Акт второй. Громкий драматический вопрос
2 апреля 2025, 12:33Сцена первая. Вера избегает Антона и тянет всех на дно
Сценарий писать очень сложно, гораздо сложнее, чем художественный текст. В художественном тексте автор сколько угодно может растекаться мыслью по древу, описывать чувства ее, чувства его, чувства народа, чувства режима, чувства природы, чувства творца, собственно, текста, на худой-то конец. Можно написать полную галиматью, а потом ее объяснить. Можно написать сразу все ясно и понятно. Но написать так, как хочешь. В сценарии, конечно, по-другому. Потому что человек, как главный субъект сценария, никогда – почти никогда, – не скажет о чувствах напрямую. Здесь все припорошено философской загадочностью, юмористической пудрой, еле заметным жестом или многозначительным взглядом – и, что самое главное, в сценарии герои говорят за сценариста. А сценарист подчиняется выкрутасам своих героев. Которые никогда ничего не говорят напрямую. Так всегда считала Вера, грызя гранит высшего кинодраматургического. У нее была глобальная проблема в студенческие годы – главный драматический вопрос. Гребаный главный драматический вопрос выел из Веры всю душу, когда она готовила диплом. Свой шедевр чистой мысли она писала через пень колоду – не перло ее. Ведь, чтобы выдумать что-то реально выдающееся, надо, чтобы прям шло. Чтобы руки сами тянулись, а голова была забита одним единственным. А Верина голова никогда не была забита главным драматическим вопросом ее сценария, потому что не было такого вопроса – ни в фантазии, ни в жизни. Главный драматический вопрос – чем все закончится? Что же держит у экрана? Ничего не держало в Верином сценарии, потому что у нее самой никогда не было драматического вопроса. Никакой интриги – все хорошо закончится, иного варианта просто нет. Вере повезет – как и всегда. Вера останется довольна исходом – как и всегда. Вере даже не нужно верить – ни в себя, ни в людей, ни в бога, потому что удача для нее совсем не награда за смелость, а компаса земного в помине и нет. Он ей не нужен. Был не нужен. – Настроение каково?.. Арсений вырывает из водоворота тухлых размышлений. Вера торчит осью Земли поодаль от центра комнаты, где разместился большой страшный стол. Большой и страшный. Стол. Главный драматический вопрос Веры – стол. Или это не вопрос? – День – пиздень, – делится она охотно, когда визажист Юля недовольно отступает на пару шагов и осматривает результат своей работы. В который раз. – Грубо, – поджимает губы Арсений. – Но за креатив хвалю. Нервничаешь? – и кивает куда-то вбок: – Антоха спрашивает. «Антоха» действительно оказывается где-то сбоку, в противоположном конце комнаты. Вера кидает на него опасливый взгляд. Все было хорошо ровно до того момента, как Антоха этот показался на горизонте. Да даже Антоха на горизонте не предвещал беды – он просто с улыбкой от одного своего огромного уха до другого встретил Веру на парковке. Подождал, пока она присобачит свой велик к забору замком – который внезапно заело, что повергло Веру в естественный шок, – завел незамысловатую беседу со слов: «Пиздец жарень сегодня, у меня нос вспотел» – что и правда казалось необычным в осенний сезон, а следом, уже в костюмерной, вручил один из двух картонных стаканчиков. Сначала перепутал, потом вручил. Вера была благодарна. А потом кофе выплеснулся из-под криво прихреначенной крышечки во время глотка. Глаза Антона вылетели из орбит. Как и глаза костюмеров. Вера тоже***
