Акт пятый. Table Time is Out

Сцена первая. Вера – в упаднических чувствах, а Антон предлагает коалицию

Очень странно. Так странно – все. За окнами мерно катящегося по асфальту такси по всем законам природы должен быть день, потому что за город надо выезжать заранее, будь то будни или выходные, но на деле в подземном тоннеле горят желтые огни по бокам и красные задние фары в лобовом стекле – и никакого солнца. И машин – много, и непонятно, куда они все едут. Середина недели – никто не работает? А те, кто не работает – чем они занимаются вообще? Живут, наверное, свою лучшую жизнь – но на какие шиши-то? С некоторых пор этот вопрос начал волновать особенно остро, потому что теперь полагаться на лотерейные билеты и внезапное наследство не приходится. А если Вера ни разу не получала внезапного наследства – это удача или нет? С одной стороны, неудачно, конечно, что не разбогатела на чужом завещании. С другой стороны – никто не умирал, это же хорошо? Везение, да? Да, странно. Блики повсеместных искусственных ламп слепят глаза, и Вера зарывается носом в нагретый Антонов бок – ворочается, ерзает, плечами ведет, и тяжелая рука, разморенная теплом автомобильного салона и долгой поездкой, послушно съезжает ниже, так, чтобы было удобнее. Вера только щурится, но веки не прикрывает – одним глазом косится влево, на телефон таксиста, который прилеплен рядом с рулем. От Антона пахнет парфюмом, табаком и булкой, которую он умял за мгновения, как только они с Верой погрузились в машину. А потом он загадочным образом умудрился умостить подбородок на ее макушке и глядит теперь в окно, молчит и глубоко дышит – грудная клетка вздымается равномерно, и последние несколько минут Вера считает удары под ребрами. Ухом прислонилась – и считает. Потом сбивается и начинает заново. Очень странно. Странно, что не хочется разговаривать, хотя поначалу они пытались. О чем-то совсем неважном, о работе, о кино и о книгах – последнее особенно не удалось обсудить, потому что и Вера, и Антон читают редко и только посты в телеграме. Сериалы и фильмы – это пожалуйста. Главное, чтобы не ужастики. А книги – здорово, конечно, но в сюжетах сознание путается, отвлекается, улетает в фантазии, и вот уже в голове все намного интереснее, чем на печатных страницах. Концентрации, короче, не хватает Вере. Концентрации. Так что в один прекрасный момент она оборвала фразу на полуслове и умолкла, привалившись к мягкому и ужасно понимающему Антону. Но прям уж долго молчать она не может. – Капец как странно, – шепчет она, вытянув шею и касаясь губами края Антонова уха, отчего край этот точно смущенно порозовел, но в рыжих отблесках тоннельного освещения поймать с поличным невозможно. – Он вообще по сторонам не смотрит. Антон согласно и довольно знающе качает головой, но от окна отворачивается – теперь они в четыре глаза смотрят на экран таксисткого мобильника, который передает один из выпусков «Громкого вопроса». Того самого, где Вера эффектно терпела фиаско за фиаско. – Не уверен, кстати, что это окей для водителя, – так же тихо отвечает Антон, и ему, в общем-то, почти ничего не надо делать, чтобы Вера… – Ну, знаешь, он же рулит – надо чётеньким быть. Туда-сюда, раз-раз, полицейский разворот, тапку в пол. Ты же смотрела «Такси»? – …чтобы Вера еще крепче стиснула руки вокруг Антона. На всякий случай – чтобы не исчез. Ответа не следует, но он особо и не нужен. Они это уже обсуждали, но Вера все никак не может привыкнуть. Даже, наверное, не так – Вера не очень понимает, как себя вести. Или нет… Да что ж такое! Придется развернуть мысль. Вера отлично понимает, как быть с Антоном – нет неловкости, нет недосказанности, нет смущения. После съемок «Историй» – после гримерки, костюмерки, воспитательной лекции от Стаса на тему: «будем резать, будем много резать…», – они вдвоем просто вышли на улицу, молча доплелись до Антоновой машины, молча же погрузились в салон и спустя минуту поездки сцепили руки на подлокотнике переднего пассажирского. Вот и все – никаких вам неудобных разговоров, никаких «знаешь, то, что сегодня произошло…», никаких признаний и никакой противной тишины. Тишине было попросту неоткуда взяться, потому что сердце стучало сильно-сильно и громко-громко. Занятно, что никто вокруг этого оглушительного сердца не замечает. Но тут уже стоит раздать респектов Антону – с того дня прошла неделя с хвостиком, и за это время Вера со спокойной душой забрала звание дипломированного актера у Арсения и с гордостью