с лицом, полным омерзения. Не выспался – не осудишь. – Нахуя? – Для уюта, – Вера улыбается, потому что от улыбки всем светлей, но Диму таким не проймешь – кремень мужик. Дима себя уже настроил на могилу. – Арс сказал, цитирую: «Пахнет роскошью». – Ну ты почаще его слушай. Роскошь, блять, – двигает стул – очень мучается. – Пудра, блять. Работа в крепком мужском коллективе – занимательна. И очень разнообразна. А еще тешит женское капризное самолюбие. Вере открывают двери, Вере придерживают лифт, Веру пропускают вперед. Ей захватывают обед из кафе или из столовой далеко не по ее собственной инициативе. Не дергают без необходимости, предлагают трансфер прямиком до дома и просто отчаянно уважают – самым джентельменским уважением на свете. Единственное, на что не скупятся – на выражения. От некоторых уши вянут, но и Вера не пуританка, чтобы морщить нос на грубые слова. Тем более, брань прекрасна, когда органична, а брань достопочтенных коллег органична даже тогда – в особенности тогда, – когда без нее прекрасно можно обойтись. Это все дело аккуратненько впитывается в каждую извилину мозга, копится, так сказать, для подходящего случая. Мало ли – пригодится. Время, когда актеры дружно просматривали сырой отснятый материал, давно ушло, а команда достаточно расширилась, чтобы знающие люди занимались всякой такой техникой и не дергали кумиров молодежи без надобности. А вот отсмотр монтажа напрямую никто не отменял – хотя же банальная формальность, по сути своей. И Вере недвусмысленно казалось, что формальностью той нередко пренебрегают – ну вот надо какому-нибудь Арсентию тратить лишний день на верификацию материала вместо первого поезда до Петербурга? А Антону, у которого график и так забит под завязку? Он обедает-то на коленке буквально, какой монтаж, Христа-то ради? Думать о том, что Стас устроил эту показуху конкретно для Веры, не хотелось – неудобно перед кумирами молодежи. Поэтому она решила занять руки – купила несколько ароматических вонявок и расставила несчастную «Ванильную пудру» в закутке режиссера. Режиссер-Толик пытался ее выгнать – махал руками и причитал. Вера на это милейше улыбалась – и продолжала распылять амбре роскоши. – Где Шаст? – устало и без особой надежды вопрошает Стас. – У него абонент не абонент, – а глядит почему-то на Веру. Она жмет плечами – все ее слова могут быть использованы против нее же в суде. Стас и так называет их с Антоном шерочкой с машерочкой, хотя Вера с такими громкими заявлениями не согласна в корне. Обедают вместе – как и все. Между павильонами ходят вместе – как и все? Сидят на одном диване в офисе – так получается, все же сидят на диванах, верно? Иногда Вера выходит вместе с Антоном на перекур – Антон курит, Вера – рядом стоит и болтает. Это не делает Антона шерочкой, а Веру – машерочкой. Просто дружный рабочий коллектив. Правильно? Антон ведь и правда приветливый, отзывчивый и внимательный к мелочам, хотя отчаянно это скрывает. Но Вера-то видит. Она, может, действительно сорока, как ее называет Матвиенко – любит пайетки, краски и трещать, – но не дура. Быть дурой и ею иногда прикидываться – разные вещи. А на доброе отношение с радостью хочется платить тем же. Антон приветливый, отзывчивый, внимательный к мелочам, а еще совестливый – поэтому на лице его, показавшемся в дверном проеме, большие круглые стыдливые глаза. С зеленцой – это Вера тоже знает. Зачем-то. – Ты будешь когда-нибудь брать трубки? – Ну телефон сел, – и вздыхает Антон тяжко-тяжко, так что не сочувствовать невозможно. – Ну аккумулятор ебнулся, кто ж знал-то. Ему, конечно, никто не верит – говорят, мол, опять проспал и шифровался. А вот Вера – верит, потому что Антон отчаянно неудачлив, это факт. А неудача всей своей сутью походит на жизнь после тридцати – никогда не угадаешь, какая часть тела будет болеть утром. Проснешься в понедельник – спина болит. В среду – правая нога, в пятницу – левая. По выходным – бошка. Или все наоборот – кто ж знал-то, действительно. Удача, по Вериному безапелляционному мнению – это данность. Она либо