Она стаскивает наушники только тогда, когда Антон дотянул свое «Громкий вопро-о-ос» – почти выплюнул голосовые связки прямо на этот самый большой страшный белый стол. Антон и сам – громкий, шумный, активный, и ни проблеска потерянности, которая так и буравила Верин висок в последние минуты перед стартом записи, теперь не углядеть. Антон переключается профессионально, а вот Вера – далеко не профессионал. А еще она избегает Антона во всех возможных проявлениях. И может быть, Вере немножко стыдно. Может быть, она сожалеет. Да что уж – кошки на душе скребут. И, может быть, это будет видно на видео, поэтому нужно собраться. – А у нас в гостях, – давит своей филигранной хитрецой Арсений, – удивительный гость. – И удивляющий, – вставляет Антон с пластмассовой улыбкой, а Вера старается не искать двойных смыслов. – И удивляющий. И креативный, – да что ж такое. – И стильный. Джинса на джинсе – это стиль. Да, сегодня Вера в эдаком джинсовом этюде. В джинсовом плаще, точнее. И в джинсах. И на каблуках – тоже джинсовых каких-то. Сама выбирала, а костюмеры были только рады, потому что переодевать ее в третий раз желанием сильным не горели. И не сопротивлялись, хотя в глазах их стоял шок – и это то, что нужно. – Это вестерн, – соглашается Вера, а Арсений тут же цепляется: – Да, еще и сценарист! Дипломированный, между прочим. И велосипедист, кстати. И еще, конечно же, импровизатор. И это все один человек – Вера Безобразова! Нет, Вера все-таки нервничает сильно – это тоже ей не свойственно, но сейчас, когда по правое плечо маячит Антон, который не только транслирует в мир вибрации непрухи, но и продолжает давить искусственную лыбу, не переживать никак не возможно. Разгоны начинаются – она в них участвует изо всех сил, но сжимая пальцы под столом, чувствуя, как злющий рок загребущей лапой подбирается к затылку. Однако все-таки включиться удается, это же легко – рутина уже, ленивая разминка для сонного офисного утра. Сценарист ли Вера? Недопонятый, но гений. А почему Арс все еще не в Голливуде? Сценарий пишется, работа идет. Какие новые проекты? Дружный коллектив ей голову оторвет за подробности. А из каких соображений Вера выбирает наряд по утрам, когда приходит в розовых резиновых сапогах и желтом пальто? Профилактика эпилепсии. Она не готовилась, потому что полагалась на удачу. В сухом остатке у нее только креативная группа за спиной да надежда на импровизацию, в которой она совсем не очень, когда по правую руку пластмассовый Антон – можно ли на него рассчитывать? Они ведь с Антоном – в контакте; с живым Антоном, который шутку добьет, в нужное русло вывернет, поржет там, где другие не осмелятся. А с пластмассовым Антоном такое может не прокатить. Может? Вера косится вправо, на Антона как раз, пока Арсений увлеченно вещает о себе любимом, а в ответ получает вопросительный кивок, мол: «Ну чего? Какие дела?» – словно и не было ничего; жмет плечами индифферентно и решает – нет, не может. Даже пластмассовый Антон – вполне надежная опора. И все равно празднование выходит до скрипа зубов кринжовым – хитровыдуманный жест редкой паршивости, который у нее самой получается не с первого раза, однако вызывает какой-то нездоровый интерес у ебейше заряженного коллектива. Повезло? Да вряд ли – просто парни тянут тонущий корабль на поверхность. Ну вот на ебейшей заряженности, видимо, и будут выезжать – так думает Вера, когда ей снова и в который раз напоминают читать вопрос, сильно не артикулировать, не расстраиваться, не бояться, верить в победу и верить в команду. Они же команда? Они с пластмассовым Антоном – все еще команда? Ну, альтернатив нет. Гори сарай – гори и хата, поэтому Вера выбирает сложнючий вопрос, и пока музон долбит по мозгу хлеще любого молота по наковальне, она читает текст вслух – орет, кстати, хотя раньше удивлялась: а зачем орать-то? Можно же то же самое, только тихо. Но орет сама, чувствует – как напрягается гортань и трещат по швам нервные окончания. Хуй его знает, какой город называют «Северной Венецией» – именно к такому заключению приходит она, когда внимательно следит за тектоником Арсения – он то ли машет, то ли дырявит себе грудь, то ли бьется в конвульсиях. Орет что-то неразборчивое и еще «мост», и до Веры доходит – реально же мост. Она пишет «Амстердам». А все пишут «Питер». – Забей вообще и расслабься, – увещевает Сережа, когда Вера выпутывает собственное волосье из наушников и старается излучать