вручила Антону. На это Антон, кстати, поржал. На людях он хранил постную мину филигранно. Даже когда Вера подкрадывалась из-за спины и царапала ногтем его беззащитную ладонь. Даже когда Вера перегибалась через его плечо к экрану телефона и касалась щекой щеки. Даже когда Вера во время съемки очередной рекламы-скетча шуршала ему в ухо какую-то чушь горячим дыханием – ухо-то раскалялось до благородного кармина, а вот Антон этим самым ухом и не вёл. Даже когда Вера приперлась в офис в целомудренном высоком воротнике и скандальном вырезе на лопатках… Хотя нет. Воротник Антонову систему высокой надежности вывел из строя. Постная мина позвала пройтись до кофейного автомата, а потом быстро и без шанса на возражения затолкала в каморку со швабрами. А вот на месте ли была постная мина в течение следующих пятнадцати минут, когда Антон выцеловывал весь Верин воздух из легких, выжигал отпечатки собственных ладоней на несчастных голых лопатках и вытягивал шумные выдохи беспорядочными, но вполне благопристойными – даже обидно как-то, – касаниями – вот этого Вера уже не помнит. Помнит только, что подумала: какое же клише эти ваши каморки со швабрами. И еще: никто не ходит к кофейному автомату, если есть кофемашина в офисе. Но разве же кто-то заметит? И вот это-то они с Антоном обсуждали: в большинстве своем люди по сторонам не смотрят, правда. Они заняты своими заботами, зарыты в бумажках, заткнуты наушниками, тонут в экранах телефонов или в собственных мыслях. Часто не видят дальше своего носа, не замечают деталей – никто не обратит внимание на новую блузку, потому что какая разница? Может, куча блузок этих в гардеробе, не упомнишь все, стоит ли циклиться? Никто не придаст значения лишней улыбке или косому взгляду – мало ли что там у человека в голове, стоит ли разбираться, нечем больше заняться что ли? Никто не заметит двоих актеров на заднем пассажирском сидении, пускай и запутавшихся в объятиях – таксист устал и ему абсолютно плевать, что их и тут и там показывают. А вот Вера Антона замечала будто бы всегда. Может быть, она просто наблюдательная. А может, дело в Антоне. Во всяком случае сейчас она замечает его еще сильнее. – Слышь, мышь, – бесхитростно шепчет он на ухо, вытаскивая Веру из уютного транса – Антоново недоуменное лицо в наушниках на экране таксистского мобильника обладает гипнотическим эффектом. – Боишься? – Не особо, – честно отзывается Вера куда-то в чужую мягкую кофту. – Я смирилась. – Э, – копошение, шевеление, и вот они уже на одном уровне, глаза в глаза – требовательно-недоуменные против полнящихся принятием неудачливой судьбинушки. – Ты давай не это самое – такой настрой никуда не приведет. Ща приедем, разложимся. Подышишь кислородом, выберешь себе какой-нибудь дизайнерский мрак… – последовавший тычок под ребра заставляет Антона подпрыгнуть, а таксиста – глянуть в зеркало заднего вида – во дурак, не узнал. – Надо нормально поиграть, Вер. Нельзя на самотек пускать. Зритель – он же чувствует. – И Стас, – понятливо вздыхает Вера. – И Стас, – соглашается Антон. – Но Стас-то похуй. Надо ж пытаться хотя бы. Вот от кого бегать стоит, так это от Стаса. Такую простую истину заявил Вере Антон вскоре после… того, что случилось на «Историях». Нет причин не верить Антону – его круглые глаза убеждали лучше любых экспериментов. Это одновременно вводит в дикий экстаз и ужасное огорчение. Экстаз объясняется нездоровой Вериной симпатией ко всяким разным шпионским штучкам, а также тем, что, если Антон вознамерился усложнять жизнь себе и всем вокруг, значит, то, что случилось на «Историях» – не одноразовая акция. Ну, не временный порыв. Не веселья ради. И заднюю теперь он точно давать не собирается – в коморке со швабрами Антон очень ясно это донес. А огорчение… Тут все до грустного прозаично: у них совсем нет времени друг на друга. Мигающий график Веры не идет ни в какие сравнения с бесконечным Антоновым марафоном. Антон пашет как лошадь. Как породистый конь, точнее. Как племенной скакун. Все, что он способен выкроить – это подбросить Веру до дома после совместного рабочего дня, неизменно выжатый и вымотавшийся, но не слушающий никаких пререканий. Они даже в «Кротовне» и аналогах с того момента не бывали. И видятся только на работе – в этом смысле качественных изменений их взаимоотношения не претерпели. И Вера пока еще не ощутила, но чувствует, что скоро сполна заценит все прелести служебного романа на собственной шкуре. Готова ли она к этому? Готова, пока