благоволит, либо нет – и хрен ты чего с ней сделаешь. Если тебе банально не везет, ни за что ведь не сможешь предугадать, когда на пути встретится припорошенная листвой яма, когда дверь квартиры захлопнется с ключами внутри, когда в рыбном филе язык уколется о противную острую косточку. Ведь угадать, в чем именно не повезет – это тоже везение. Держишь в голове свою неудачливость – перестрахуешься и не поедешь на личном авто на важное мероприятие, потому что ждешь, что обязательно пробьет колесо. А тут раз – и в метро тебя остановят на досмотре у турникетов. Или, вот, ждешь, что подгорит пирог перед приходом гостей – закажешь пиццу. А курьер уедет в Витебск. Неизбежный «Пункт назначения» какой-то получается. Как Антон справляется с таким бинго не-Фортуны, для Веры загадка, разгадывать которую она бы очень не хотела. Тем временем навязчивое чувство, что вся эта активность с общим сбором в режиссерской организована специально для нее одной, одновременно греет душу и расстраивает. Первое – потому что, видимо, это такое проявление заботы сплоченного коллектива. Второе – потому что Веру все еще не воспринимают всерьез. Но смешанные эмоции отходят на задний план, когда Антон плюхается на соседний стул, обдавая свежим запахом какого-то геля для душа, так что «Ванильная пудра» резко кажется контрастно приторной. Двигается ближе, устраивает локоть на коленке, подпирая подбородок, и смотрит совсем не на мониторы: – Почти не видно уже, – указательно кивает, а Вера прекрасно понимает, что речь о ее многострадальном носе. – Даже жаль, – делится она – заговорщицким шепотом, чтобы не выбешивать и без того выбешенного Стаса еще сильнее. – Была крутая почва для фантазии. – Типа, тебя лупят за плохие шутки на техничках? – понимающе подхватывает Антон. – Типа того! – а Вера оживляется и напрочь забывает о скрытности. – Или, например, меня пытались убрать конкуренты с ТНТ – скандал! – Или ревнивый бойфренд, – прищурился Антон. – А с ним что? – Ну, он ревнивый. – А, ну… да. Но, кстати… Недвусмысленный поворот Стасовой кепки в их сторону призывает заткнуться и вникнуть в суть. Антон, как ни странно, справляется с этим мгновенно – и хмурится. Вере концентрацию поймать так скоро не удается – она еще пару раз пинает Антонову коленку, потому что у нее еще много фантазий в отношении подбитого носа, но тот реагирует вяло – тычет подбородком в экран. Приходится смириться. Антону удивительным образом удается переключаться с рабочего режима в режим расслабона и обратно. Хотя не то чтобы эти два режима принципиально различаются. Впрочем, недолгий, но качественный флекс внутри команды дал понять, что не все строится на хиханьках-хаханьках. Создание чего либо, даже в рамках существующей концепции – кропотливый и трудозатратный процесс. Вера прошла афганскую войну в креативной группе на канале – мозговые штурмы с нуля и чистого листа, посиделки до рассвета над горящими проектами, терки с режиссерами за баланс юмора и цензуры, а также известное «все супер, но нужно переделать», потому что не вписывается в формат. И все бы хорошо, только угол зрения креативной группы иногда – часто, – не совпадает с углом зрения актеров. Ну, и Стаса – он вообще что-то пограничное между звездами экрана и трудягами бэк-офиса. Тут, кстати, не угадаешь – Вера сталкивалась со случаями, когда в других коллективах болт клали на ценную точку зрения актеров. Но здесь все немного тоньше. Вот так придумаешь карточки с вопросами для выпуска – а потом придет какой-нибудь Позов и скажет: «Полная хуйня, не покатит». Можно послать Позова в далекое пешее, а можно прислушаться, потому что публику он чувствует получше, чем сидящие в застенках креативщики. Уникальный формат, эта ваша импровизация. Но у креативщиков есть свои преимущества. А у Веры есть длинный язык, необузданное дружелюбие и феноменальная удача. При умелом обращении с этим набором леди стираются границы возможного, как и приставка «не-», так что Вера прекрасно знает режиссера Толика и монтажера Витю, а также их предпочтения в кофе. – Антох, твой