позитив в ответ на очевидное разочарование вокруг. – Первый блин херовый всегда. Возьми вопрос полегче. Второй блин, кстати, еще хуже. А вопрос «полегче» должен был быть полегче – и он ведь полегче, просто потому что Вера знает ответ. Но, глядя на страшные глаза Сережи, отчаянный мыслительный процесс Арсения, жалобное лицо Антона и на Диму, осмысленности в котором, в принципе, всегда с гулькин хрен, становится ясно, что «катарсис» так в двух словах-то и не объяснишь. Хочется добавить в вопрос сочной яркости и выматериться трехэтажным, но Вере не кажется, что это облегчит задачу, и она пытается продолжать, честно. – Читай вопрос, – вздыхает Арсений, когда таблички исписаны. – Эмоциональная разрядка в момент кульминации фильма. Это катарсис, – а потом сомнения снова берут свое – в сотый, а может и тысячный раз за день. – Вроде. – Не медитация? – уныло уточняет Антон. Переворачивает свое слово – оно выведено красивым бегущим почерком. А Вера отклеивает скрывающую ответ бумажку. – Не медитация. Дальше уже корабль тянуть было некуда – они все вместе уверенно шли ко дну. На повестке мучительного диалога был то ли шиш, то ли вспыш, то ли мышь, а в ушах шумит, в глазах рябит, руки трясет, голос – его точно не будет, рано или поздно, но определенно сегодня. Веру дергают за рукав ее охренительно джинсового этюда – справа, она знает и замечает, но уже сдалась, если откровенно. Дурацкий Антон со своей дурацкой неудачливостью очень по-дурацкому загубил выпуск знаменательного «Громкого вопроса». И Верину карьеру. И Верину удачу. Верин спокойный, стабильный мир, где все понятно, все легко и просто, без усилий, на скатерти-самобранке да на блюдечке с голубой каемочкой. Окончательно и бесповоротно – Вера теперь неудачливая неудача и невезучая невезучесть. Темная темнота, пустая пустота, тленный тлен. Имеешь не ценишь… Вере себя жаль. Очень. Она с глубоким вздохом оборачивается на этого самого смертоносного Антона, пока вокруг все кричат, размахивают конечностями, верещат на разрыв аорты и пытаются выцепить ее, Верино, внимание – они-то догадались, друг друга поняли, словились. На ебейшей заряженности. У Антона глаза – зеленые, молящие и очень трогательные. – Ч, и, ж! Чиж! – жужжит он уже страдальчески, и Вера прекрасно его слышит, потому что: – У меня наушники не работают. Ее, конечно, никто ничерта не понимает – не с первого раза уж точно, но Стас спасает ситуацию громогласным: «Ну стоп, еб вашу мать! Стоп! Перерыв!»Сцена вторая. Антон немножко грубит и идет на преступление
Антон прям так уж бесится редко. Хотя гороскоп «Комсомольской правды» утверждает, что он должен быть нетерпелив, амбициозен, несдержан и всех мочить. Олеся говорит немного другое, но Антон из астрологической херни принял к сведению только благоволящий красный цвет. Принял к сведению и болт положил. Потому что Антон – не суеверный и не особо верующий. Но сейчас бога молит – чтобы дал терпения. И сил. И бесится все-таки. Он застрял за столом дольше нужного, потому что Стас перехватил его сразу же после «стопа» – принялся лить в уши, что «это полный пиздец» и «мы так никуда ее не выпихнем». Антон был согласен – пиздец полный, – но озвучивать не стал, потому что слово за слово, одно за другое, и посрутся ведь. Посреди съемок сраться – себе дороже. Так что просочиться мимо получилось лишь спустя пять минут – критические, поскольку Веру в свои цепкие лапы уже утащил Арс. Теперь он что-то активно ей втирал у двери в студию, пока Вера механически кивала на каждую фразу, тряся своими распушившимися рыжими волосами. Очень красивыми. Длинными и пышными. Сочетающимися с джинсой на джинсе – которая так ей идет. Ей все идет. «Долбоеб ты», – напоминает Антон сам себе, а в междусобойчик этот влезает с дежурным и беззлобным: – Да отъебись ты от нее. И, что совершенно не свойственно, Арс действительно отъебывается – с тяжелым вздохом, потому что по-другому и быть не может, но все же отходит по