Акт четвертый. Одна история охренительней другой
24 мая 2025, 13:36Сцена первая. Антон искусно матерится, а Вера жертвует чаем
Хипстерская кофейня «Кротовня» не звучит заведением первого класса – тянет на уверенный второсортный аутентик, – но название оправдывает: расположена в подвале, который официантка упорно и с мхатовским придыханием называет «нашей норой», темна, как шахта и, что оказалось одним из немногих плюсов, безлюдна. В такой поздний час – перевалило за полночь, – все любители кротовьих нор недалеко от концертного зала, очевидно, используют свой спальный район по назначению. А вот Вера и Антон не спят. Даже при большом желании Вера не смогла бы сейчас уснуть – по венам все еще истерически плещутся остатки адреналина, и хоть под веки словно высыпали мешок песка, сомкнуть глаза немного боязно. А ведь усталость давит бетонной плитой. Завтра не придется тащиться ни в офис, ни на Мосфильм – а значит, можно саботировать режим сна. Кроме того, очень интересно узнавать новые грани могучего матерного. Антон матерится. И матерится во всевозможных красках. Он матерился, долго не расцепляя объятий на проезжей части – тяжело дышал и крыл на чем свет стоит «дорогу блядскую», «уебка блядского», «светофоры блядские» и еще что-то сказал о ПДД. Он матерился, уже сквозь шипение и гримасу боли на лице, когда Веру отпустил и присогнул свою несчастную травмированную спину. Фастумгель – не божий дар, так быстро он недуг не снимет. Поэтому же Вера Антонов рюкзак закинула на собственные плечи – после коротких препирательств. Антон матерился весь путь до кафешки – тихо и себе под нос, не выпуская Верину ладонь ни на секунду из своей. Матерился и оглядывался, по широкой дуге обходя канализационные люки, по десять раз поглядывая влево-вправо на пешеходном переходе, задирая время от времени голову кверху – видимо, чтобы успеть принять коварный кирпич своей растрепанной макушкой. Антон был на стреме. Антон – бдел. Несведущий скажет: «Антон немножко пере-». Вера просто принимала заботу – это же она? Сейчас Антон натянул капюшон толстовки до треска и самого носа, растекся по стулу однородной массой, лупил в стол – такими же покрасневшими, как и у Веры, глазами. Они оба устали, выжали все свои соки, размазав их ровным слоем по сцене и после – смочив ими же злополучный перекресток. Из транса вывела официантка – Ульяна по бейджику, – которая по совместительству была баристой и активным пользователем Всемирной сети: Вера краем глаза заприметила Ульянин край глаза, которым она любопытно косилась на посетителей и сверялась с экраном телефона. Сейчас – тоже, только вместо телефона в руках у нее поднос. – Да ебаный ты блять, – грустно – а это еще один оттенок, – вздохнул Антон, переведя взгляд на дымящуюся кружку черного кофе. Официантка – все еще Ульяна по бейджику, – вежливо удалилась без комментариев, но меньше интересующихся взглядиков кидать не стала. – Возьми мое, – жмет плечами Вера – и меняет чашки, не дожидаясь согласия. – А че у тебя? – вяло уточняет Антон для проформы. – Чай. Инглиш брекфаст. Дальше – снова молча. Ненавязчивая музычка бренчит из источника неопределенного происхождения, запах кофе бьет в ноздри, знаменуя бессонную ночь, Антон помешивает свои законные две ложки – пакетика, – сахара. Вера не претендует на высокий уровень экспертизы, но на свидание эти посиделки не тянут от слова совсем. Без негатива. Хотя у Веры, в целом, опыт достойный – на свидания ее звали часто и искренне, потому что нет более инициативного мужчины, чем тот, что чувствует расположение женщины. Вера расположена ко всем и в равной степени – Антон не в счет, – поэтому до того, как встретила Геннадия, она успела вдоволь насладиться самыми разномастными форматами времяпрепровождения. Банджи-джампинг ей понравился очень сильно: она сама прыгнула, даже уговаривать не пришлось, а вот кавалер не оценил – десять минут тусовался в кустах, выворачивая завтрак на белый свет. Совместный урок гончарного искусства сбил с толку – если Вера старалась и от души вылепливала пузатую вазу, то визави увлеченно мацал ее ладони, что как бы окей, но в конце получился какой-то кривой глиняный уродец и знатно подпортил впечатление о встрече. Кулинарный мастер-класс – реально класс, никаких нареканий, просто с отравлением повалялись пару дней, но в целом… Потом был веревочный городок, картинг, скалолазание, кино под открытым небом – там бедный киноман застудил спину, но держался достойно, – много квестов, экскурсия по мистической Москве и речные прогулки – много. И молодых людей тоже было много – мальчик с операторского, мальчик с актерского, мальчик-бариста из кофейни рядом с Альма-Матер. Какой-то гонщик, который никогда не звал на свои заезды, но очень горел «Формулой-1», так что Вера ему не верила, но не душила, главное – доброта. Финансист – богатый, щедрый, очень красивый. Научный сотрудник НИИ ядерной физики – умный, бедный и поэт. А потом круг замкнулся, вернувшись в творческую среду – появился Геннадий, одногодка с режиссерского. Он, собственно, режиссером и стал – не гений чистой мысли, конечно, но такой, перспективный что ли. Он даже по Вериному сценарию снял фильм – правда, сильно переделал исходник и добавил отсебятины, но Вере не жалко. Все равно то было не лучшее ее творение – отменное дерьмо, если спросите. Как и Геннадиево детище. Геннадия Вера исправно любила даже после его отъезда в Штаты – суммарно насчиталось ровно два года и три месяца, из которых парочку она стабильно забывала помолвочное кольцо на раковине, еще один месяц – хранила молчание в сети, а в последний день написала Геннадию, что, мол, как-то что-то достаточно. Геннадий не ответил – часовые пояса коварны. Вера в его положение вошла со всем пониманием – он до сих пор торчит ей денег. Так что посиделки в кафе «Кротовня» – ну не сказать, что новаторство. А из оригинальности тут разве что название, да и то немножко сводит скулы отблеском банальщины. Но в этой самой «Кротовне» Вера заказала инглиш брекфаст – потому что Антон ненавидит кофе, но не глядя ткнул в американо, лишь бы невпопад энергичная официантка скрылась из поля зрения. – Ты как? – звучит совсем рядом – прям по ту сторону стола, – и Вера встречается с Антоном глазами – те полны усталости, беспокойства и какой-то жалости. Правильно, все правильно – Вере саму себя тоже очень жалко. – Не