Акт третий. Полный концерт

Сцена первая. Вера тускнеет с каждым днем, а Антон…

– Если бы я не знал Веру, я бы подумал, что у человека шиза, – Стас добивает сообщение в телефоне и, наконец, возвращается в диалог всецело. – Она через фразу вставляет «полный коллапс» и «тотальный бесперспективняк». Ты заметил же, да? – Да тут… сложно не заметить. И Антон заметил. Вера тускнела с каждым днем. Она прибегала в офис и на Мосфильм с неизменной улыбкой и в своих ярких нарядах, суетилась и обсуждала рабочие моменты, искрила идеями и надоедала Позову – почему-то она выбрала его своей жертвой и лила в уши много и все подряд. С интересом слушала про питерскую движуху от Арсения, гоняла чаи и стаканчики с газировкой с Сережей, лезла к режиссерам и монтажерам. Общалась и с Антоном – как раньше, как всегда. Но с каждым днем все натужнее и напряженнее. Под ее бледными веками залегала усталость, взгляд беспокойно бегал по окружению в поисках чего-то неизвестного, руки задерживались на половине жеста, будто взвешивали риски. Даже волосы ее как-то поблекли, хотя казалось бы – как так? И конечно же, конечно, Вера каждый день умудрялась ввернуть свою конспирологическую шляпу – вселенскую непруху и отчаянную неудачу. В разных выражениях, под слоем метафор, с адским драматизмом в голосе. Но Вера тускнела с каждым днем. А Антон с каждым днем… – Но динамика, в целом, норм, – заключил Стас. – «Громкий вопрос» залетел на ура, просмотры подскочили. Я думаю, на концерт можно выпускать Кракена. – Ага, – а чего еще Антону говорить? Он-то прекрасно знает, что сидит здесь сейчас не для этого. Антон вообще в последнее время слабо понимает, чем он занимается. Нет, даже не так. Антон слабо понимает, зачем он занимается. Если развернуть сей нехитрый тезис, Антон с каждым днем наблюдает за Верой пристальнее. Потому что правда все видит и правда беспокоится. И вот в чем заключается еще одна правда, от которой он долго и упорно отпирался – у Веры определенно какая-то черная полоса. И эта черная полоса изговняла ее яркую палитру уродливыми мрачными кляксами. Сколько угодно можно спорить над терминологией, но факты – а Антон ведь все еще кусок рационализма, он шарит, – говорят за себя. Конкретнее, они говорят, что Вере жестко не прет, реально. Не живет, а мучается. Ни один день с того злополучного мотора «Громкого вопроса» не проходит без происшествий. Вера путается в ногах без повода, она роняет чашки со стола неловким движением локтя, она режется листом бумаги глубоко и противно. Вере достаются самые сложные и неочевидные темы для разгонов на тренировках, Вера цепляется своими длинными красивыми волосами за все, что попадает в радиус ее существования. Вера перестала ездить на велосипеде – сказала, что постоянно слетает цепь или клинит руль, а это уже опасно для здоровья. Не замечать всего этого может только слепой, а учитывая, что у слепых все-таки есть слух – никто не может не замечать. Антон – уж точно, он пялит на Веру теперь постоянно, и чем больше пялит, тем больше… обеспокоен. Мелочи, это все обидные бытовые мелочи – все так, все верно, но их просто море разливанное, и вот Вера уже не так часто балаболит беспечно, не так часто мельтешит перед глазами, не так часто вертится перед зеркалом на примерке сценической одежды и не так часто пьет горячий кофе. Вера очень сильно опасается жить – вот чего Антон усмотрел. Вера тускнела с каждым днем. А Антон… – Тох, но начистоту если, – вздыхает Стас. – Ты ж сам-то не просто так загоняешься. – Ты о чем? – недоуменно хмурится Антон. – Я о том, что в коллективе интрижки не нужны. Ну вот. Вот это уже больше похоже на цель разговора. Стас, по всей видимости, тему мариновал долго. Хотя чего там мариновать, если от ее банальности сводит скулы. «Олдскулы», – подсказывает искушенный юморком мозг, но Антон даже не ухмыляется сам себе. Не до того ему. Видимо, Стас занял позицию наблюдателя, и пока Антон пялил на Веру, Стас пялил на Антона. И на Веру. Вообще, у Стаса работа такая – пялить на всех на всякий случай, чтобы, если что, подхватить. Он же как связующее звено, пограничная материя – без него бы все развалилось. Он же не босс никакой, уже или никогда им не был, но все-таки Большой брат, а не рядовой коллега по цеху. Интрижки. Интрижки в коллективе и правда не нужны. А Антон… – Никаких интрижек нет, – жмет плечами этот самый Антон, чувствуя, что имеет место доля пиздежа, и уже без змеяблока. – Пока – нет, – соглашается Стас. – Но было бы круто, если бы не было и позже. – Ты чего доебался-то? – усталый выдох вырывается непроизвольно, но как-то пофигу уже. – Тох, ты знаешь – я в первую очередь друг. Потом уже все остальное. Давай без пиздежа, – «да, и без земяблока», – хреначит мозг, а Антон держится как может. – Я тебе инструкции читать не буду, мутки в коллективе до добра никогда не доводили, это мы оба знаем, насмотрелись. Но, сам подумай – фанбаза не оценит. Думать о том, что именно фанбаза не оценит, неожиданно тоскливо и