своим Арсовым важным делам. Вера, кстати, тоже пытается шустренько свалить, но он успевает зацепиться за ускользающий рукав – и вытаскивает их обоих в коридор. Она не сопротивляется – только спотыкается о порог. – Че сегодня происходит? – Антон заходит с козырей, но сразу решает, что лишнего махнул, и плавно переводит претензию в другое русло: – Я тебе ору-ору, машу, бля: «Чиж, чиж!». Мне взлететь надо, чтобы ты на меня обернулась?! – Да тогда уже… – Да похер, че там «уже» – доиграла бы до конца, хоть балл один взяли бы! Вера отводит глаза, но с таким видом, что пассивная агрессия в воздухе предупреждающе позвякивает. С таким, знаете: «Нет-нет, я не осуждаю. Я просто осуждаю». – Ты меня заразил, – на самых серьезных щах говорит она и дергает себя за прядь волос. Рыжую, красивую и… – Чего? Я? – потом все-таки более конкретное: – Чем? – Своей неудачей. Антон всматривается внимательнее – ни намека на подъеб. Астрологическая статейка из «Комсомольской правды» всплывает в памяти снова, и Антон нехотя соглашается, что не так уж напиздели, потому что в данный конкретный момент ему очень хочется отвертеть Вере ее чудесную красивую голову. Или хотя бы хорошенько тряхнуть, чтобы мозги встали на место. Проблема только в том, что это, скорее всего, не поможет. Она не придуривается. Пускай Антон о ее житухе-бытухе знает мало – так и не решился поинтересоваться вплотную, – но саму Веру, по авторитетному Антонову мнению, он знает очень хорошо. И наравне с тем никогда не может угадать, что она выкинет в следующий момент. Бесконтрольная чудинка прет из нее в каждой детали – в тех самых странных резиновых сапогах с цветочным принтом, в каждом стразе на вырви глаз шарфе, в нездоровой любви к велосипедам и в артхаусных сюжетах в голове, которыми она всегда счастлива поделиться, особенно когда об этом никто не просит. Вот эта ебанца прет неудержимо, она вычурнее, чем Арсова внезапность, и абсурднее, чем пиздёж, несущий змеяблоко. Она просто есть – и с ней нужно либо смириться, либо обходить стороной и по широченной дуге, потому что взрывная волна распространяется в пугающе широком радиусе. Казалось, весь Мосфильм щекочет этой ебанцой, когда Вера шагает в здание своим задорным шагом. Может быть, так кажется, потому что Антон чует эти вибрации за версту и спешит запрыгнуть на очередную волну. И все-таки Антон уточнит: – Ты ебнулась, Вер? – потому что даже для нее это слишком. Вера оскорбилась – Антон видел. – Никаких шуток, – и покачала головой. – Это начало конца. Пиздёж несет змеяблоко – Антон крутит это как мантру, чтобы не переходить на личности снова, это некрасиво. Вдох, выдох, рука находит тонкие женские пальцы – тяжеленные от массивных разноцветных колец, – и подкатывающее к горлу раздражение стирается вмиг, когда чужая дрожь отдается в ладони. Ебанца ебанцой, а сердце Антоново сжалось. – Давай разбираться, – кивает он, вглядываясь Вере в лицо и разыскивая, наконец, очевидную потерянность. – Давай, – потерянность с лица стирается надеждой. – Все началось на прошлой неделе… – У нас десять минут. Ставь на скорость икс два. Она закатывает глаза: – Помнишь кофе? – Бывает. – А лестницу? – Я ж поймал. – А стул?! – Ну тут уже к Стасу вопросы, – вполне логично заметил Антон. Он же честно пытается вникнуть в суть, а не в трепетное тепло чужой кожи под пальцами. – У нас этот стул кочует туда-сюда, хотим заменить, но собраться не можем. Странно только, что он на месте гостя оказался – мы проверяем обычно… – Ничего странного! – Вера выдергивает свою руку из Антоновой хватки, как ошпаренная – жаль, – и глядит горящими глазами. – Все сходится! Еще добрые пять минут она вещала. Про удачу, неудачу, везение, невезение, Закон Мерфи, Колесо Фортуны и счастливый четырехлистник. О том, что это опасно – физически и репутационно, – что может привести к катаклизмам, что такими темпами Веру – уволят, коллектив – распустят, канал – закроют. Что Вере нужно самоустраниться, иначе