бенефис прям, – выгнул бровь Сережа, не отрываясь от экрана. – Да, в этот раз сильно меньше порезали, – разобрать настроение Стаса по этому поводу было сложно. – Толя сказал, все в рамках. Антоха радостью не пышил. Не на такую реакцию Вера рассчитывала, если уж вот прям на сердце руку положить. – А твой трехэтажный монолог, – качает головой Сережа. – Шедевр, Шаст. Нас, кстати, не поувольняют к херам за него? – Режиссер же окнул, – вклинилась Вера. – Мы не при чем. – Мы не причем, но начнут-то с нас. Лицо канала как-никак. Об этом Вера не подумала. Но в целом… – Запикаем! Все равно смешно, – она широко улыбнулась, и контраргументов ни у кого отчего-то не нашлось. Вера поглядывала на кислого Антона и совершенно не понимала, что не так. Она же битый час сушила уши Толику с Витей, убалтывая на то, чтобы оставить побольше эфира. Потратила на это полдня собственного выходного и даже согласилась с тем, чтобы вырезать свое феерическое падение с Олимпа. Ну, там теперь только кусочек падения: Вера летит, Антон таращится в полном ужасе, зал ахает и – рекламная пауза. А потом прощание с аудиторией без разбитого Вериного лица – его снимали потом, отдельно, без зрителей. Получился какой-то артхаус, но чутье подсказывало, что капкан сработает. Если зритель не бесчувственная тварь, судьба несчастной Веры должна заинтриговать. К тому же так сказал и Толик, и Вера со скрипом сторговалась на таких условиях. И еще на кофе с тортом – за собственный счет. – Ладно, – выдыхает Стас – это он так принял решение, которое уже давно было согласовано им же. – Давайте следующий. В этих выпусках Антона будет много – Вера могла бы сказать, что у нее это вышло непроизвольно, но это было бы враньем.

Сцена вторая. Антон посмотрел фильм

и нашел неподходящий момент

Мосфильм Антону нравится больше Главкино чисто с бытовой точки зрения. Тут тупо светлее. В Главкино же сплошные лабиринты, зачастую тусклоосвещенные – как в подземелье Хогвартса, где еще Василиск шароебился. Тоже повороты путал, наверное – Антон вот в Главкино блуждал долго, пока не научился двигаться на топографической чуйке. Еще до Мосфильма не нужно бздючить к черту на куличики. А еще здесь столовка на все пять звезд. Антон знает, что Вера не любит рыбу и морепродукты, за что получила баллы в карму от Арса. Еще она воротит нос от субпродуктов, так что печеночные оладьи однажды полетели в помойное ведро, а также выковыривает из салата болгарский перец и сельдерей. Зато она любит мясо – практически в каждом его проявлении. Все это знание было приобретено экспериментальным путем. В особо тяжелый день он притащил себе любимому две порции навынос из столовки, но, глядя на Веру, что с головой закопалась в свои какие-то креативные бумажки, сердце дрогнуло. Так что один лоток он по-рыцарски отдал ей – в ответ получил сияющие глаза и широкую радостную улыбку. Все оставшееся время ходил голодный и набивал живот шоколадными батончиками из автомата, но не жалел ни секунды. Совместные обеды на работе стали традицией – когда график совпадал. Традиция сформировалась еще до того, как Вера с двух ног залетела в их сплоченный квартет, но после этого залета лишь окрепла – график-то теперь совпадал гораздо чаще. Как чаще теперь приходилось обедать быстро и на коленке. Осень – горячий сезон, съемки втыкают буквально одни на другие, с утра до глубокого вечера. Осень – это когда, наконец-то, разогнались после летнего откисона. Осень – это когда готовятся новогодние выпуски, когда все стараются успеть закончить план до праздников, чтобы не морочиться в выходные дни. Осень – это когда сниматься надо часами напролет, мотаться по городу в разъездах из точки в точку, выкраивать совсем мало сна между концом рабочего дня и его началом. Осень – самое неугомонное, активное, яркое и бурлящее время. Прямо как Вера. – …Пиарщики говорят, пошла жара, – она размахивает вилкой с куском котлеты на зубцах, так что Антону немного боязно за чистые светлые стены. – Стас попросил Гену зарядить парсинг комментариев в соцсетях – в мой адрес