как-то неприятно. Антон не думает – но мозг радостно переключается с пиздежа со змеяблоком на тему более насущную, которую прятать от себя самого уже просто тупо. Это тоже уже какая-то шиза – Антон устал с самим собой договариваться. Но базово – Стасян прав, как и всегда. Ну, не всегда, но в большинстве случаев, иначе они бы все дружно гнили где-нибудь в Тьмутаракани за гроши. Если бы – гипотетически, конечно, – Антон и Вера… Если просто допустить такое сочетание – «Антон и Вера», – то народ реально может тему не выкупить. А может выкупить. Но тут пятьдесят на пятьдесят, равные вероятности и неопределенная степень предсказуемости. К Вере привыкли, Веру – смотрят, Веру – не воспринимают в штыки и, в принципе, у Веры потихоньку вырисовывается собственный клуб любителей, но категория «Антон и Вера» вполне может вызвать… отторжение. Объяснимое. Или не очень. Это все, конечно, гипотетически. Сугубо гипотетически. – А мы с каких пор разговариваем о каких-то абстракциях? – иголки выпускаются сами собой. Просто никто не любит, когда режут по живому. – Я не лезу, – Стас поднимает ладони – чувствует настроение. Не первый год замужем. – Я предупреждаю. С Ирой вы не особо светились – но и ей прилетало. А в… другом случае, это может навредить. И тебе, и ей. Не получится не светиться. – Ага, я понял. – Тох, я серьезно. – Я тоже серьезно, – кивает Антон. – Ты предупредил – я понял. – Что ты понял? Да господи, они в детсаде? У Стаса много ролей, от кореша до продюсера, но амплуа воспитателя пробуждает в Антоне какое-то первородное раздражение. – Интрижки в коллективе – табу. Стас молчит – он понял, что Антон понял. А еще он понял, что Антон, ну, просто понял – понять не значит взять за правило. Но тут Стас очень сильно ошибается – это, кажется, один из тех самых разов, когда Стас ошибается, и Антон злорадно этим доволен. Потому что Антон честен – никаких интрижек в коллективе. Никаких интрижек. Интрижек – никаких. Какие уж тут интрижки.

***

Вера находится на своем привычном месте, хотя само понятие «привычное место» для Веры немножко странно, потому что ей никогда не сиделось и не сидится в статике. Она везде и всегда, она же этим и подбешивала всех – Диму, в частности. Слишком много, слишком ярко, слишком активно. Ну, поначалу подбешивала, потом притерлись. Антон – точно. Пацаны – ну тоже вроде. По независимой Антоновой экспертизе. Но теперь у Веры есть привычное место – «безопасное», как она утверждает. Как ни странно, это место – прям посередине дивана, и за него ежедневно теперь ведутся ожесточенные бои. Но Вера – прекрасное, нежное, хрупкое и ранимое создание только на первый взгляд. На второй взгляд она монументальна, как памятник, непоколебима, как скала, а стержень ее не из камня, но из титана. Поэтому очень быстро свое место на диванчике она застолбила, все увещевания пропускает мимо ушей и свою территорию аннексировать не позволяет. Антону кажется, что у Веры железные нервы и очень крепкая воля. Даже в таких… обстоятельствах. Нетривиальных, мягко выражаясь. – …я и говорю, мол, мужик, я стоматолог, а не травматолог. Я хуй знаю че в таких ситуациях делать. – В каких ситуациях? – Антон залетает как-то вихрем и тайфуном, вне контекста врубаться тяжело. – Когда кость торчит из ноги, – услужливо поясняет Вера со своего диванчика. У Антона не получается не улыбаться. – Ну, зубы это ж зубы, – философски замечает он и плюхается рядом, с удовольствием смешиваясь с каким-то новым парфюмом – Вера меняет духи как перчатки и не жалеет на свои эксперименты ни денег, ни обоняния. – В смысле, зубы – кости. – Ты сейчас серьезно? – устало уточняет Дима. – Честно говоря, нет, – продолжает лыбиться Антон. – Но я с дарами, пацаны и пацанессы. С новостями, точнее. Они обсуждают концерт. В этот раз будут впятером, чтобы если что, влиться в привычный формат. Антон отчего-то уверен, что форс-мажоров не случится – у него такое предчувствие, что, кстати, сильно противоречит хваленому рационализму, но он не заморачивается, а цепляется за умиротворение в душе. И умиротворенно же слушает, как Вера включается в разговор, выспрашивает детали – странные в основном, по типу: «А кормят там нормально?» или «Можно ли снимать зал на камеру в ответ?» – и это откатывает во времена, когда все только начиналось. Когда квартету только предстояло стать квинтетом, а может и раньше, в совсем молодую эпоху, когда Антон и сам задавал тупые вопросы на нервяке в преддверии дебютного выступления. Полученной информацией Вера оказывается удовлетворена. Вроде как. Сегодня, она, кстати, лаконична – в белой рубашке. Это кажется нонсенсом. – Сливаешься с местностью? – Антон пихает ее плечом с хитрым прищуром. – Так очевидно? – хмыкает она в ответ. – Не особо. Тебя волосы выдают. Вера ухмыляется и тянется рукой к пряди на груди – она часто за них дергает, когда думает или растеряна. Антон это замечал – потому что пялил на Веру все это время. И до парада неудач – тоже. – Нам больше не