все это чревато настоящей катастрофой, и если она не пойдет на жертву, Антоново детище – которое не то чтобы прям Антоново, но все-таки детище, – помрет и не воскреснет. Все из-за Веры, она – уже конченый человек. За плинтус и без эпитафии – это цитата. Антон эту хуйню внимательно выслушал. К сведению принял. Проанализировал. Уточнил: – Альтернативы? Вера с готовностью кивнула – оказывается, у нее был план «Бэ». Охуенный такой: – Нам надо держаться друг от друга подальше. Если бы этот сюжет пустили в Канны, он бы сорвал овации, как самый артхаусный артхаус в истории кинематографа. Круче «Комнаты» Томми Вайсо. А круче этого дерьма что-то найти сложно. Но в Канны не пустят. Это и правда опасно, а еще Антон не позволит. Чудинка, бля. Ебанца, бля. Чтоб еще раз – хоть еще один раз, – Антон прислушался. Да никогда. Антон готов поверить в собственную неудачу один единственный раз – только чтобы от него с этим конспирологическим говном отъебались. Удача. Какая удача? Какая неудача? Что это вообще за херь? Что у тебя в бошке, Вера? Чем ты думаешь? Чем? И почему ты так и не стала сценаристом – с такими-то сюжетами фестивальными? А может, поэтому и не стала? Именно это и еще многое другое Антон приговаривает под нос под самый крепкий мат в своем арсенале, пока копается в карточках для «Громкого вопроса». И пока Вера стоит рядышком, дышит в висок своим теплым дыханием, заламывает пальцы и наверняка – вот ни разу Антон не удивится, – наверняка выдумывает очередную чушь. Дергает его за подол футболки – еще разок, и Антон этой футболкой ее придушит. Чуть-чуть. Для устрашения. Иногда это даже приятно. «Долбоеб ты», – напоминает себе Антон снова. А Вера шепчет на ухо – напоминание из мозгов, кстати, вылетает: – Это преступление. – Это спасение твоей задницы, – огрызается Антон из последних сил – а краем глаза все-таки мониторит обстановку. Всем, в целом, по барабану, чего это они с Верой ошиваются возле стола. Потому что никто и подумать не может, что Антон решил подтасовать карточки. – Это же нечестно, – сокрушается Вера. – Так, – он разгибается и посылает прицельное концентрированное возмущение. – Если хочешь играть честно, не устраивай мне эту ебанину и смирись. А если хочешь… перехитрить свою эту неудачу – не ной. – Но я же… – Ответ только я знать буду, не переживай. Это если я еще правильно понял все, – отчего-то Антон смягчается – то ли от виноватой Вериной моськи, то ли привык. К моське. И к ебанце – даже такого масштаба. – Подстрахую. А ты – все сама. Че за наука о грибах, кстати? – Микология, – грустно жмет плечами Вера. Откуда она это знает, Антон знать не хочет. – Ясно. Ну я хер знаю как это объяснять, если честно, – этот вопрос он прячет в задний карман. – Действительно немножко не прет. Вера поджимает губы – кислая, но улыбка просматривается. Зафиксирована. Антону этого, в принципе, достаточно.***
Она обещала себе настроиться. Себе и Антону. За себя и за Антона. Настроиться и постараться поиграть. В успех предприятия она все еще не верила, но припрятанная подальше «микология» немного успокаивала. Что может быть жестче микологии? Хотя это все еще преступление. Или не преступление, а обман. Или не обман, а мухлеж. Или… Антон, кстати, сказал, что это они – соучастники, – так шансы уравняли, хотя Вера не совсем понимала, с кем именно она соревнуется, и слабо представляла, как можно «перехитрить неудачу». С другой стороны – Антон же как-то выжил. Ну, дожил же до своих лет, хоть и не признает очевидные законы мира. Как-то же ведь уворачивается от ударов судьбы – не всех, но некоторых. Научился, может? А может, он знает больше, чем Вера? А может, врет Антон этот – и отлично понимает механизмы везения? Пока идет обратный отсчет в наушниках, пока секунды капают до клаксона, знаменующего старт игры, Вера уже в открытую оборачивается право, пытаясь высмотреть подвох. Подвоха нет – есть только Антон, который подергивается в такт музыке, потряхивает