очень, – отвечает она честно – врать не любит. – Нос немного болит… – Извини. – …И еще – до сих пор как-то, знаешь, стремно. Я себя так чувствую… Вера опасливо присматривается: поймет или нет? Словами-то так просто не опишешь, а даже если и да – то ее вполне снова могут счесть сумасшедшей. Но это же ее, Верино, внутри сидит, наружу рвется и, кажется, в кофейне «Кротовня» все равно прозвучит вслух, вопрос только – при Антоне или нет. Потому что, с одной стороны, Антон охренительно понимающий и кирпич на себя принять собирался на полном серьезе, но с другой стороны, неприкрыто скептические взглядики он посылал прошедшие несколько недель – долго и упорно. Антон посылает еще один – серьезный, зеленея красивым сочувствием в глазах. – …Как в клипе «Депеш Мод», – сознается наконец Вера – и снова сканирует реакцию. Пояснять не спешит, а потому Антон, который, видимо, отчаянно силится не наступить на прежние грабли и вникнуть в суть, берет инициативу в свои руки: – В «Юзлесс» что ли? – Вера выгибает бровь. Антон тушуется, но мужики идут до конца: – Ну, когда они на желтой ретро тачке по луже фигачат, а потом солист выходит из салона, перчатки швыряет зачем-то… А потом еще этот, Флетчер который – ну, тот, что умер, – тоже вылезает со стаканом воды, солисту отдает, а солист и стакан выкидывает к хуям, а Флетчер потом из багажника синтезатор свой достает и… – Вера все еще внимательно вслушивается, а Антон, судя по всему, понимает, что свернул не в ту степь. – Короче, настолько же странно? – Ну, – надо бы подобрать слова, но как тут подберешь: – Нет. Я про тот, что «Ронг», когда там машина задним ходом несется по дороге, сбивает человека, а за рулем – водитель, связанный, плачет, кричит, не может вырваться, а в конце на перекрестке в него въезжает другой автомобиль. И – тишина. Сверчков только не хватает. – Жесть какая, – оценил по достоинству Антон. – Да уж, – никакой иронии не следует, и Вера укладывает ладони на чашку, греет руки до испарины на загривке, а затем продолжает: – Настолько же безысходно. Но, кстати, с точки зрения композиции, режиссуры – круто. Эффектно. Они там еще по тротуару проходят мимо – ну, Депеши, – такой кидают взгляд, аж жуть берет. – Только мы не в клипе, – напоминает Антон. Чуть двигается ближе, борясь с болью, морща нос и собирая прорези морщин на лбу и в уголках век. Тянется к руке – у самого-то руки холодные, и Вера охотно делится своим теплом. – Это же пиздец. Я не верю в эту шляпу, ты знаешь, – душа грустнеет и сморщивается, – но тут, блять, не верить уже нельзя. Душа глупо радуется. Вера переплетает свои пальцы с Антоновыми – длинными и обитыми металлом колец, – и на фоне всего происходящего мысль, что «Кротовня» пока что вырывается в лидеры в рэнкинге особенных свиданий, кажется светом в конце тоннеля. – Я просто не понимаю, что делать, – вот так, по крупицам делится она. – Я разное перепробовала. Я-то думала – в тебе проблема, – Антон закатывает глаза, но как-то нервно. – Ты ближе – какой-то тотальный коллапс. Ты дальше – и все в порядке. Это все твоя… – Патологическая неудача, да, – хмыкает он. – Я помню. Но концерт-то мы спокойно отыграли. – Да и «Громкий вопрос», в целом, тоже, – вздыхает Вера. – Но всю неделю никаких проблем почти, правда. Полный штиль. Как-то уже не отделишь чужое тепло от собственного. Хочется верить, что Антону теперь не холодно – что он согрелся, в помещении ли или же от Вериных рук. Он ведь всегда мерзнет в промозглость, кутается в куртку, до машины быстренько семенит, чтобы не прозябать на неуютной осени. Разобраться в замке ладоней – но ни в коем случае не выбраться из него, – мало-мальски удается только тогда, когда по костяшкам бережно проходятся уже теплые пальцы, так что кисть обмякает и совсем проваливается в осторожную хватку, позволяя рисовать на коже все, что заблагорассудится. – Вер, ты только не паникуй, – убеждает Антон, а у самого выражение такое, словно призрака увидел. – Разберемся, да? Я понимаю, стремно – просто жопа как: сегодня – чуть тачка не сбила, а завтра? Что завтра? Свет на тебя ебнется? Мосфильм снесут, а тебя не предупредят? В стране случится дефолт, а ты не переложишься в доллары?.. Вере кажется, что паникует совсем не она, но указывать на это как-то невежливо. – Вообще, у меня в долларах есть накопления, – замечает, но Антона отчего-то это совсем не успокаивает. – Надо просто найти, типа, триггер. Понимаешь? – Понимаю, – а потом он поджимает губы и вопросительно кивает головой: – И надо быть, ну… Осторожнее, Вер, а? – задумывается на пару секунд, непроизвольно протирая тыльную сторону Вериной ладони почти насквозь, и неожиданно спрашивает: – А че ты веселая такая перед концертом скакала? Да и тут тоже особо в двух словах не скажешь. Особо не скажешь вот так просто, что Вера изо всех сил старалась об Антоне не думать, но как только он замаячил на горизонте – все потуги пошли прахом. Что, наверное, Вера не может не думать – стоит это признать, потому что, как ни крути, она наизусть выучила рельеф его длинного носа, так что при большом желании смогла бы по памяти нарисовать – со всеми тенями, контурами и родинкой на самом кончике, которую то и дело пытаются замазать на медийных фотографиях. И глаза его зеленые – тоже нарисовала бы, вот только не раскрасить же, потому что сколько бы она ни размышляла о том, какие цвета нужно смешать для того самого, ближайшего к реальности, ничего не выходило – он один такой. Цвет этот. Не скажешь так вот в двух словах, что вот Антон – и все хорошо. Или можно уложиться? – Мне показалось, что я нашла решение проблемы, но, как мы выяснили на практике – я… поспешила. Ага, а еще Антон – любопытен до жути. Огонек загорелся – даже живости прибавилось на усталом лице, а Веру недвусмысленно потянули через стол. Видимо, чтобы не сбежала. Да куда ж она сбежит? – Колись, партизанка, – заговорщически понижает он голос. И заражает каким-то своим азартом, который неумолимо заливает щеки румянцем – ну всегда так, не контролируется это, сосуды просто близко, – и совсем неуместен сейчас, вот вообще, но Вера не собирается сбегать – куда же, если не хочется, – а честность – это будто бы очень важно, чтобы свидание в «Кротовне» когда-нибудь повторилось. – Я решила о тебе не думать, – невозмутимо заявляет Вера. – А ты… думала? – а он ухмыляется. Вы только посмотрите, а? Вера и