больше позитива, чем негатива. – Да еще бы, – а вот сам Антон мирно поглощал оливьешку. Оливьешка в столовке отменная, а особо поддерживать разговор он не рвется – как-то слов нет что ли. – Но надо будет мониторить активность после выпуска. Я не переживаю, – она жмет плечами, – но зритель непредсказуем. Вера совсем не переживает. Она всего лишь переживает – Антон-то видит. – Если тебе станет легче, – непринужденно замечает он, соскребая горошек со стенок контейнера, – под вашей с Арсом совместной фоткой в нашем канале почти нет блюющих смайликов. – О, да? – и хлопает своими белесыми ресницами, на что Антон утвердительно склоняет голову. – Ну, мне и правда легче. И улыбается. Она очень часто улыбается. От этого обычно морщины, но Вере бы и они очень пошли. Антон сам себя заебал – и уткнулся носом в оливье. И закономерно слышит: – Что с настроением, Тох? Закономерно, потому что контролировать свои эмоции он не умеет совершенно – все они лезут на лицо из каждой поры. На сцене так же, просто там личное остается за кулисами и границей сознания. А вот сейчас оливье кажется унылым, унылым кажется светлая комнатка с уютными диванами, которые, в принципе, Антона всегда радуют как символ отдыха; унылым кажется солнечный день и даже сладкий черный чай в картонном стаканчике, о котором он мечтал с самого утра. Не знает Антон, что с настроением. Точнее, обсуждать он это не собирается. – Вчера Коэнов смотрел, – заводит он простецкую и самую безопасную тему. – «Старикам тут не место», видела? – Конечно, – его хитрый ход точно раскусывают. Но ничего не говорят – Антон благодарен. Пластиковая коробка летит в мусорку у противоположной стены. Попадает – естественно, господи боже, – в цель. Вера довольна, а Антон знает, что его коробка улетела бы в окно. – Странный фильм. Ну такой – крутой, но непонятно, зачем он вообще, ну, снят. Хотя четыре Оскара же. – Из восьми номинаций! – Да, да, – отмахивается он, сгребая мусор на полу ближе к ножке дивана. – Просто за что эти номинации? Хавьер Бардем там классный, ничего не скажешь, но в остальном-то… Все умерли, конец, – видит, как Вера распахивает рот – она ж сценарист по образованию, точно есть что вставить, но продолжает напирать: – Монетку ебучую еще эту кидают – на удачу, типа. – Это ж главное… – Нет, главное – что Хавьер Бардем ходит с мудачьей прической и мочит всех своим баллоном с воздухом. Без какой-то… системы что ли. Монетка не в счет. Вера на это поджимает губы – опять, мол, Антон чушь сморозил. Подхватывает его опустевший контейнер и отправляет в мусорку через всю ширину комнаты. Антон следит за траекторией и как-то даже злорадно радуется, когда снаряд летит мимо мишени. Вера от этого почему-то настораживается. – Фильм про случай, – а еще хмурится и не отводит взгляда от предательской мусорки. – О том, что кому-то везет, просто потому что судьба так распорядилась. А кому-то – нет. – Опять ты за свое, – Антон вздыхает – у него эта канитель с удачей в печенках сидит. – Ты какие-то ярлыки навесила и радуешься. Если тебе и выпала «решка», как ты и загадывала, то «счастливая» монетка ничем не отличается от любой другой. С тем же успехом ты могла бы выбрать «орла» – и проебала бы. – В фильме, – давит Вера настойчиво, – главный герой нажил себе на задницу проблем, потому что так решил случай. И погиб в конце из-за того же. Он бы не смог ничего изменить. – В фильме, – передразнивает Антон, потому что это уже принцип, – каждый нашел себе пиздеца на голову из-за собственного дебилизма. Это их выбор, понимаешь? И не смогли с ним справиться – с пиздецом, я имею в виду. И на этой едкой ноте с видом победителя он дотаскивает свой и Верин мусор – он же джентельмен, – до ведра и сгружает с глаз долой. Не с первого раза, конечно – с третьего, потому что коробки и бумажки вываливались из рук по дороге, – но успешно. Вот это и есть Антонов успех. Не с первого раза. Со второго, с третьего, с миллионного раза, с усилиями и ошибками, со множеством итераций. Как и было с Импровизацией в самом начале. Просто не опускать