головой и приветливо улыбается. И поднимает большой палец вверх – нет, Антон не врет. Он реально не вкуривает весь драматизм ситуации и всю критичность проблемы. Но Вера жест отзеркаливает – подумает обо всем позже. И хватает карточку со стола. А дальше? А дальше все как в тумане. Вопросы – странные, интересные, абсурдные. Жесты – сумбурные, нервные, порывистые. Слова – громкие, неразборчивые, путанные. Наушники – неудобные, карточки – разноцветные, музыка – оглушительная. Стас в углу – с телефоном в руках, наблюдает пристально, но не подает признаков активности. Волосы – путаются, руки – потряхивает, игра – внезапно захватывает. А Вера проваливается в какую-то параллельную реальность. Сережа слева – понимает, Арс напротив – ловит с половины фразы. Дима в отдалении – тупит, конечно, но уверенно, без паники в глазах. Антон – «Поз, подумай. Вспомни и подумай». Лампы горят зеленым. И снова зеленым. И снова. И красным, естественно – но это ничего, ничего страшного, они уже набрали баллов, финал потянут. Так говорит Антон. А еще он изо всех сил улыбается в грим-паузу, выглядывая из-за Юлиной кисточки – и Вера кивает. Нормально. Все нормально. Все под контролем. Нельзя сказать, что «все под контролем снова» – никогда ничего не было под контролем, потому что не было надобности что-то контролировать. Вера плыла по течению, не задумываясь о возможных последствиях – мыслей, решений и действий. Никакой ответственности, никаких мук выбора, кроме рубрики «цвет дня». Сегодняшний цвет дня должен был быть зеленым. Как Антоновы глаза, кстати. Ну, до того момента, как наебнулся кофеек – из-за Антона, кстати. Достоверно неизвестно, может ли быть неудача заразна. Звучит это как недоработанный сценарий сериальной приблуды от ТВ3 или переработанный сценарий очередного шедевра Домашнего. Первый Верин сценарий не взял, потому что: «Это какая-то психоделика», – а второй – потому что: «А в чем главный драматический вопрос?». И то и другое Вера считает большой удачей, потому что сценарии объективно написаны чисто для галочки и чтобы порадовать маму, а теперь за них немного стыдно. А вот он – вот вопрос-то. Главный и очень драматический. Вот теперь события развиваются как добротная псевдо-документалка РЕН ТВ, а туда Вера со своими историями одна охренительнее другой заявку со сценарием не подавала – перебор даже для нее, правда. Действительно, если бы подобное она вывалила на кого-то другого – на Арсения, как вариант, – ей бы в срочном порядке вызвали санитаров. С Димой та же тема, Сережа – он не сильно препирается в отношении существования категорий везения и невезения, но тоже вряд ли понял бы. Антон вот не понял. А Вера-то надеялась. Она же не надумала – она убеждена. Так не бывает – чтобы собирать джекпоты, как грибы после дождя, а потом проливать кофе, спотыкаться на ровном месте и садиться на единственный поломанный стул в точности, как это случается с Антоном. Но почему только сейчас? Антон же будто бы был всегда. Сколько времени она работает на телевидении? Годы, не пару лет – больше. А сколько она знает Антона? Столько же, сколько вертится на Мосфильме. И ничто не предвещало такого трагичного поворота событий – а в Верином неискушенном драмой сознании поворот действительно достоин обидных слез. И почему теперь, когда так много стоит на кону? И почему же никто не замечает – грядет коллапс, не национальный – орбитальный. И почему сейчас они гордо входят в финал с приличным запасом времени и легкостью на душе? Потому что у Антона где-то в одежде припрятана карточка про микологию? Потому что он подложил удобные вопросы? Или потому что одна его перегнувшаяся через стол длинная фигура источает поддержку, а широкая ладонь накрывает Верину собственную, пока слова настойчиво проникают в мозг: «Даже если облажаемся, ничего страшного. В следующий раз будет лучше». Потому что в финале он совсем не разделяет плотно пропитавшую джинсовый этюд панику, когда Вера совершенно не понимает вопрос в битах в наушниках – она смотрит изо всех сил, на губы, как и надо, но думает совсем о другом. Совсем-совсем о другом. Совсем-совсем… Антон эти самые губы поджимает и тычет на пол. Вера выкрикивает: «Тень!» – совсем не сомневаясь, и комната озаряется зеленым светом. Антон улыбается – будто выиграл соревнование с параллельным классом по физкультуре. Вера – тоже, непроизвольно как-то. Но приходится переключиться на Диму – финал как-никак.Сцена третья. Вера ничего не планирует. Антон – тоже