не отводит взгляда. – Не думала, – и сами собой губы растягиваются во что-то кривовато-мстительное, но очень доброе, и это – как и планировалось, – совсем Антона не пугает. И не отталкивает. Он только пуще прежнего светится. – Ну, то есть пыталась, – уточняет он – подзуживает, и вновь пальцы очерчивают узор по развилке вен на тыльной стороне ладони. – Не думать. – Очень сильно пыталась. У Антона плечи – сутулые, а подбородок округлый, чаще всего – гладко выбритый, но порой, в дни загруженные и времена темные – щетинистый. У него длинные руки, длинные ноги, длинная шея и длинный нос. Мимические складки у щек – он так много улыбается и так искренне смеется – по каждому поводу, – и даже когда вымотан, не может не делиться своей радостью. Он теплый – по крайней мере, сейчас; Вера чувствует это кожей и сердцем. В каждом человеке живет ребенок, он никуда не исчезает, просто прячется под гнетом взрослой серьезной жизни, в ворохе проблем и в трещинах переживаний. Антонов ребенок совсем еще не потерялся в серости будних дней и в бытовых заботах, он радостно глядит светящимися зелеными глазами из-под изогнутых домиком бровей – с каким-то облегченным удивлением, добродушным восхищением и немым «мы». «Как хорошо, что ты нашелся», – сказал когда-то Медвежонок Ёжику. Вера надеялась, что у нее получилось то же самое передать без слов. Может быть, она даже тихо шепнула. Может быть, Антон услышал. Но – конечно же, – чашка опрокинулась с грохотом под неловким движением локтя, расплескав остывший кофе по груди, коленям и рукавам. Заставив ахнуть и расцепить пальцы, вызвав, естественно, очередную порцию отборного – Вера реально восхищается Антоновой лингвистической находчивостью, – трехэтажного мата. Хотя улыбки отчего-то никуда не подевались.Сцена вторая. Вера нервничает, а Антон – тормозит. И кто-то третий
На территории Моспродюсера курить нельзя – там даже понавешаны таблички. Раньше табличек не было – то есть были, но где-то в жопе, так что можно было спокойно привирать, что, мол, не видел, не знал, я не я – хата не моя. Теперь же на лавке у центрального входа не посидишь – персонал объединяется с охранниками в организованную группировку и очень вежливо, очень обходительно, но просит съебаться. Антон мог бы включить звезду и повыпендриваться, но это не в характере, а покурить он может и в другом месте. Ага, потому что места знать надо. С задней стороны фасада Моспродюсера есть лесенка-чудесенка, где никаких табличек не понавешано. Формально, конечно, за жопу Антона схватить могут – однако не хватают, потому что персонал курит тут же. Но не сейчас – подгадал момент, привалился к перилам и наливает легкие смолой, пока есть время. Снимаются же весь день. Когда вот такой марафон – тяжко, очень. Три мотора, в каждом – две Истории. И график: три, шесть, девять. Девять, шесть, три. Разница в три часа. Кратно трем. Роковая последовательность. Роковое число – три. Почему-то Антон постоянно на этом циклится. Курить одному скучно – есть какая-то компанейскость в перекуре. Общество любителей курения вообще как субсоциум – везде: в универе, на тусовках, на работе, на гастролях курильщики сбиваются в группки, в эдакое коммьюнити по интересам, и не имеют никаких препятствий для панибратства, даже если видятся впервые. Кто-то обязательно забудет зажигалку, кто-то стрельнет сигаретку, кто-то сравнит электронные дуделки: эти, мол, оседают на горле, а эти – ого! – с экранчиком на боку и показывают московское время. И вот вы уже ближе, чем с двоюродными родственниками из Читы. Между моторами, конечно, перекуры будут – но там спешка, там на часы поглядывать нужно, там Стас колотится в чат и вызывает для проверки какой-то очередной хуйни, которая в очередной раз пошла не по плану. Проще без перекуров. А вот до всего действа – как перед прыжком в водоворот, последние секунды покоя. Антон выжимает из них весь покой, какой только может. Вот только скучно немного. Вера сегодня не снимается, не в этих выпусках – ей обещали следующую порцию моторов. Так что ее нет, и одним отвлекающим фактором, так сказать, меньше, хотя Антону видится, что Веру из поля зрения выпускать нельзя. Не то чтобы у него дохуя шансов не сводить с Веры глаз во внерабочее время – но он бы не отказался. Вот в рабочее – это пожалуйста, Антон практикует. Самое классное, что теперь практикует неприкрыто – совсем. И получает в ответ смущенную улыбку. Тогда, в «Кротовне» этой дурацкой, все вышло криво и косо. Антон совсем не так хотел бы провести первое… свидание? Это вроде реально было свидание – по крайне мере, Антон именно так и заявил формат. Выпалил он этот формат – и счастлив был. Но все равно как-то все не так, неправильно. «Кротовня» эта – темная, так что не удалось наглядеться. Стол там – крошечный, так что спина искорежилась, а рядом сесть, соприкоснувшись плечами, не удалось. Усталость там была адская, неимоверная, а вязкие лапы страха перед близким, но не произошедшим, отпустили только под конец. Официантка эта еще – перед тем, как покинуть «их нору», пришлось договариваться, чтобы ничего никуда не утекло. Сошлись на совместной фотке и автографе – и повезло, могла бы попасться более идейная девушка. Нет, все было здорово, классно и очень… у Антона дрожало сердце – этого недостаточно? Недостаточно – очевидный ответ. Просто он все еще нихрена не понимает. Понимает, что не безответен – это окей, это мы забираем, анализируем и принимаем к сведению. Понимает, что начало положено – это тоже супер, Антон собою гордится неописуемо и ни капли не жалеет; разве что огорчен, что не собрался раньше и в другой момент. Но дальше-то – дальше все должно было как-то перемениться, верно? Был шаг, шаг ебейший – шаг навстречу с обеих сторон. Но: и все? И все. Это ж Вера – она и так всегда рядом. Они и так разговаривают, они и так довольно близки – ну, Антон никого ближе себя к Вере самодовольно не заприметил, так что, считайте, миссион ачивед. Куда шагать дальше – как сделать это правильно, осторожно и понятно – он пока не выдумал. Зато он много думал о другом. Он думал о том, что не добежать до Веры, съежившейся на перекрестке в зловещем свете фар – это страшно. Здесь даже не в Вере дело – без разницы, кто бы там стоял, Антон все равно сорвался бы, – но тот факт, что это была именно она, порядком выбил из колеи. Антон усердно лечил спину после этого