нужно держаться друг от друга подальше? – а Антон очень ловок в переводе тем. Это его специальный навык – переводить тему и бровью не вести. – Вообще-то, конечно, нужно, – поджимает губы Вера. А потом недоверчиво косится на Антона: – А что? – Да я так. Интереса ради. Интересуюсь. Это правда. Или не очень. Первое: Антону держаться подальше не хочется, потому что это бред и потому что от одной мысли обидно. Второе. – То есть ты не считаешь это чушью? – Вера выгибает бровь, да так, что Антон тушуется – от одного этого взгляда, в нем же чертята сидят. Непредсказуемые и зубастые. Но мужик держится до конца: – Немножко все-таки считаю, – и честно сознается, чувствуя, как благосклонность ускользает сквозь пальцы. – Но в дискуссии рождается истина. О как завернул – сам не ожидал, но Вера очень по-серьезному задумывается, все еще перебирая волосы меж пальцев. Что там у нее в голове происходит, какие шестеренки вертятся – непонятно, но со стороны выглядит очень забавно. Когда она пишет свои сценарии, это выглядит так же… чуднó? Она вообще пишет сценарии? Она вообще чем занимается в свободное время? Ага, Антон бы знал, если бы все-таки сподобился позвать на кофе. Или на обед? Или на ужин? А куда? Он же в курсе только того, что Вера не любит печенку и не ест рыбу. В целом, с этими вводными работать можно – Антон приходит к такому выводу и распахивает рот, но его прерывают: – Скорее всего, это уже непоправимо, – уверенно начинает Вера – идея дискуссии ее явно очень заинтересовала. – В смысле? – Если ты меня заразил, то какая разница, рядом мы или нет. Как вирус. – Вирус лечится, – возражает Антон. – И я все еще не считаю себя причастным. Презумпция невиновности – слышала о таком? Крутой сериал, – потом думает немного и добавляет со вздохом: – Дома у тебя все хорошо? – Кофемашина сломалась, – уныло жмет плечами Вера. – Раньше все было нормально, а в последние дни и в квартире какая-то хрень. – Тогда я точно не при чем. «Так себе дискуссия», – морщится про себя Антон. Кривится и лицом, похоже, отчасти потому, что чувствует себя бесполезным инертным куском дерьма. Зато рациональным. От другой части – потому что Вера стихает и погружается в свою объемную белую рубашку глубоко-глубоко, и Антону чудится, что что-то из ладоней ускользает песчаной кучкой. Что-то такое, что он как раз боится продолбать, а оттого… А оттого и мается фигней последние месяцы. Сколько он так уже мается? Считать противно. А тут, оказывается, ничего и предпринимать не надо, чтобы тонкая ниточка связи, выстроенная на взаимопонимании, поддержке и банальном общем вайбе, расходилась на глазах по волокнам. Точно так же, как Вера на глазах тускнеет. А и еще – оказывается, можно ничего не делать, чтобы упустить все на свете. Нужно ничего не делать, чтобы упустить. Упускать Антон не намерен. По крайней мере вот это вот все, что бы там это ни означало. – Ну а ты закономерности какие-то замечала? – подает он голос, краем глаза наблюдая, как Дима с Серегой увлеченно тыкают загадочную хрень из подарочного пакета, которая своим видом подозрительно напоминает карикатуру на Арса. – Ну, – а Вера мнется. – Нет. Ага, вот оно что. – А ты искала их вообще? – Не-а. Врет. – Лечить надо не симптомы, – деловито заявляет Антон, пропуская мимо ушей очевидный пиздёж. И тут он вылез. – Надо искоренить первопричину. – М-м, ага. А это что-то новенькое совсем. Антон присматривается – Вера прячет свои светлые глаза. Но чертей-то не спрячешь – они ж вон, скачут вовсю прямо на порозовевших щеках. – У тебя есть версии? – а докопаться до правды хочется до азарта. Потому что румянец на потускневших Вериных щеках – раззадоривает и тянет улыбку на волю. – Нет никаких. Точнее, есть одна. Блестяще. Антон видит или слышит или чувствует, что на этом его уровень доступа к конфиденциальным данным в светлой Вериной голове исчерпывается. А тянуть клещами из людей что-то, что не предназначено для его внимания, он не привык и привыкать не собирается. Хотя, конечно, все еще хочется, потому что до одури интересно. Но сейчас он просто снова цепляет Верины пальцы за самые кончики, сжимает и старается вложить важную мысль в ее сознание: – Не парься. Разберемся. Он ставит перед собой цель – после концерта. После концерта будто бы будет повод. После концерта, когда все будут на эйфории своих и чужих эмоций – все получится. Антон-то сам, в целом, уже почти – просто не успел, его перебили. Но это нюансы, главное – таргет. Пока центробанк уверенно идет к четырехпроцентному уровню инфляции – который, вообще-то, по ощущениям, около сотки, – Антон уверенно идет к своему собственному уровню осознания. Или принятия. Или как это вообще называется, помоги господи. Он смотрит на ладошку в своей руке, которая отчего-то не ускользает никуда, а мирно покоится и греет – белая рубашка почти сливается с цветом Вериной кожи. Очень красиво, но так быть не должно же. Вера и правда тускнела с каждым днем. А Антон с каждым днем влюблялся все больше.