«Громкий вопрос» они всирают, естественно. Но бились как львы. Оттого первая сигарета после долгих съемок кажется еще слаще – точно лучше, чем химозная парилка, от которой он не отлипает в помещении, пока торчит под камерами и кисточками гримеров. – В полдень она прячется у ног, – мечтательно протягивает Вера, глазея куда-то в никуда. – Как ты понял? Антон жмет плечами, выпуская дым через ноздри: – Солнечные часы лепил в детстве. Запомнилось. Они стоят на парковке – дышат. Сейчас действительно можно дышать – этот день Антона вымотал. Веру – тоже, он замечает это по опущенным плечам, а ведь во время записи каждая ее мышца была напряжена до предела. Антон старался поймать ладонь или запястье под столом, а иногда даже джинсовое плечо всякий раз, как хмурая складка ложилась глубоким росчерком меж ее аккуратно подведенных бровей. Вера брови красит – потому что иначе они почти не видны. – Я бы, конечно, сформулировала по-другому, – делится она, откидывая голову и щурясь от света уличного фонаря. Это она о вопросе про тень. «Громкий вопрос» так и не отпускает. – Да, твои хрен отгадаешь, – ухмыляется Антон. – Я твоих адовых загадок, если честно, боялся. Ну, когда ты у нас там креативила. – Ты замечал? – удивляется она. – Мои вопросы были так очевидны? «А есть ли вообще смысл-то?» – думает Антон пространно. Выкидывает бычок и отходит чуть левее, загораживая собою электрический свет. – Не, особо не выбивались. Я просто знал, что вот этот – точно твой. Молчание повисает – усталое, немного задумчивое, но вполне себе приятное. Они наорались, надрыгались и наслушались музона вдоволь, чтобы тишина реально стала звенящей. Не потому, что это прям абсолютная тишина – в ушах звенит. Интересно, эти их приколы аукнутся в будущем? К старости Антон оглохнет? Или сразу будет сдвиг по фазе – Альцгеймер ему, конечно, не грозит, потому что он сражает обычно умных чуваков, а вот крыша съехать может. Крыша и так едет, пока Антон засматривается на Верин длинный деловитый нос, на совсем бледные глаза, ведь макияж она стерла перед выходом, на четкий контур широких губ и худую шею, которая всегда скрыта за копной рыжеватой гривы. Такой, умеренно рыжеватой. – Че там, как твоя удача поживает? – вот так Антон ловко переводит тему, чувствуя, как воздух напитывается чем-то опасным. Или волнительным. Больно долго Вера смотрит своими прозрачными глазами прямо в упор – тоже эти глаза такие, конечно, с ебанцой. – Не знаю, – делится она. – К сожалению, у нас с ней нет канала связи, – а потом вздыхает и цепляет пальцы в замок перед собой, а взгляд кидает куда-то в даль. Там точно ничего нет, но Вера вполне может что-то видеть. – Кажется, это только цветочки. – В смысле? – А впереди – ягодки. Антон все еще считает это полной хренью. Он все еще списывает хреновость этой хрени на Верину натуру – чудну́ю и непредсказуемую, а от этого креативную и склонную к… преувеличениям. Или на бурную фантазию можно списать – других в креативщики Стас не набирает. И все-таки он косится на велик, пришвартованный замком у входа. Вера же его отстегнуть пыталась, но с первого раза не вышло, а она и не стала акцентировать на этом внимание. Просто тихо отошла – и принялась о чем-то трещать, навязчиво и не затыкаясь, чтобы отвести внимание. Наверное, Антон зажестил. Наверное, можно было и помягче. Наверное, Антон себя чувствует немножко мудаком, но ему вот эта удача-неудача – поперек горла костью, он не собирается признавать и не собирается потакать. Но и говнить не будет. Зарубилась и зарубилась. Как зарубилась – так и разрубится. Но велик все же напрягает. – Давай до дома доброшу, – предлагает Антон. – Давай, – отвечает она как-то спешно и облегченно, будто только и ждала. Антону теперь за себя откровенно стыдно – нашелся, бля, кусок рационализма. Задавил же ее совсем. Они добредают до тачки вместе и снова молча. Пилик сигнализации, распахнутая дверь, мелькнувшая в салоне рыжая макушка. Антон огибает свой аппарат спереди, усаживается сам. И старается не думать о том, как пристально за всем этим наблюдает Стас на крыльце здания – его взгляд начал жечь спину еще на подходе к машине. Едут под радио – лень врубать свою музыку. Антон ведь и не знает, какая музыка нравится Вере. Может быть, ретро техно, а может быть, африканский хаус. Или вообще – экспериментальный джаз. Ну, короче, что-то эдакое, с прибабахом, точно, но задавать вопрос посреди тихой поездки – как-то тупо, а прогадать с выбором музла – не хочется совсем. Антону это оказывается важным, и он особо не ведет с самим собой дебатов на эту тему. Сам все знает. Знает он, знает. Отцепитесь от него, он просто трусит. Потому что терять то, что уже есть, из-за спешки и прыжка с обрыва не хочется еще больше, чем въебать жестких битов рэпчанского и увидеть, как лицо на пассажирском кривится в неприязни. Из пункта «А» в пункт «Б» он довозит Веру с ветерком – встряли на светофорах немного, но город в это время и в этом районе пуст. Везение? Да нет же, это реализм. Никто в такой поздний час буднего дня не ломится из центра. Да и в центр. Нет никого. Факты, не удача. – У нас концерты, а потом «Истории»? – тихо спрашивает Вера, когда они уже неприлично долго торчат в машине у ее подъезда под звучание «Бизнес ФМ». Под звучание «Бизнес ФМ» только бизнес и обсуждать – Антон солидарен. – Ага, еще Тейбл куда-то впихнуть надо. И этот – тур по городам русским. – Я тоже поеду? – она оживляется, и совсем больше нет мрачной задумчивости на лице. Антон и не дергал поэтому. Поэтому? Или ты, Антон, ссыкло на самом деле. – Должна, по идее. Не знаю. Будем обсуждать, – он опирается на подлокотник, спуская руки с руля. – Стас напишет, когда общий сбор. Но, думаю, на неделе надо будет летучку вмонтировать. У тебя есть планы на… неделе? «Долбоеб ты», – напоминает внутренний голос. Антон отмахивается – кукуха-то уже поехала, чего дергаться теперь. – Я не привыкла что-то планировать, – на очевидный немой вопрос поясняет: – Очень неинтересно что-то планировать. Никакого эффекта неожиданности. У меня и так, знаешь, неожиданностей не было особо. Мне же… – «везет», – хочет она сказать, Антон чувствует. Но нет: – Ну, в общем, хорошо все всегда заканчивается. Я привыкла. А еще, когда что-то планируешь, а все идет не по плану, от этого еще обиднее. Так что я и теперь, наверное, ничего не буду планировать. Да? А что «да»-то? Непонятно что, но на Антона смотрят в ожидании ответа. И Антон, в принципе, мог бы что-то запланировать на Верину неделю. Раз она не планирует – Антон может. Он же может? Наверное, может. Но на экране мобильника высвечивается лаконичное «Стасяо», а салон разрывает вибрацией. Можно сбросить – и договорить. И запланировать, наконец. Можно. Но Стас смотрел долгим взглядом ему в спину, а Вера выглядит уставшей и вымотанной этим уродским днем. А Антон все ищет оправдания. Поэтому он извиняется, обещает написать или позвонить – зачем, тоже непонятно, ведь Стас прекрасно может сообщить Вере о графике лично. Но все равно обещает. И себе обещает – не быть ссыклом. А когда пассажирское место пустеет и когда Антон смахивает кнопку ответа, готовясь к чему-то без сомнений душному, в окне видит, как Вера безуспешно дергает ручку двери подъезда. Справляется и скрывается из виду, только когда Антон уже одной ногой вылез из машины.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!