марш-броска, а сам помнил, что вообще не парился ни секунды на эту тему. Позднее – тоже. Но размышлял, что это, блин, вообще никуда не годится – если подбирать более экспрессивные выражения, Антона оштрафуют за брань в общественном месте и наградят Нобелевкой за изобретение смертоносной нецензурщины. Он не верил до того дня, пытался только, но теперь… теперь он верит. И события обретают качественно новый оборот. И то, что Веры нет рядом, его беспокоит не на шутку. С того концерта утекла неделя. Следующий – только в туре по городам русским, но если остальной братии дали пару дней поваляться и отдохнуть, прежде чем снова запрыгнуть на карусель съемок, то самого Антона задергали. На сутки он свой бенефис отсрочил – реально же спина, а он уже не двадцатипятилетний козлик, чтобы с корабля на корабль без перспективы бала. Но после – рекламы, пара выпусков Контактов и визит в офис для подписания каких-то бумажек. Отлежаться успел только потому, что Дусмухаметов внезапно умотал в Петербург, и встреча в трио со Стасом отменилась. Так что Антон Веру видел по долгу службы – поболтать успел, успел вовремя поймать угрожающе съезжающую с полки прямо на ее бедовую голову коробку, получил много смущенных улыбок, разок подвез до дома. И очень скучал – раньше за собой такого не замечал. Ну, настолько чтобы. Сейчас Веры рядом нет, и это беспокоит не на шутку. Бычок понуро отлетает на добрый метр и укатывается в трещину у забора. Ну вот и покурили. Только загонов поймал. В кислых мыслях он заполз в здание, протащил свое бренное тело по лестничным пролетам, засмотрелся на кафетерий, приветливо сияющий подсветкой витрины. Не успел опомниться, как фотограф-Коля – новенький какой-то, – его щелкнул на фоторужье против воли и без права на вторую попытку. Коля – выбесил. Антон – нырнул в зал. В глазах чуваков из технической команды просматриваются отблески чего-то хищного. Под Позово привычно раздраженное, но непривычно нервное «Шаст, ну где ты, блять, шляешься!» руки загребущие утаскивают на сцену. Послепили софитами в глаза, повесили пробную петличку – попросили потрындеть что-то на импровизаторском. Оформили хедшот фоторужьем еще пару раз – фотограф-Коля умудрялся в процессе приговаривать: «Раздай огня!» и «Покажи экспрессию!», – и порядком подзаебать. Антон, так и не успевший вовремя сориентироваться и переключиться с внутреннего на внешнее, немножечко охуевал – но где наша пропадала, – однако краем нервов чувствовал, что что-то явно не так. Он очень любит фильмы про Индиану Джонса – только на этом и вывозит. Волна персонала с суетящейся визажистом Юлей во главе и прыгающим Колей неподалеку выносит его за декоративные двери, приходится сильно пригнуться, чтобы залезть в самодельный вигвам («фиг вам», – настаивал мозг) кулис, сплясать степ, дабы не запутаться в ловушке из проводов, увернуться от ебейшего железного чего-то, что тоже абсолютно необходимо за сценой. Дальше – база: быстренько приодеться, потерпеть чутка, пока всё подколют, всё расправят, всё разгладят; потупить минутку в телефон – потому что интернет-зависимость и потому что Веры давно не было в сети, – добежать до гримерной, плюхнуться в кресло, замереть камнем, чтобы не бесить Юлю. Хотя обычно – обычно, – Юля не бесится – она терпелива и подхватывает шутки. И обычно Антон по Моспродюсеру не бегает – ходит. Обычно еще полно времени до прибытия зрителей, обычно на Историях все проходит в штатном режиме и без особых накладок. А чего, спрашивается, хуевертим? – А чего?.. – начинает Антон закономерно, уворачиваясь от резвой Юлиной кисточки и вызывая ее же недовольный вздох. – Арс в пизде, – кривится только показавшийся на пороге Стас. – Аэропорты встали – ну ты видел новости? Поотменяли рейсы. – Ага, – Антон не новостей не видел. – А че так поздно-то… – Да этот индюк заверял, что все под контролем. А я повелся. Ну да. У Арса же всегда все под контролем – тут даже без иронии, более гиперконтролирующего все и вся человека Антон не встречал, наверное. Водит – как бабка. За границей по городу шастает до потери сознания, только бы найти самый выгодный валютный обменник. Приезжает раньше всех, а бронь отелей перед гастролями перепроверяет за день и еще раз – перед выездом из каждой точки. И никогда не признает, что проебался. – Ну а че… – глубокомысленно начинает Антон – включается в командную работу со всем рвением, но Стас остервенело дергает кепкой и рявкает: – Где твоя Безобразова?! Антон, кстати, реально не знает – где. Он вот только сейчас узнал, что должна быть – видимо, должна, раз Антона пытают. Отмахнувшись от косметической кисточки снова – и завершив, по всей видимости, сотрудничество с Юлей на сегодня досрочно, – он зарывается в чаты опять и круглыми глазами находит: Вера Б., [13:35] Куда??? Вера Б., [13:36] Где вход? Вера Б., [13:45] Нашла (не пускали) Вера Б., [13:50] Куда?????? «Вот блять», – думает Антон и то же самое дублирует под нос. Потом еще секунды две размышляет над тем, что у Веры, возможно, топографический кретинизм, потому что специально для таких, как она, Моспродюсер понавтыкал кучу указателей: куда, чего, где, – так что потеряться в здании практически нереально. Еще через секунду до Антона доходит, что Вера просто в панике – а за паникой ничерта не видно, сам знает, – от этого становится совестливо до жути. Стыд он лелеет в груди, когда уже обеспокоенно топает по коридору в поисках единственно знакомой рыжей макушки. И находит! Очень странное зрелище. Вера бежит по коридору, размахивая руками чемпиона по легкой атлетике; шарф, когда-то точно модно и немного чудно́ обмотанный вокруг шеи, теперь мотается в разные стороны, путаясь в пальцах и волосах и протирая стены в широкой амплитуде. Глаза – выпучены. Щеки – раскраснелись. – Я здесь! – зачем-то объявляет она прямо в лицо, останавливаясь и пыхтя. Растрепанная, разноцветная, красивая – как осень. Антон – спокоен.***