Сцена вторая. Вера не думает об Антоне, а у Антона болит спина

А вот и все. А вот и решение. Вера все-таки умная баба – какая ж умная баба. Сама себе завидует, честное слово. С такими мыслями она залетает в гримерную. Из гримерной ее выгоняют тут же, причем все и хором – потому что, мол, надо черное надевать. А Вера пришла в зеленом – это ее любимый цвет, а на первом концерте надо себе нравиться. Так, чтобы ничто не отвлекало. Вера сегодня жестко заряжена на успех. Жесточайше. Потому что ее версия – ее гипотеза, ее теория, ее умнейшая мысль, – сработала.  – Свет норм? Стас – в одном наушнике и в кепке. Вертит микрофоны в руках, меряет комнату шагами, отмахивается от работников концертного зала. Они сгоняли в этот зал накануне, проверяли звук, потому что перед самим концертом это неудобно, и проще приехать уже на все готовенькое. Тащиться до места – к черту на куличики, так что велосипед отпал сразу, и пришлось расчехлять водительские права. Хотя Антон предлагал зацепить Веру по дороге. «По дороге» – сомнительно, потому что живут они совсем не по пути. – Нет, в ровно не начнем. Десять минут задержка, – продолжает Стас. – Да ок, я отзвоню, на трубе будь, – сбрасывает вызов и разводит руками с микрофонами, точно на распятии: – Если он через пять минут не нарисуется, начинаем вчетвером. Антон опять опаздывал, что вызывало садистское удовольствие на Сережином лице, который в коем-то веке приехал вовремя. Вера точно так же злорадствовать не могла – не в характере, – но тайно радовалась, что опаздывает Антон. А не она сама. Он говорил про закономерности – их есть у Веры. Пробегая в памяти все свое прошедшее, она начала прикидывать, что бы могло стать катализатором необратимых процессов. В какой момент все началось? Когда у Веры засбоил прицел и стакан летел мимо помойного ведра? Когда они с Антоном обедали на диванчике в тишине? Или когда Вера опрокинулась мордой в пол на дебютном моторе шоу? «Лечить надо не симптомы», – звучало в голове из раза в раз, и она послушно стала копать глубже. Что было в тот день, в день мотора и падения Олимпа носом о сцену? Что-то новое? Ну нет, все было в новинку, все было необычным, все будоражило. Может быть, что-то фундаментально новое? Лично для Веры, для самой Веры. И все снова уперлось в Антона. «А не хочешь как-нибудь со мной?..» А Вера хотела. Вот в тот самый момент – очень захотела. И хотела потом, позже, во все те неловкие неудачные разы. Вера очень хотела с Антоном – что угодно, и, может быть, впервые это так ясно начала осознавать. И после – хотела еще больше, ждала, но не наседала, потому что хотеть-то хотела, а сама ничего делать не собиралась, как никогда особенно сама ничего и не делала – все равно повезет же. Вот только с Антоном не везло. Или Антону не везло? Кто теперь разберет. Чем глубже Вера думала о том, как бы ей хотелось, и чем больше она бросала косеньких взглядиков на Антоново добродушное лицо, чем чаще она вслушивалась в его смех и чем крепче сжимала его ладонь, когда та случайно или намеренно оказывалась на ее собственной – тем больше фигни с ней приключалось. Чем больше Вера думала обо всем этом, тем хуже ситуация становилась. А думала она постоянно, по ее скромным меркам. Ассоциации возникали везде, а если и не возникали, то Антон сам о себе напоминал. И Вера думала, цеплялась за эти мысли как за, по сути, единственную радость, которая осталась в ее ужасно невезучей жизни. Она-то уже все, ее дни сочтены. Если не кома от удара головой об асфальт после неловкого порожка под ногами, то обязательно неисправный велик и ДТП на дороге. Ну, может быть, она немного драматизирует, но безвыходность ее безвыходной ситуации сочилась из всех щелей – просто никто вокруг не хотел обращать на это внимания. И тогда она решила пойти на очередной эксперимент. Не думать – об Антоне, конечно же. И ничего больше не хотеть. Это далось тяжело, но привычка вырабатывается за двадцать один день. Вере понадобилась половина этого срока в изоляции от дружного коллектива. Она даже притворилась больной, чтобы ее никто не трогал. Сидела себе дома, погрузилась в киномарафон французской новой волны, поковыряла старые сценарные наработки. Встретилась с подружкой, с которой давно не виделась, потому что та импульсивно умотала на лютую несколькомесячную практику в буддистский храм. Обчистила