Антон обнимает ее длинной рукой на заднем пассажирском сидении такси по дороге в арендованный на казенные средства загородный дом – чтобы до рассвета рубиться в настольные игры под прицелом камер. На съезде в поселок им приходится друг от друга отодвинуться и пригладить шевелюру. Ускользнувшее тепло добавляет настрою упаднических нот, а пока машина тихой смертью подбирается к рассыпавшейся у нужного адреса толпе съемочной группы, пока мимо проплывают невысокие, но ухоженные кирпичные домики со скошенными крышами, пока Вера отползает к своему окну и задумчиво разглядывает знакомый уже пейзаж – до таксиста, наконец, начинает доходить. Потому Антон задерживается – чтобы сфоткаться с прозревшим любителем «Громкого вопроса». Вера ныряет в людей с разбегу. Костюмеры, визажисты, операторы в числе двух – третий куда-то подевался, – адрендодатели дома, жаждущие поглазеть на популярные лица, Стас, Сережа, Дима. Объятия и чмоки в щеки, «как дела?» и «как добрались?». «Где Антон?» прозвучало трижды. А когда парад приветствий заканчивается, когда долгожданный Антон, хмурый и в кепке, выползает из салона такси с рюкзаком наперевес, когда вместе они перешагивают порог площадки – все закручивается снова. Сумки с вещами остаются в отведенной под нужды актеров комнате, вешалка с одеждой являет многообразие цветов и стилей, крутящиеся стулья гримерной уступают место обыкновенным обеденным, которые, кстати, ничуть не хуже – со спинкой и помягче. До съемок – куча времени, и можно оглядеться, в который раз пройтись по знакомой планировке, заглянуть в каждый угол и рассмотреть каждый элемент декораций, каждую лампочку на гирлянде, каждый постер и каждую статуэтку… Но Вере не хочется совсем. И играть ей тоже, если честно, не хочется – какой толк, если она все равно продует в каждом раунде? Не хочется даже пытаться. Не хочется тратить силы и нервы на бесполезное, не хочется бороться с ветряными мельницами. Раз уж все так – пускай. Бог терпел и Вере велел, и смирения у нее хоть отбавляй. Обидно вот только – и чем она такое заслужила? Что она сделала не так? Вера ведь – почти образец порядочности. Кошек бездомных кормит, бабушек через дорогу переводит, милостыню подает. Ну что? Что еще надо-то? И если пресловутый Арсений Попов снова застрянет в Пулково, Шереметьево, Домодедово, Внуково, Жуковском или переломает ноги на самокате – Вера запишет это на личный счет. Потому что все – абсолютно все, что происходит сейчас, – вертится вокруг Веры. Она уверена – она магнит. Око Мордора – только не Всевидящее нихрена, а ослепшее наглухо, иначе хоть проблеск света в конце тоннеля Вера бы заприметила. Но нет, Арсений Попов прикатывает хоть и с небольшим опозданием, но в полной боевой готовности. Под боевой готовностью в данном случае можно понимать идеально уложенную – уже, – прическу, так что непонятно, чем в ближайшее время будут заниматься визажисты; огромную сумку, в которой, как Вера знает по опыту, точно лежат запасные тапочки, глазные капли в нескольких экземплярах, заумная книжка и бутылища какой-то особенной минеральной воды; а также высокую, почти с Арсения ростом спутницу. Вот эта вот Арсеньевская спутница кажется смутно знакомой. Но Вере совсем не до ревизии архивов собственной памяти. Вера – в мощнейшей рефлексии, и она допускает, что трактовать это можно не только как глубинный самоанализ, но и как что-то очень нецензурное. К Антону тянет невероятно, потому что настроение барахтается где-то ниже плинтуса и хочется снова уткнуться лбом куда-нибудь в теплую грудь или плечо или шею – куда угодно, лишь бы не думать о том, что в ближайшее время накрыться одеялом с головой не получится. Придется шутить, смеяться, играть – и проигрывать. Вера действительно смирилась с неудачей, но привыкнуть – слушайте, вы многого от нее хотите. – Вся скорбь еврейского народа – на твоей прекрасной моське, – Антону приходится складываться пополам, чтобы не засыпать Веру пеплом с сигареты и одновременно оставить разговор приватным, хотя подслушивать совершенно некому. – Тебе идет, кста. Ну, не скорбь, а это… Конечно, Вере идет. Она сама выбирала палитру макияжа. Угадайте какой цвет. – Они отказывались рисовать изумрудным, – кисло делится она. – Пришлось пойти на компромисс. Мне кажется, селадон тоже смотрится неплохо, хотя и не так ярко. Под цвет кожи, – потом думает немного и тяжело вздыхает: – В тон моей серой никчемной жизни. Антону на выработку тактики требуется время: взгляда от Веры он