Рано Антон радовался. Вера нервничала очевиднейшим образом. Стас порыкивал на нее, сцепив зубы – но сдержанно. Может быть, потому что сам понимал, что вымещать раздражение на девочке, которая и так примчалась на всех парах на замену козлу-Арсению – это низко. Может быть, потому что Антон изо всех сил пулял предупреждающие взгляды, которые на их Стасовой частоте означало: «Не лезь, ебнет». В любом случае, Вера очень нервничала, и Стас со своими рыками никак не помогал. Оно и понятно – в костюмерке ее кольнули булавкой; на гриме зарядили кисточкой в глаз – теперь он немножко слезился, так что Юля то и дело подбегала проверить, в порядке ли тушь; в проводах она, конечно же, запуталась, хотя Антон заботливо предупредил о ловушке Моспродюсера, а невысокая стремянка, поддерживающая тяжеленные шторы кулис, не свалилась на несчастную Веру только потому, что свалилась на Антона – пришлось взять удар на себя. Вера очень нервничала. Очень суетилась. Очень много говорила. Нет, вы, наверное, не поняли. Вера – очень. Много. Говорила. – Это просто адовище было, я серьезно! Синопсис – всё, логлайн вылизан, диалоги – просто замечательные, на полторы страницы каждый, из сердца вынула, клянусь! «Я тебя породил, а ты меня…» Неважно! И, короче, продюсер это все читает, смотрит вот такими вот глазюками своими и говорит: «А давайте как у фон Триера, только без чернухи». Ну прикинь, да? Антон бы ответил обязательно – сказал бы: «Ну и дебил». Вместе бы посмеялись, похуесосили всю киношную движуху на всякий случай, пришли бы к выводу, что оно того совершенно не стоило… Но, к Антонову удивлению, адресована эта речь совершенно не ему. – А я сижу, смотрю в экран, у меня бит-шит на 17-й минуте, потому что по структуре надо, чтобы к этому моменту уже был поворотный, но у меня герой только из подъезда вывалился, а я ещё не решила, в кроссовках он или в берцах, потому что – ну это же его арка! Но Антон стоит в непосредственной близости – чтобы все прекрасно слышать. Потому что фотограф Коля, который новенький и фишку, собственно, мастерства фотографии не особо сечет, развесил уши, подпер подбородок кулаком – и слушает. Глядит – как кот на сметану. И говорит к тому же: – Верунчик, ну ваще!.. Сука. – Вот, ну и, короче, присылает правки, – самозабвенно продолжает «Верунчик», пока Антон разрабатывает агрессивную наступательную тактику. – Я читаю – атас лютый: все перекроено, все! Ну, ничего не поделать уже было – в мизансцену ушла. Потому что, ну сам, Коль, посуди: если у тебя в кадре третья фаза движения по Хичкоку не сбалансирована эмоциональной нагрузкой второго плана, то всё! Можно сразу на свалку отправлять – монтаж не склеит, даже если ты хоть сотню раз прописал переходы через ось сто восемьдесят. Тут Антон от тактики отвлекается, потому что уже вообще ничего не понимает. – Охренеть, – озвучивает его мысли Коля-фотограф с широченной улыбкой, и, несмотря на довольно схожее отношение к ситуации, Антону хочется его треснуть. Можно даже фоторужьем. С экспрессией. Чтобы вспомнил, за что ему вся честная компания отстегивает гонорар. – Ну да, – удрученно кивает Вера, понуро свесив веснушчатый нос. – В итоге я сказала: «Да зритель вообще ничего не должен понимать, он должен чувствовать!». Ну, и мы разорвали, эм… сотрудничество. «Фантастика», – думает Антон. – Очень хорошо выглядишь, – а вот что думает Коля – в роже его точно что-то непорядочное, недоброе или недобросовестное хотя бы. Антон оттенков не различил, но общую картину жопой чует. – Давай-ка я тебя щелкну. «Я те щелкну», – предупреждающе щурится Антон. – Так, – и гаркает вслух, обращая на себя две пары удивленных глаз. Да-да, он все еще здесь, а вы и не заметили! – Вера, звук! – Звук? – промаргивается она. – А! Звук. Коля-Коля, Николай – у нас звук. Давай тогда… Но довести мысль не удается – Антон хватает Веру за локоть и утаскивает за двери. Никаких «тогда» никогда. Коля-Коля Николай Антону мозолил глаза и заебывал с самого прибытия в Моспродюсер, а теперь достиг пика. Монотонно взбирался по склону и водрузил на вершину флаг. Вскрыл в Антоне худшие его стороны и теперь склоняет к греху – Антон, кстати, особо не противится, Стасу нажалуется как пить дать. Тебя, Коля-Коля, наняли зачем? Фоткать. Вот и фоткай. Где-нибудь в другом месте. Вера тащится на буксире, а скорее – барахтается воздушным змеем на ветру, – и даже не спотыкается – не успевает, Антон уже развил первую космическую и в три шага достигает закулисья. Одергивает кофту. Смотрит в глаза – Вера хлопает ими довольно бессмысленно. А замечает-то вполне проницательно – подозрительно, можно сказать: – Мы же проверяли звук. – Надо еще раз, – уверенно заявляет он. Говорят, что уверенная лажа – это импровизация. Арсений бы не согласился, актерище-то, но его никто не спрашивает в данный конкретный момент. Антон – уверен вот в этом вот утверждении и по жизни. Уверенность – это Антоново второе имя. Потому что – да, Антон лажает уверенно где-то на протяжении нескольких месяцев. Весь ресурс на лажу тратит, а потом хлопает себя мысленно по плечу и успокаивающе тянет: «Импровизация, братан». Зацените: по дороге в офис репетирует интонацию, с которой Веру оповестит, что выглядит она замечательно, волшебно просто или хотя бы на мощное «вау» – короче говоря, так, что у Антона дрожат нервные окончания, легкие сжимаются, а в животе что-то там мечется роем динаид монархов или простеньких капустниц, а после при встрече выдает: «Здарова! Погода норм, кста», – зато уверенно. Сымпровизировал. Может быть, Антон к себе немножко строг, поскольку в свое время «Погода норм, кста» стало нереальным прорывом в коммуникации. По сути, так и законтачились – Вера подхватила, поддержала, развила и устроила монолог на тему умеренно-континентального климата с четко выраженной сезонностью. А теперь – даже разговаривать не обязательно, тишина между ними стала очень знакомой: не зябкой, а теплой; не нервной, а умиротворенной; не неловкой, а вполне себе… Коля, блять. Коля, на самом деле, погоды не делает – он просто, ну символ. И еще он Антона умудрился как следует заебать, но то уже нюансы. Коля – не проблема, у Антона нет проблем. Антон – непроблемный, спокойный, позитивный и очень доверчивый. Так что Коля – прыщ на теле общества, Антоновой непоколебимой уверенности и остатков самоуважения. Тут вообще нечего рассуждать – выяснили же, взаимно. Она знает. Он знает. Она знает, что он знает, а он знает, что она… Вот и вырисовывается два сезона откровенно хуевого ромкома, в котором герои вокруг да около пляшут, лишь бы просмотров набрать и рейтинга подкопить. Глупость? Ну глупость, конечно. А ведь Вера – сценарист. Она хуевые ромкомы за версту чувствует, на «Оскар» так просто не вырулишь. Антон же не специально – не намеренно топчется на одном месте. Он просто копит – красивое, веселое, трогательное и честное, – внутри, потому что самое лучшее нужно, самое, ну, запоминающееся что ли. Самое-самое – и чтобы потом оформилось во что-то фантастически эпическое. Чтобы было достойно качественной рождественской мелодрамы со счастливым финалом и радостными слезами в конце. Чтобы потом смотрели только на Антона. Не на Колю. А то так-то наитие, что Коля-Коля Николай играет по сценарию «Соблазнить за шестьдесят секунд» и отлично вписывается в роль. Хотя совсем не в Коле дело. Просто Антон – тормоз. Коля, блять. – Ну че там, – тем временем Антон пыхтит, опасливо косясь вниз. – Не отвалится? Внизу – пыхтит Вера. А ее трясущиеся от нервов пальчики уже минут десять теребят воротник Антоновой кофты вместе с петличкой. Антон, может, не горазд на вербальные знаки внимания, но он готов покорно сдаваться экзекуциям для успокоения ближнего. Стоически терпеть Верину паничку, которую она изо всех сил вуалирует за бурной помощью. – Не знаю, – громко шепчет Вера. – Нормально вроде. Или нет! Звук у нее естественно забарахлил – Антон как чувствовал, – так что пришлось чуть задержать зрителей, чтобы заново выкрутить все заумные шестеренки пульта в режиссерской. Вместе со звуком в отказ ушли Верины нервы. И Антонов рационализм. – Слушай, мне кажется, все в порядке, – осторожно намекает Антон, когда воротник неведомым образом натягивается в парадоксально железной хватке и грозится перекрыть дыхательные пути. – Ничего не в порядке, – Вера переходит на отважный писк. – Полный провал! – Еще ж не началось даже, – пытается он снова с нотками мольбы и изворачивает шею в более богоугодную конфигурацию. Хотя сам – совсем не уверен. Уверенность его осталось где-то у края сцены, по ней бродит Коля-Коля Николай. Но тем не менее: – А у тебя, вон, «Истории» в свет раньше выйдут. Повезло ж? – Да нет же! Ты не понимаешь, – сокрушенно качает она головой. – Арсений – застрял в Питере, Стас – вызвал меня, я – приехала, – Антон кивает вдумчиво на каждое звено логической цепи. Пока что все вполне понятно. – Все обстоятельства стеклись в одну точку! Ага. – В какую? – тупо уточняет Антон. – В фантасмагорический крах! Антон задумался. Каков шанс, что все пойдет не по плану? Он, в целом, огромен. Но что конкретно может произойти? Взгляд на кулисы – стремянка уже чуть не ебнулась, а снаряд в одну воронку не бьет. Зырк на двери – декорация Веру может вполне придавить, но тут нужно очень постараться или просто быть Арсением. Кось на сцену – свалиться Вера оттуда может вполне – она достаточно вертлявая для этого, – но если не подходить к краю… Пальцы хватаются в ответном жесте и нервно теребят петличку на Вериной блузке – зеленой, странной, очень вычурной. Настолько Вера всех заебала своим индивидуальным стилем, что ее даже не смогли переодеть во что-то более-менее приземленное – Антон в восторге. И проводок он дергает аккуратно, чтобы не похерить ни старания спецов, ни налившуюся чем-то неуловимым атмосферу. Взаимопомощь – вот она, картина маслом и почти без подтекстов. – Мысли материальны, – брякает Антон первое, что приходит в голову, отчего Вера замирает и старательно анализирует новую вводную, словно он всегда славился умным красноречием. Никакого красноречия, это уже уяснили все вокруг. Только краснодумие – потому что, Антон может заявить с полной уверенностью и без прикрас, что лицо у Веры по-настоящему светится никогда не исчезающими веснушками; ресницы – длинные, всегда белесые и только на съемках прокрашенные грубой чернотой; у нее пушистые рыжие волосы, в которых Антон совсем недавно путался от страха, но с ужасным в своей степени и для ситуации удовольствием; у нее очень понятная мимика и скачущие в эмоциях брови, и нет никогда сложностей в том, чтобы уловить беспокойство или воодушевление в чертах – как на ладони; руки – белые, увешанные вечно какой-то хренью, будь то растянутые нитки или же ювелирка от кутюр, но узнаваемые. С закрытыми глазами Антон узнал бы Верины руки. У нее по прозрачным ключицам под зеленым переливом блузки сыпятся мурашки. А Антон уже давно поймал подрагивающие пальцы в свои – тоже, может быть, колошматящиеся тремором. И выпускать не намерен. – Меньше думай, Вер, – а тихо-то как. В тесных стенках декоративной двери воздух замкнулся и давит на плечи. Антон – слушается и поддается. И голос на минимум выкручивает, говорит еле слышно, чтобы не поломать ничего снова: – Точнее, не думай. Он решает, что ненавидит Стаса в тот момент, когда его бесплотный голос над практически соприкоснувшимися кончиками носов требует «разбежаться по дверям».Сцена третья. Громко шифером шурша, едет крыша не спеша
– Друзья, а теперь сосредоточились! – обстоятельно, но уже не слишком терпеливо жестикулирует Дима, пока по меньшей мере сотня глаз с готовностью впитывают каждое слово. Уже в который раз. – Вы нам – тизер, короткий, но чтобы прям чума и челюсть на полу, понимаете? А мы вам – историю. По рукам? Кто-то даже кивает. Они уже минут двадцать пять – плюс-минус, конечно, но, скорее, плюс, – выбирают или, если позволите, вытягивают, – историю из зала, хотя, на Верин непрофессиональный, непрагматичный, но до оскомины творческий взгляд, нововведение должно было ускорить процесс, а не замедлить его. На деле же – по тизерам хрен поймешь, стоит оно того или нет. Вообще, камнем преткновения становятся сами кумиры молодежи – им ничего не нравится. А Вере – интересно. «Я подралась с акулой», – сказала девушка в красных очках, и Вера загорелась мгновенно, потому что, во-первых, очки просто балдежные, а во-вторых: ну это же прям сюжет «Пляжа» с Ди Каприо. Однако Сережа тизер забраковал сразу. А Вера захотела послушать. А акула оказалась надувной. «Я участвовал в подпольных боях», – сказал парень с бородой, и, хотя бороды Вере не очень импонируют, но это ж, блин, парень – единственный на весь зал! Потому его, видимо, и выслушали с Вериной подачи – вместо ожидаемого сюжета «Бойцовского клуба» он залепетал что-то о турнире по «Mortal Kombat» в подвале компьютерного кафе. На лицах кумиров молодежи – ни капли удивления. «Я развязала международный скандал», – сказала женщина за пятьдесят, очень тучная, очень потеющая и очень долго тянувшая свою пухлую ручку. Сердобольная Вера пройти мимо не смогла – а после усиленно уворачивалась от недовольных Позовых взглядов, когда оказалось, что история