онлайн-ритейлеры. Научилась готовить клубничный торт. В конце концов она своего добилась – Антон в голову больше не лез, а хотелка будто действительно перехотелась. Немного обидно, конечно, но и об этом Вера старалась не думать. А удачливый фон выровнялся – спотыкаться она перестала, кофемашина больше не ломалась, в «Дурак Онлайн» Вера выигрывала кон за коном без малейшего труда, а на почту капнуло предложение о сотрудничестве со стримингового видеосервиса. Красота. – Ребята, ребятушки! Сорян – набережную перекрыли! Антон врывается бурей, на ходу стягивая куртку и так же быстро, отточенным движением, натягивая микрофон. Его обступают тут же работники концертного зала, шебуршатся в проводках, пока Юля налетает со своими косметическими прибамбасами. Стас бухтит и тарахтит, но, в целом, не особо нервничает, а все вокруг поднимаются с мест и начинают беспокойно шастать от двери до стены и обратно. Не думать об Антоне тяжело. Вера разминает шею и крутит запястьями – чем обернется сегодняшний концерт, штука непредсказуемая, но то, что, вероятнее всего, придется скакать, как горная коза, это факт. Фактам в последнее время Вера очень рада, потому что выдумки и додумки уже осточертели. – Классная у тебя… – Антон выныривает из-за чужих голов и сверкает своими искристыми глазами. – Это футболка, – поясняет Вера – тут действительно с первого раза сложно понять, что на ней надето, это постмодерн. – Просто она дизайнерская. Об Антоне не думать тяжело. – Будет жаль, если изгваздается. – Не изгваздается, – радостно отмахивается Вера. – Проблема решена. Ну, – трясет руками в воздухе, подбирая точное выражение. А потом плюет на свои потуги: – Та самая проблема. На это ответа не следует – Антона вертят, как волчок, в разные стороны, заканчивая приготовления. Будто он Железный Человек в своей охренительно хай-тек мастерской. Или будто он модель Гуччи, которую судорожно облачают в какие-то адовые шедевры высокой моды перед дефиле. Времени на разговоры не остается совершенно, и это даже радует, потому что не думать об Антоне все еще тяжело. Стас выкатывается на сцену, стартует пусконаладку связи с залом, разогревает, вступает в диалог, просит хлопать, смеяться и не стесняться себя и друг друга. Все будет придумано здесь, реализовано – здесь, и больше никогда – слышите? – никогда не повторится. Это уникальный концерт, уникальный формат и уникальные эмоции. Все, кто в этом помещении – и зрители, и актеры, – ответственны за результат. Вера в кучке из тел – стоит за кулисой и внимательно слушает каждое слово. Сережа пишет кружок в телеграм, из Арсения энергия плещет через край, так что он не может спокойно стоять на месте. Дима переговаривается с Антоном, тихо и отвлеченно – потому что Антон нервничает всегда, даже когда утверждает обратное. Потому что, как бы кто ни относился к выступлениям спустя столько лет практики – это волнительно. Потому что в зале обязательно будут новички, а сцена подкинет что-то неизведанное снова. Пускай, пускай это работа. Пускай она уже не вызывает прежнюю эйфорию, пускай нет того же воодушевления на лицах. Пускай зрителя уже не любят так, как в самом начале – Антон рассказывал, что прежних эмоций уже нет, не такие они, невозможно так долго держать в сердце так много отдачи. Да и сам он давно вырос и изменился. И пускай в конечном итоге это коммерция – кассовые сборы поражают, здесь же, в этом зале, порядка девятисот мест, полный солд-аут. Пускай это уже часть жизни, после которой каждый переоденется, соберет вещи, вызовет такси или прыгнет в свою машину и уедет домой, ужинать и смотреть сериал перед сном, потому что выматывает такая карусель. Пускай. Так и случается. Но сейчас, за этой самой кулисой, когда зал заполняет фирменный саундтрек, а аплодисменты залетают в уши оглушительной лавиной, Вера видит, что вот в этот самый момент каждый молодеет лет на сто. И светится предвкушающей улыбкой. Кто бы что там ни говорил, кто бы в чем себя ни убеждал – глаза говорят за себя. Глаза не врут, никогда – и Вера уверена, что в ее глазах горит такой же детский огонек. Иначе быть не может, если работа – та самая, которая просто работа, которая уже не такая как раньше и прочее и прочее и прочее, – в конечном счете делает тебя счастливым. А если есть так много счастья, то им совсем не жалко поделиться. Наверное, в этом все-таки главная суть.