руки и не отчаиваться – а идти к цели. И не злиться, когда очередная пластиковая вилка выпадет из кучи неперерабатываемого говна в руках. В следующий раз он просто будет внимательнее. Покрепче будет держать эту вилку. Вот такой урок преподнесла Антону и окружающим мусорка. – Это тебе Хавьер Бардем так настроение испортил? – звучит за спиной. В большинстве случаев с Верой комфортно и непринужденно, потому что душа у нее нараспашку, никаких подтекстов и двойных доньев, а искренность льется через край, так что становится немножко страшно за ее судьбу вне рабочих стен. Но сейчас говорить о своем унылом настроении нет никакого желания. Ну, вроде. О том, кстати, как течет Верина жизнь там, за этими самыми стенами, Антон знает до обидного мало. Но он как-то для себя еще давно решил – нечего из людей клещами тащить подробности. Захотят – расскажут сами. Антон и сам не любит, когда ему в жизнь без спросу лезут – навязчивых мудаков не любит. Наверное, поэтому ему с Верой и кайфово. Она эти самые подробности не тащит силой. Как-то так выходит, что Антон сам ей все сливает. А сама Вера свои подробности держит при себе. А как быть, если Антону жизненно необходимо знать одну маленькую подробность? Ну прям очень надо. Он же спать не будет, если не узнает. А работать-то как? Видится следующая последовательность драматичных событий. Если Антон не узнает эту самую подробность, то он не сможет спокойно спать. Если он заработает еще больший недосып, то он будет ужасно плох в кадре. Если так, то канал закроет передачу. А потом Дусмухаметов его уволит. Квартет «алмазов» распадется, в свет перестанут выходить проекты. Фанаты огорчатся, а потом совсем депресснут без подпитки позитивом – и напишут петицию в высшие инстанции. Петицию проигнорируют – Антон иллюзий не питает, – вслед за чем сформируется радикальная оппозиция. Народ выйдет на улицы, устроит беспорядки, свергнет режим, учинит анархию. Страна объявит дефолт. Что там дальше – думать страшно. Поэтому проще, наверное, все-таки спросить. Или намекнуть – потому то Антон немножечко труслив. – Если бы я был твоим ревнивым бойфрендом, – и сильно держаться, чтобы не хлопнуть себя самого по лбу, – я бы все равно не бил тебе нос. – О, – очень участливо кивает Вера, хотя – по лицу видно – ничего не понимает, – спасибо. Это, наверное, неприятно. Хорошо, что это все выдумка, да? Мусор в ведре нуждается в утрамбовке – так решает Антон и с большим рвением прессует гору оберток. Так, чтобы не видеть внимательные глаза напротив. Нихера не вдуплил, кстати. – И ревнивый бойфренд? – уточняет сквозь оглушительный хруст контейнеров и почему-то надеется, что вопрос погряз в этой трескотне. – И он тоже. Антон и не думал, что его настроение так скоро может смениться с «унылого» на «ебейше хорошее». И не ожидал. Ну, может быть совсем чуть-чуть. А еще – что не так уж он труслив. Воодушевленный двумя этими фундаментальными фактами, он разворачивается всем корпусом, набирает в легкие воздуха – незаметно совсем, – и делает бросок – на удачу: – Тогда мы, наверное, могли бы с тобой… – челка выбилась из укладки и страшно мешается, он дергает ее немного раздраженно, но решительно. – В свободное время, конечно. Когда отстреляемся по моторам и все такое… Предлагаю как-нибудь… Неизвестно, существует ли удача, и непонятно, все ли в жизни зависит от случая. Из фильма братьев Коэн Антон ответа на эти вопросы так и не нашел, а Вера даже своим профессиональным глазом – ртом, – объяснить так ничего и не смогла. Но что точно, так то, что момент может быть подходящим и неподходящим. Матвиенко врывается в их небольшой междусобойчик в самый неподходящий момент, громко хлопнув дверью и огревая с порога новостями о предстоящем зимой или весной или летом – Антон не вник, – туре по городам русским. Врывается, всецело поглощая Верино внимание и ее же растерянный взгляд. Ладно, потом – такое волевое решение принимает Антон, дергая челку сильнее необходимого и выдавливая кислую лыбу в ответ на Сережины приколы. Потом. Когда будет подходящий момент.