на самом деле посвящена мему про политика в рабочем чате с зарубежными коллегами. Короче говоря, у Веры не клеилось нифига. Она на обратное не надеялась, но было немножко обидно. Отчасти и из-за того, что встретили ее на сцене довольно жидкими аплодисментами. Она не осуждает – действительно, люди-то покупали билет на стандартный состав, может быть, специально ради канувшего в славном Пулково Арсения Попова, а тут вам – нате, Вера Безобразова во всей красе и с бухты барахты. Сама не была бы в восторге – наверное. Но все-таки чуточку самолюбие уязвилось. Так что вот так – Вера неимоверно всем мешалась. И зрителям, и кумирам молодежи. И когда снова полезла на рожон и получила в ответ скучнейший рассказ, когда почувствовала на себе уже помноженный на два недовольный зырк – и от Димы, и от Сережи, – Антон, наконец, оценил масштабы катастрофы и перехватил инициативу в свои руки. Вера не очень-то сопротивлялась. Инициативу отдала. И прижала хвост. – Верунчик! – шепнули откуда-то снизу и немножко наискосок. Вера свое альтер-эго – Верунчика, – не любит всем сердцем. Так ее называла учительница в младших классах. Когда к этому примешивалось отчество – значит, будут издеваться. С высоты прожитых лет, конечно, очевидно, что никто над Верой не глумился – так, подстебывали немного за гиперактивность и чудаковатость, но возлагали надежды, – однако осадочек-то остался. И осадочек оказался нерастворимой солью – до сих пор помнится, как после дебютного выступления в школьном КВН эта самая учительница – к тому времени давно завязавшая, слава богу, с карьерой преподавателя и посвятившая пенсию внукам, – довольно противно схватила Веру за запястье за кулисами, отвела в темный угол и еще пятнадцать минут отчитывала на чем свет стоит. Мол, Вера выделывалась больно много на сцене. Что для Веры и по сей день кажется несколько контринтуитивным. – Верунчик, ну глянь сюда! Коля-Коля Николай прицелился своим объективом прямо в лоб. Вера, поджав губы, взвесила все «за» и «против». С одной стороны, веселые и находчивые коллеги вполне справляются без нее – в том же темпе в беседе с залом звучит уже седьмой безнадежный тизер истории. С другой стороны, Вера – часть команды, часть корабля. «Вот именно», – напоминает***
«Я летела на самолете с отключенным двигателем», – так звучал тизер. На деле же напуганная всеобщим вниманием и Вериным напором зрительница поведала, что в далеком две тысячи десятом году после извержения вулкана и выброса пепла в атмосферу массово отменялись авиарейсы. Людей задерживали в аэропортах на несколько суток, а внятных сроков вылета с чужбины никто назвать не мог. Однако именно ей посчастливилось – если так можно выразиться, – отправиться домой раньше – российская авиакомпания решилась на вылет, несмотря на сохранение сложной ситуации. Пилот объявил, что, мол, придется выключить двигатель и «немножко попланировать», чтобы пепел не попал в турбины. В салоне самолета стояла гробовая тишина. – Ну все. Помолимся, – расслабленно говорит Антон. Он развалился на стуле в кабине пилота. Антон – пилот. Вера, естественно, стюардесса – очень тупая. – Надо объявить в матюгальник, – замечает она вопреки амплуа. Дело в том, что Антонов пилот тоже не блещет. – Я предпочитаю интригу, – меланхолично отмахивается он. В отдалении – Дима с Сережей, семейная пара, которым гадалка нагадала кучу бед и столько же денег. Деньгам Сережа рад. Бедам не рад Дима. – И сколько будем падать? – осведомляется Вера. – Часа два, по плану, – охотно делится Антон. Отношения семейной пары накаляются – Сереже дороже быть несчастливым вдовцом, но плакать в «бентли», а Диме отчего-то очень хочется жить. – Это как-то бессердечно, – сокрушается Вера, прислушиваясь к новому витку драмы на пассажирских местах. Антон пожимает плечами: – Да брось. Пилоты тоже люди. И сердце... на месте. Просто, – он тыкает по воздуху в довольно реалистичном поиске неведомой кнопки. – Матюгальник не але. Вера косится вбок – Антоновы длинные руки, увешанные кольцами-браслетами, подсвечиваются сценическими огнями, вертясь гибкими запястьями до позорного гипнотически. Здесь, очевидно, должна быть шутка – они же в диалоге, – но в голову ничего не лезет, а тишина в зале только давит на нервы пуще прежнего. Коля-Коля Николай продолжает щелкать своим фотоаппаратом – можно поклясться, что Верина постная мина будет запечатлена во всех соцсетях с каждого доступного ракурса. В левый бок прилетает мягкий тычок. – Вот представь, – увлеченно продолжает Антон – спасает положение. – Сидит такой пилот, все знает, все умеет... А сказать-то ничего не может. – Чего сказать-то? – тупит Вера. И старается не морщиться от собственной бездарности. Все глаза, а также объектив фотика – на нее. В груди трепещется смятение. Очень плохо. Очень-очень плохо. Черт бы побрал Арсения Попова вместе с Пулково и Росавиацией в целом. Сережа продавил свою точку зрения и необходимость «бентли» в хозяйстве на самых серьезных щах, и теперь они с Димой продумывают инвестиционный план на ближайшие двадцать лет на случай чьей-нибудь гибели. – Ну как, – Антон прочищает горло. – Что... Что маршрут, возможно, придется изменить. Что топлива достаточно. Или вот, например, запросить разрешения на посадку? – Вы точно пилот? – нервно хихикает Вера. Все глаза – на Веру. В голове – зеро мыслей. В груди – паника. – Я-то пилот, – заверяет Антон. – Я просто хуево учился. Хиханьки и хаханьки – это все, конечно, замечательно. Смех продлевает жизнь, а беззаботное отношение к суровой реальности бережет нервы. Переложив всю ответственность на кумиров молодежи, Вера умыла руки, занялась импровизированной фотосессией и ни о чем больше не думала. От нее – ничего не зависит. А если от нее ничего не зависит – значит и провала быть не может. Она – так, мимо пробегала. Она – никому ничего не испортила. Она просто в кадре. Просто не мешает. Не мешала. Сейчас на нее направлены несколько камер, объектив фотика, глаза всего зала Моспродюсера, который может и поменьше концертного, но тоже ого-го. А у Веры барахлил звук. Веру кололи булавками в костюмерке. Вере подтирали тушь с век раз сто до старта моторов. Веру чуть не сбила машина. Вера – катастрофа. И все это не смешно – Вера в частности. – Зинаида, сдается мне, мы входим в зону турбулентности, – сообщает Антон, вырывая из лихорадки мыслей. Недвусмысленно он