***

Концерт проходит на удивление гладко, хотя подсознательно Вера ожидала подвоха. Но как-то обходит стороной – и она все больше убеждается в верности своей идеи. И немножко из-за этого грустит. Недоумение на лицах в зале прослеживается безошибочно, когда она плюхается на пятое кресло, посередине. Типа, чтобы симметрично было. Слушает преамбулу – рубрика «короткие рассказы» от кумиров молодежи. Сама – тоже что-то рассказывает, что-то отвлеченное и связанное больше с коллективом, чем с ней самой – дураку понятно, что Верина красочная жизнь особо никому не интересна в данном контексте. Они играют «За спиной», и Стас неожиданно тащит Веру в миниатюру со словами: «Давай, Верунчик, отрабатывай гонорар». И «Верунчик» честно отрабатывает, бьет в яблочко везде, даже когда Димина поза позади оказывается не двусмысленной, а трехсмысленной. Это все же кажется немного дурацким, потому что не совсем то, что требуется для формата. Гораздо веселее лажать и не угадывать – и Антон справляется с этим на ура, сам с удовольствием уссываясь над ситуативным абсурдом. Может быть, поэтому никто не выбирает ее в «Куклах», но она не обижается, потому что воспоминания о фиаско на дебютном моторе все еще свежи, а сама игра, по будто бы всеобщему признанию – бенефис Антона с Арсением. Когда еще можно подергать Антона с Арсением за конечности? Вот, вот сейчас – как раз когда Антон выкручивается в какую-то адскую загогулину, пока девушка из зала задумчиво разглядывает результат своих стараний. Откровенно говоря, эти двое гуру отечественной комедии откровенно над зрительницами издеваются, потому что вполне могли бы подыграть. И не падать на пол, как Арсений. И не ломаться зигзагом – как Антон. Но всем весело, а щеки прекрасных дам румянятся от удовольствия – это главное. Вот так наблюдать со стороны – тоже здорово. Сидеть, переводя внимание попеременно с зала на актеров и обратно. С зала на актеров. С зала на Антона и актеров. С зала на Антона. Об Антоне не думать совсем – невозможно. Но никто не заставляет прям вообще не думать. Просто Вера не думает о том, что очень хочет с Антоном – она думает о том, какие они свои в доску, как ловко они контачат, как у них совпадают вкусы в кино и различаются вкусы в еде. Антон – отличный. Друг. Дружбан. Отличный добротный дружбан – Вера рада, что их свела судьба. Жизнь, вон, ярче стала. Пока Стас объявляет очередной формат и выслушивает предложения зала, остальные ошиваются поодаль. Вера пытается реанимировать Антонов браслет после плясок под чужую дудку, а Антон просто ноет. – А потому что нечего, – недовольно бурчит Вера. – Если знал, что так бывает, зачем выпендриваться? – Народ требует зрелищ, – оправдывается Антон, а за шутливый тон хочется стукнуть его по бошке. – Потом фастумгелем ебану – и норм. Непонятно, насколько «ебануть фастумгелем» – действенная помощь, когда прихватывает спину посреди концерта, но Вера статистической базой не располагает, а спорить с Антоном не собирается – она все еще о нем не думает. Играют «Вечеринку» под буйство зала – Арсений делит свой пост с Верой, что снова удивляет, и опять возникает ощущение, что ее очень сильно тащат на поверхность. Не секрет, конечно, что тащить ее надо – на одной харизме не выедешь, потому что фанбаза ранима и трепетна к своим кумирам, – но все-таки хотелось бы выезжать на одной харизме. Так что Вера харизму врубает, она у нее хорошо налажена, это точно. И тут уже, наученная опытом, она лажает намеренно – чтобы смешнее. Чтобы показаться глупой и непонятливой, чтобы захватить внимание, посмеяться со всеми и над самой собой. Ведь если бы она относилась к себе предельно серьезно, давно бы сменила яркие краски на строгий костюм, засела бы где-нибудь в офисе каким-нибудь редактором, пусть и главным, поступилась бы любовью к велику и пайеткам. Может, вышла бы замуж все-таки – почти ж вышла, чутка там оставалось. Всего-то принять чужие правила и забить огромный хрен на свои мечты, на свои цели и свой устоявшийся, но разнообразный и такой яркий жизненный уклад. На «Меняй» Веру пускают за штурвал на место Стаса, и она изводит каждого своею переменчивостью. На рэп-баттле она забывает, кто она, где она, чего несет и с кем играет. На прощании она – взмокшая, вымотанная, раскрасневшаяся и очень счастливая. И даже не выдергивает руку из Антоновой хватки, когда он излишне театрально волочит ее в центр и заставляет исполнить глубокий поклон – так, что волосы подметают пол. Концерт проходит на удивление гладко. Все потому что Вера не думала об Антоне – почти.