Сцена третья. Вера надела платье

и тестирует удачу

Сегодня на повестке дня дальтонизм. Размышления о том, как тяжело людям-дальтоникам. И как же сложно Вере их терпеть. Так-то она обычно на самых позитивных вибрациях, честное пионерское. Ей не сложно улыбнуться во все тридцать два или проглотить колкость с невозмутимой выдержкой – потому что ее хорошее настроение очень тяжело похерить. Ну вот, это уже мужское влияние пробивается в лексикон. Так вот, Вера – исключительно позитивный человек, без сомнений. А еще она битый час сегодня утром выбирала платье – с разных ракурсов, разного расстояния, в солнечном и электрическом свете… Под туфли, под сумку, под украшения и наоборот. Сегодня в ушах, кстати, горит азурит. Вот азурит-то никто не заметил. Платье – тоже, разве что подъехала парочка редких комплиментов от мужской части дружной съемочной группы. А Андреев вообще сказал, что черный, мол, ей к лицу. Ну какой же это черный? Какой же это черный, если это синий? Обидно. Чисто по-женски – обидно. Успокаивает лишь то, что чаще всего дальтонизм встречается как раз у мужчин – там что-то какие-то приколы с хромосомой Икс. Но оправдание ли это? А ведь у синего цвета так много оттенков! Кобальт, ультрамарин, электрик, сапфир… – Это индиго? Вера отлипает от созерцания солнечного двора в окне, чтобы узреть на подоконнике рядом Арсения. – Он самый! – вот и все, настроение на месте. Как мало нужно женскому сердцу для счастья. – Ты чего здесь забыла такая красивая в такую рань? В его голосе притворная строгость, а в глазах – задорные смешинки. Он весь из себя в кринолинах, смокинг какой-то адский, бабочка, волосы зализаны назад – выглядит пугающе хорошо. И очень странно. Но рекламная интеграция сама себя не снимет. Здесь вообще все похоже на сон под температурой тридцать девять. Из декораций – только диван посреди съемочной площадки, а вокруг тусуются операторы, декораторы, световики и звукачи, наводят марафет и заканчивают последние приготовления. В углу зачем-то стоит контрабас – муляж, если точнее. А на подоконнике сидит Арсений – вот в таком прикиде. К чему ему смокинг, если сниматься будут на самом обычном диване – вопрос. О контрабасе Вера вообще молчит. Вот Антон больше подходит под, так сказать, антуражик. Антон выглядит как… Антон. Ну, теперь это кажется еще более странным, чем Арсений в тапках, но в смокинге и румянах. – Нет ничего приятнее, чем наблюдать, как другие люди работают, – хитро поджимает губы Вера, заражаясь беззлобным ехидством. – А, настолько черствая у тебя душонка, – усмехается Арсений. – Признавайся, кто сдал явки и пароли? Ну кто мог сдать явки и пароли? Вон он, стоит, в телефоне копается. Если откровенно, Антон не сдавал явок и паролей – он просто рассказал о съемках в ходе непринужденной беседы, а Вера, не заприметив ни единого аргумента против, восприняла это как приглашение к действиям. Выбирала платье битый час, битый же час сидела над сережками, потом пилила на велике по солнечной Москве и теперь терпеливо ждала начала действа. В собственный выходной день. – Часть команды – часть корабля, – улыбается она самой непосредственной улыбкой. – Это ты, кстати, очень вовремя вспомнила, – оживляется Арсений, закидывает ногу на ногу и переключается деловито, развернувшись в пол-оборота: – Насколько хорошо ты читаешь по губам? Плавные переводы темы впечатляют. Вера и сама такими переходиками не гнушается. – Очень плохо, – радостно отзывается Вера. – Замечательно! – вторит ей Арсений. – Тогда тебе будет очень интересно прийти к нам на «Громкий вопрос». – Так я ж уже бывала. И вопросы писала даже. И очень сочувствовала Диме. – Как гость, Вера, как гость. Иначе как мир узнает о