пихает Веру в плечо – теперь вся левая сторона ее бездарного тельца будет отдаваться болезненными воспоминаниями о самом провальном моторе в жизни. Турбулентность, кстати говоря, отыгрывается довольно усердно и от души. Не то чтобы остается много вариантов для спасения всеобщей репутации. Антон остервенело мотается из стороны в сторону – а искоса поглядывает, непонимающе и обеспокоенно. Вера – возвращает взгляд: ей страшно, нервно и она, в общем, сейчас умрет. Пальцы до побеления сжимаются на спинке стула – и тут же накрываются Антоновой ладонью, широкой, теплой и мягкой. Невесомое движение – по костяшкам, всей пятерней, успокаивающее, поддерживающее, уверенное. Вера сглатывает вязкий ком – но продолжает барахтаться в «турбулентности»: из зала – смех, залу – нравится. Надо продолжать – и поймать, наконец, зрительный контакт. Антон выгибает брови: «Ну что случилось?», – а потом округляет глаза то ли в изумлении, то ли предупреждающе, когда на свой – да и всеобщий, – страх и риск она вцепляется в чужие пальцы. Переплести не решается – тут же растащат на клипы в соцсетях, – но и этого достаточно. Фотоаппарат – щелкает. – Я не умею пользоваться громкой связью, – выпаливает Антон, как в последний раз. Вера – слышит, зал – не очень, потому что Дима с Сережей удивляют чудесами артистизма в миксе с ораторским мастерством и издают фантастический ряд нечленораздельных звуков, среди которых явственно вычленить можно разве что «Да что за бесоёбие!» и еще парочку изощренных перлов. – Зато ты… – думай, Вера, думай! – Зато ты даже на автопилоте штурвал не отпускаешь! – Че? Что там «че», если честно, Вера не придумала. Она, по правде говоря, прямо сейчас склеит ласты. Щелкает фотик. Сережа с Димой хватают стулья, сдерживая истерические конвульсии, и машут в их с Антоном адрес – валите, мол, авиаторы херовы. Вера – не против. Вера – только за. Просто у нее коленки трясутся. Она волочится за светящийся периметр напольной рамки – сосредоточенно переступает границу, потому что до старта Стас всю плешь проел просьбами, увещеваниями и требованиями не топтать инновацию. В глазах рябит от этой рамки – Вере хочется веки сомкнуть и, может быть, поспать часок-другой. Третий. Денек – или в бессрочную кому. Но камеры – пишут, зрители – смотрят. Антон – тащит за локоть к изнанке дверей. Запихивает в полузамкнутое пространство, провоцируя дежавю, встряхивает как следует, так что мозг стукается о стенки черепушки, и: – Ты чего? – без преамбул шепчет, прикрывая микрофон ладонью. – Ты белая, будто в обморок сейчас отъедешь. – Я могу, – честно сознается Вера. – Прям вот сейчас. Дима с Сережей делят «бентли». Гадалка просчиталась – никто из них в ближайшей перспективе помирать не намерен, а денег так и не привалило. Только «бентли» вот – и на тот налоги нечем платить. – У тебя реально паничка что ли? – пугается Антон, эмоционируя своей подвижной мимикой до ряби в зрении. – Нет! То есть, – стоит прислушаться к себе: грудь все еще давит, звуки обострены, сердце выколачивает чечетку. – То есть возможно, но я бы не была уверена, потому что за мной такого не водилось, а сегодня просто нервный день. Очень-очень нервный-нервный. Но если учесть, что мне тотально не везет вот уже… вот уже сколько, получается? Антон на вопрос не отвечает – он внимательно слушает, принимает к сведению и очень медленно обрабатывает информацию. А потом вдумчиво советует: – Не нервничай. Умно. – Я не могу не! – взвивается Вера, а микрофон стукается о ладонь и отдается противным звуком по всему залу. Антон считает нужным вздрогнуть, охнуть и накрыть его собственной рукой. – Я, блин, сейчас весь выпуск вам запорю! – Нам, – поправляет он. – Не запорешь, бывало и хуже. А тут все отлично идет. Такие… – кивает уверенно: – Тарантиновские диалоги. – Это кошмар! – выдыхает Вера. – Все по плану! – шипит Антон. – Нам хана! – воет она. – Ты можешь, блять, поменьше думать?! Рука – горячая, лежит на грудной клетке, касается ключицы, заглушает микрофон и гул в ушах. Дыхание – едва-едва, чужое и теплое, собственное и неощутимое. Кофта – измятая, волосы – растрепанные, ранка на подбородке выглядывает из-под слоя тонального крема. Паутина морщин у век, пух ресниц прикрывает зрачки – те топят зелень радужки в черной непроглядной мгле. Нечитаемая тень на лице, размеренно вздымающаяся грудь, широкие плечи – снова ссутулились, заслоняют свет, замыкают пространство до конца. Пальцы по пальцам – переплетаются сами, снова, у сердца, ухающего разрядами пульса в висках. – Автопилот, твою мать, – как сквозь толщу воды звучит. Ладонь на талии выгибает позвоночник, ложится, как влитая – тянет резко, близко, не выпустит. Пальцы по ткани, пальцы по шее, по щекам и в сдобренных гелем для укладки волосах. Полутьма тонет окончательно в зажмуренных веках. Рваный жар на лице, запах тонкого парфюма вперемешку с дезодорантом колет нос. Можно задохнуться. Губы по губам – тихий выдох в поцелуй заглушает далекие раскаты чужого смеха. Долго до опасного и откровенно до неприличного. Дыхание в ритме, общем и понятном, руки по плечам, руки по запястьям, ладони в ладони – сбивчиво, беспорядочно, бессистемно, бессовестно. Истеричная венка на гладко выбритой шее с восторгом выколачивает тревожные сомнения вон, пуская дрожь по телу. А тело – теплее, мягче, жмется плотно, пока путаные мысли теряются в ресницах, трепещут на скулах, заворачиваются узорами под щекочущими ребра прикосновениями. Трогательные чувства стучатся изнутри, импульсом передаются по мышцам, царапают кончиком носа контур лица. Душный вязкий воздух умудряется холодить влагу на коже, пока глаза блестят сорвавшимся с цепи азартом, а улыбки тянутся одновременно и не сговариваясь. Веки – тяжелые, смаргивают волнение и смыкаются вновь; лоб касается лба, а голые нервы ликуют в саднящем по неаккуратности уголке рта. Очерк по линии челюсти, вдоль уха и к рисунку бровей, вслепую, но наизусть. Заговорщическая ухмылка, сбивчивый румянец, большой-большой секрет. И шаг назад. Антон распахнул дверь и подчеркнуто учтиво пропустил вперед, давя шальную ребяческую радость в глубоких смешливых ямочках на щеках. Дима с Сережей открыли фиктивную контору для отмывания денег. Арсений давно вылетел из славного Пулково. Вера решила, что не по плану пошло все, что могло пойти не по плану.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!