Сцена третья. Вера не пишет сценарий, а Антон чуть не умер

– Да было бы прикольно, чего вы? – в который раз повторяет Вера, утрамбовывая сумку. Им надарили кучу всего, от подарков до цветов, и пара букетиков по-братски была отстегнута Вере. Куда их пихать – непонятно, но без букетов она не уедет. – Ага, а потом соскабливали бы тебя с пола, – отзывается Сережа. – Опять. – Не выдумывай. Я умею ходить на руках. – А я умею крутить сальтуху, – встревает Антон. – Но я ж не кручу ее каждый концерт. – Ну тогда бы ты уезжал с концерта на скорой. Антон сидит на диване в позе вопросительного знака, пока Дима фигачит ему добрую половину тюбика фастумгеля – реально фастумгеля, не шутили, – на спину. Выглядит это немного ущербно, но Вера старается даже не коситься в ту сторону. Мало ли, как говорится, что. Она только, ну, навострилась не думать об Антоне. Вздернутая вверх футболка и растрепанные кудри могут быть чреваты откатом в точку ноль. Нет, не думать. Никаких думать. И все-таки неудач больше нет – Вера не замечала. Она расслабилась. Позволила себе улыбаться, болтать и вертеться по всему периметру без опаски, что нога зацепится за провод или что осветительный прибор внезапно решит рухнуть прямо на ее неугомонное тельце. Значит – работает? Работает. – Тох, ты за руль-то заползешь? – с сомнением спрашивает Дима, когда Антон расправляет подол футболки и медленно поднимается на ноги. Вера и не думала, что у него вот так болит – так, что каждое движение нужно выверять. – А когда не заползал, – ухмыляется этот черт. – Если че, могу докинуть до квартиры. – Да все пучком, – и чувствуется, как чужой взгляд прожигает спину. Одно дело – не думать об Антоне. Другое дело – бегать от Антона. Последним Вера заниматься не намерена, потому что все-таки доводить до маразма не стоит, а все тем же набором экспериментов удалось выяснить, что не особо-то ситуация зависит от расстояния. Хотя было бы интересно измерить. Но от чего мерить? От его высоченной макушки? Или от груди? Или от носа – от выпуклой родинки на самом кончике? Как близко нужно подойти друг к другу, чтобы мир схлопнулся? – Ты на велике? – конечно же, Антон спешит за ней следом, когда сборы окончены. – На машине, – отзывается Вера уже на выходе из комнаты, не оборачиваясь. Но и не замедляясь. Так, чтобы ее мог нагнать полуинвалид с фастумгелем на спине. – Ты водишь? – отчего-то удивляется Антон, равняясь, на что Вера просто кивает. Он уже с рюкзаком, всунул руку в один рукав куртки, второй – болтается бессмысленно. И вот, вот же, снова – кто еще мог сорвать спину? Не Дима, который без необходимости кататься по сцене не будет, не Арсений, который будет кататься по сцене по необходимости и без, но хотя бы аккуратно, не Сережа, который ни в каком сценарии кататься не будет – накатался уже, заработал проблем. А вот Антон – пожалуйста. «Давно в зале не был», – парировал он. «Это тотальная непруха», – морщилась про себя Вера. Но только не вслух. Потому что Антон и так уже, вероятно, считает ее совсем двинувшейся башней. Себя прятать от мира и чужого мнения Вера не будет никогда, но приоритеты какие-никакие она все-таки расставляет. И может, об Антоне она теперь усиленно не думает, но портить отношения не хочет. А чего хочет? Да какая уже разница. Ей все внятно объяснили – кто бы там ни переключал кнопки на пульте управления Вериной жизнью. – А что за тачка? – загорается Антон мгновенно, а оттого чуть не получает дверью по лбу, когда они выкатываются на свежий воздух. Кислород после концерта – какая-то магия, оказывается. – М-м, мерс. – Херасе, – оценил он. – Это какой? – Ешка АЭмГэ, – на говорящий взгляд Вера только усмехается и выуживает из своей сумки ключ: – Не насосала, а заработала. – Поз на тебя плохо влияет, – ухмыляется Антон Олимпийским медвежонком, и это не может не тянуть ответную улыбку. – Ты что, Тарантино свой сценарий толкнула? Вер, чего мы о тебе не знаем? Да если бы. – Я не пишу особо. Последние года три – ничего дельного. А тихо-то как. Даже не тихо – умиротворенно, только гул проезжей части сливается в единый фон, так что даже не очень заметен. Они мерно бредут к дороге со стороны заднего входа в здание – у центрального все еще могли остаться упорные ребята, а сил на них за сегодняшний вечер не осталось. Парковка в противоположном направлении, но Вера бросила свою машину на другой стороне улицы – хотела прогуляться. И искренне теперь радовалась своему решению. – Не пишется, – продолжает она. – Сюжетов – море, а на бумаге – не лежит, понимаешь? Антон кивает, так что сразу ясно – ничего он не понимает. – Сложно найти чувствам визуальные образы. А если находишь, то, когда перекладываешь на структуру… ну, это, знаешь, когда все на своих местах, по правилам жанра и оформлено нормально. Так вот – структура все съедает, и получается пресная фигня. А это не нужно ни мне, ни Тарантино. Непонятно, чего это Вера разоткровенничалась, но Антон слушает внимательно, подтягивает только рюкзак и тихо шмыгает носом, потому что не май месяц. Ветер треплет