моем дублере? Строго говоря, мир уже прекрасно об Арсеньевском дублере знает, видел в лицо, наслаждался его свободным падением на моторе и вовсю обсуждает в комментариях под постами – модераторы не успевают чистить откровенный спам. Но Веру все еще не воспринимают всерьез, а Арсений все еще снисходительно позволяет побыть его тенью. Ну и ладно! Вере подходит – почему нет? – а мужская тонкая душевная организация требует исключительно трепетного отношения. Их есть у Веры. – Если приглашаете, то приду, конечно. – Сама ж сказала, – качает головой. – Часть команды. Антоха, кстати, прям плещет ценными идеями последнее время. Антон в отдалении словно чувствует предмет обсуждения, отчего давит широкую лыбу и поднимает ладонь – молодеет лет на пять, не меньше. Его тут же сгребает в тиски визажист – потому что его с первого раза никогда не могут загримировать, а Вера отмечает, что Антон в прикиде Антона выглядит, наверное, даже лучше, чем Арсений в кринолинах. – Прям-таки плещет, – она вновь возвращается к беседе спустя пару секунд – ну да, не ошиблась: смокинг Арсения не идет ни в какие сравнения с Антоновой клетчатой рубашкой. Почему-то. Почему-то Вера об этом думает. – Ну, если не брать в расчет его решение расквасить тебе нос, – ухмыляется, но не находит понимания в глазах, так что терпеливо поясняет: – Сегодня – «Громкий вопрос», позавчера – общий сбор на отсмотр монтажа. Креатив так и прет. И напускает ужасно загадочный вид – такой, что хочется продолжить расспросы и вытащить всю подноготную. Вера бы смогла, определенно – ей везет и у нее очень длинный язык, – но режиссер дает команду, и Арсений деланно беспомощно разводит руками, удаляясь к съемочной площадке. Чертила, этот ваш Арсений. Загадочный какой. Ни к чему эта загадочность. Веру всерьез не воспринимают, а стоило бы. Она же все прекрасно понимает. Но «Мотор!» – и запись пошла. Вера задумчиво поплескала остатки кофе в стаканчике. Замечает ли она, как светлеет Антоново лицо при взгляде в ее адрес? Разумеется. Отмечает ли то, как упорно он носит ей обеды из столовки? Конечно. Есть ли у Веры способности к причинно-следственным связям? Есть. Сложно ничего не замечать, когда раз пять уже звучало «А почему бы нам с тобой не?..». И если бы Антон хотя бы раз довел мысль до логического завершения, она бы, конечно, не нашла причин для увиливания. Попробовать можно, верно? Ни к чему не обязывающее «попробовать». Простое человеческое… Но, видимо, потом. Когда будет подходящий момент. Или силы довести мысль до логического завершения. – Антон, ну посерьезнее! – Ну сорямба! Давайте заново. Паталогическая непруха может вызывать опаску, конечно. Но Вера не в том возрасте, чтобы придумывать такие дурацкие отговорки. Гораздо больше в таком возрасте пугает неопределенность. И нерешительность. И неуверенность в завтрашнем дне. Еще пугают служебные романы, которые никогда ничем хорошим не заканчиваются – с Верой не случалось, но ей рассказывали. Что с Верой случалось, так это спешное и восторженное предложение руки и сердца как гарантия счастливого будущего, которое плавнехонько сошло на нет без особых на то причин. Просто в один момент о нем все позабыли. О таком легко забыть, если между вами океан и с десяток часов разницы во времени. А Антон даже не может довести мысль до логического завершения. Но положим, что Антона не существует. Без него носить вот такой же холодный кофе по коридорам Мосфильма было бы непомерно скучнее. Обедать – тоже. На техничках – если представить, что Антона нет, – Вера бы точно так не веселилась. Не обсуждала бы ни с кем фильмы братьев Коэн, не сплетничала бы о коллегах по цеху, не рубилась бы в карты в редких перерывах между