Верины волосы и Антонову рассыпавшуюся от активных попрыгушек на концерте челку. Дышать – легко, а говорить – еще легче. – Ну с первого раза редко что получается нормально. У меня вот никогда, – и снова подтягивает рюкзак, а спина-то явно ноет, так что выглядит это прям… Вере жаль, короче говоря. – Но у вас же есть эта тема – драфт, черновик? Я где-то слышал. – О, да, – оживляется она. – Конечно. Индустрия вообще считает, что сценарий не пишется, а переписывается. Правится и загоняется… в рамки. Как и любой качественный продукт. – Не могу представить, – на вопросительный взгляд он чуть мнется, но поясняет: – Не могу представить, что ты загоняешь себя в рамки. Дорога девственно пуста. Эта улица вообще какая-то необитаемая – светофор на перекрестке мигает и загорается зеленым, а на повороте – ни души. Большая удача, да? Они стоят на тротуаре и не расходятся, потому что кажется кощунством нарушать такой момент. Какой-то такой, не обычный совсем, не рядовой, он – уровнем выше, и Вере очень приятно это осознавать. Не думать об Антоне – так, как она позволяла себе задумываться раньше, – определенно будет тяжело. Но это лучше, чем убиться о стену по несчастливой случайности. Наверное. – Ты, скорее всего, думаешь, что я совсем долбанулась, – мысли вслух, это мысли вслух. – Кстати, об этом, – рюкзак Антона совсем замучил, так что он без малейших сомнений бросает его на пыльный асфальт. – Сегодня все круто было. Я не сомневался, ты не подумай, но в последние дни у тебя и правда как-то… не клеилось. – Ага, – на скользкую дорожку они ступили. – Ну так, взлеты и падения, да? Ты ж так всегда говоришь. – Я, если хочешь знать, почти поверил в твои эти приколы. К гадалке сходила? – Не ходила я ни к какой гадалке. Гадалки… не помогают, – и если сейчас Антон выкрутит свою стебучую натуру на максимум, она его треснет. – Правильно, можно сходить в кучу других мест. Ну нет. – Я, кстати, знаю парочку… Да ну нет же. – Не хочешь как раз?.. – Мне пора, – невпопад вставляет Вера и перехватывает свою сумку крепче. Нет-нет-нет. Все началось с этого «А не хочешь как-нибудь со мной?..» Все началось тогда, когда Вера и правда захотела. Теперь она не хочет – вообще. Она хочет спокойно жить без взлетов и падений, на скучной прямой траектории, без неожиданностей и случайностей. Никогда больше не будет об этом сокрушаться, никогда не будет печалиться о неинтересности такого существования. Она сама может раскрасить свою жизнь, она этим и занимается – когда всегда. И отлично удавалось. И никаких Антонов. Никаких думать. Никаких «Не хочешь как раз». Выходит до одури криво и странно, но Антону не привыкать к таким выкрутасам – он достаточно хорошо ее знает, чтобы не удивляться и не возмущаться. Только досадливо и понимающе поджимать губы, отчего сердце ноет и трещит по швам. Вера позорно сбегает с поля боя – или из-за стола переговоров, – потому что ей дороже удачный концерт, чем вилами по воде писаное что-то, что к тому же приводит к угрожающим жизнедеятельности вещам. Вера так решила. Она убеждена. Она об этом долго размышляла и вот – наразмышляла. По всем канонам, это – поворотный момент сюжета. Именно здесь происходит решающий выбор, он предшествует катарсису. Это кульминация, быстрая и резкая, вспышка, моментный момент. Ответ на главный драматический вопрос. Вера отвечает на главный драматический вопрос, когда разворачивается на каблуках и спешит на пешеходный переход. Светофор мигает – и загорается разрешающим. Она все еще отвечает на главный драматический вопрос, когда пересекает проезжую часть почти бегом и не оглядываясь. Она все еще отвечает, когда за спиной слышится выкрик – не сразу доходит до сознания. Все еще отвечает, когда ушей достигает рев мотора – из ниоткуда. На пустынной улице. На которой нет и не было ни единой души. И уже совсем не уверена в своем ответе, когда жмурится, а сердце сжимается от страха, тело ежится и замирает, словно подошвы обуви слились с асфальтом. А когда ее отбрасывает в сторону, сердце останавливается. Дышать нечем. А пульс оживает и разгоняется до первой космической. – Блять ебать! И вдох. – Ебаный в рот, блять! И выдох. – Блять нахуй чуть не умер я! Дышать все же нечем – канал поступления кислорода перекрыт. Антон стискивает тело до треска ребер – вжимает в себя так, что нос болезненно мнется в его груди, а в каждой мышце отдается стук его сердца. Или это Верино сердце? Не разберешь – полный рассинхрон сердец. Волосы тянут кожу головы – Антон обвил своими длиннющими руками чуть ли не в два оборота, запутавшись в непослушных прядях. Дышит шумно, хрипло. Матерится на чем свет стоит. Потом – стихает, внезапно. Отодвигает Веру от себя и всматривается в лицо. – Живая? – Живая, – ошалело отвечает Вера. А они все еще на пустой дороге. Снова пустой. Снова ни единой машины. А пешеходный светофор все еще горит зеленым. – Мы идем пить кофе, – выпаливает Антон, обжигая и без того горящие щеки своим рваным дыханием. – Когда? – выдыхает она. – Сейчас. – Хорошо. – Это свидание. – Наконец-то.