работой. Все же хорошо, что Антон существует – к такому выводу пришла Вера, отводя взгляд от его ссутулившейся на диване клетчатой спины. Верина спина и сама ссутулилась и немного околела у холодного оконного стекла, а пальцы устали сжимать картонный стаканчик. Она кофе-то купила, чтобы занять руки. Всегда очень неудобно, когда руки некуда деть, а тут опа – кофе. И выглядишь как уверенный в себе деловой человек, а не Вера в платье цвета лютого индиго сбоку припека. Прикинула, далеко ли швырять стакан до мусорки. Вывод: далеко. Можно, конечно, попытать удачу снова и в который раз, но и наглеть не стоит – против гравитации не попрешь. Или что там отвечает за траекторию полета стакана до мусорки? Пришлось слезть с подоконника, тихими шажочками – чтобы не мешать съемкам, – пробежаться до придверного угла и… …И швырнуть – мимо помойки. Мимо помойки в шаге от помойки. И что за хрень? Вера во все глаза пялится на свой промах, а все другие глаза – глаза съемочной группы, – глядят на Веру. Запись снова тормознули из-за посторонних звуков. Щеки розовеют и горячеют, пальцы цепляются за кофейное пятнышко на платье, а в животе крутит стыдливость. А общество вокруг осуждает очень сильно – только Антон с Арсением недоуменно переглядываются. Вера и сама не понимает, какого лешего только что произошло. Но кто бы знал? Кто знал бы?.. В состоянии легкого шока она предпочитает ретироваться из павильона – с ебучим стаканом, и нет здесь места никакой цензуре. Может быть, Вера все накрутила. Может быть. Именно так она и посчитала тогда, во время обеда с Антоном, когда впервые ее подвел счастливый случай. Или он подвел ее еще раньше? Когда она рухнула лицом в пол? А было ли что-то еще? В голове крутится карусель мыслей – в равной степени удивленная, воодушевленная и настороженная. Или даже опасливая. Одно дело – разок не повезло. Но тут уже какой-то невезучий тренд вырисовывается. Она бродит от стены к стене со стаканом в руках в красном свете таблички «Тихо! Идет запись». Ковыряет пятнышко на глубоком индиго – обидно. Обидно же! И здесь тоже не повезло! Стакан летит в мусорку снова – это эксперимент. Стакан летит и попадает в цель. Вера выдыхает, но червячок сомнений уже прогрыз тоннель в ее самоуверенности. Так что стакан из мусорки вынимается и летит снова – теперь с пяти шагов. И снова в цель. С десяти – попал. Из-за угла – тоже. Вера отсчитывает пятнадцать шагов. Давай, мусорка, попробуй Веру наебать. Или вопросы совсем не к мусорке? К удаче? К непоколебимой Вериной удаче – не может такого быть. С пятнадцати шагов стакан прилетает в яблочко. Вера облегченно зачесывает волосы назад – и снова вытаскивает снаряд из ведра. – Ты чего ушла-то? – слышится голос позади – и Антон равняется с Вериным левым плечом, осматривая композицию в апогее недоумения. – У тебя проблемы со стаканом? Мне вмешаться? – Нет никаких проблем, – отбрыкивается она. Потом смотрит в его вопрошающие и очень участливые глаза и сокрушенно качает головой: – Пятно поставила. Вот. – Обидно, – соглашается он, послушно всматриваясь в ткань. Хоть кто-то чувствует обидность ситуации. – Платье-то красивое. Такое, знаешь… – Какое? – Синее, – и лыбится как дурак. – Крутое синее платье. «Оно же не просто синее», – думает Вера и очень старается найти внутри уязвленного художника. – «Это же индиго!» А потом почему-то сразу отмахивается от этой мысли. Какая разница? И она улыбается в ответ. Хорошо, что Антон все-таки существует. В тихом же молчании они стоят под табличкой «Тихо! Идет запись», улыбаются друг другу и «крутому синему платью». Стакан летит в мусорку буквально с одного шага. А потом катится по полу. Так началась цепочка необратимых событий.