не отрывает, но очевидно подвисает. У них есть еще минут пятнадцать, они выползли на самый маленький и самый дальний балкон дома – а ведь здесь их три. И пока Антон курит, Вера рассматривает густые еловые лапы и отгоняет чувство, что те – тянутся, тянутся ближе, скоро схватят за горло и утащат в непроглядный лес. Вон, за заборчиком, лес-то. Темнеет загадочно, впитывая свет блеклого солнца над головой – как черная дыра. – И платье тебе твое, значит, не нравится, – вдумчиво заключает Антон. – Нравится, – жалобно признается Вера. – Но не радует. – И крокодиловые сапоги – тоже не радуют? – недоверчиво выгибает он бровь. – Не-а. – Все понятно. Думаю, дело в моей хмурой небритой роже, – очень серьезно кивает Антон и морщится прежде, чем получить достойный ответ: – Я понимаю, Вер – один взгляд и депрессуха накатывает. – Я не это имела в виду! – Да ладно уж. Ладно. Попрошу сбрить под ноль. Может быть, тогда я буду тебя достоен… Актер в Антоне помирает в конвульсиях, а Вера – Вера впервые за день так широко улыбается, до треска щек и розового румянца, который точно не сочетается с серо-зеленым селадоном. С оглядкой на стеклянную дверь балкона она осторожно обхватывает его палец всей пятерней и дергает на пробу – Антон отзывается мимолетным, совершенно не заинтересованным, но ужасно хитрым зырком исподлобья. – Ты придуриваешься, – с укором качает головой Вера. – Ты же придуриваешься? – Я? Я никогда не придуриваюсь. Ну сама посуди – где ты, а где я. Луч света в темном царстве и, ну, Антон. Вера тянет за палец сильнее, так что ему приходится изогнуться снова – теперь между кончиками носов смехотворное расстояние, а возмутительная прозрачность балконной двери отходит куда-то на задний план. – Мне кажется, твоя… твое лицо достаточно бритое. И достаточно красивое. – Считаешь? Антон держит маску мастерски – но смешливые лучики уже собрались в уголках век, а Веру не обманешь – Антоновы настроения она знает хорошо. – Мне так кажется, да. – А мне кажется, что тебе стоит чаще улыбаться. Антон сдается под напором – и присаживается-таки на корточки. Кольца на его длиннющих пальцах – странные все, не сочетающиеся друг с другом и со сценическим прикидом, – нагреваются теплом Вериных ладоней. А глаза глядят так, как давно никто на Веру не глядел – слишком открыто, слишком добро, слишком поддерживающе. За всеми этими наивными эпитетами она, возможно, пытается припрятать что-то возмутительно слащавое – «нежно», например. – Ну хочешь, я тебе буду поддаваться? – Антон пихается плечом в Верину коленку – и крепче сжимает ее запястье. – Коалиция, типа. Ну нет, этого Вера не хочет. Вере эта победа абсолютно непринципиальна. Она – не любитель конкуренции, дух соперничества выветрился из нее еще в детском саду, когда на утреннике во время какого-то конкурса пришлось выставить подножку однокашнику, чтобы добежать до приза первой. Однокашник долго и горько плакал, а Вера чуть не сгорела от стыда. Приз отдала – иначе бы спать не смогла спокойно. Но это не помешало однокашнику до окончания детского сада называть Веру вонючкой. – А ты знаешь, что Юля пять сезонов подряд теряет на тебе нехилый процентик от зарплаты? – ловко переводит тему Вера – чтобы не думать о плохом и поймать боевой настрой. Или просто настрой – какой-никакой. Антон закатывает глаза: – Я знаю, что эти черти делают ставки, но не знал, что кто-то все еще ставит на меня, – а потом заговорщически прищуривается: – И ты… тоже? – Что? – Ну, ставки делала. На меня. – Не, я обычно ставлю на Сережу. – А, ну да, – кривится он, но совсем не всерьез. – Мог бы догадаться.

Сцена вторая. Вера вспоминает даты,

а Антон хоронит конспирацию

Веру усадили посреди стола – между Антоном и Сережей, – и теперь ее фигура частично закрывает меловую доску на заднем плане, отчего беспокойная Вера оглядывается и ерзает каждые пять минут. Антону стоит больших усилий не ухватиться за ее руку, коленку, плечо – в глазах рябит от мельтешения, а нервозность ощущается практически физически. Она правда старается – Антон видит. Улыбается изо всех сил, можно даже сказать, что искренне; может быть, Антон и сам бы поверил. Но грустная Верина моська пятнадцатиминутной свежести не выходит из головы. Конечно, она драматизирует – так скажет любой посторонний. Сильно, очень сильно – циклится, парится, дует на воду. А Антон не осуждает, он и сам, знаете ли, дует – усерднее, чем на дебильную колоду карт за этим же самым столом месяцами назад. Антон Веру – страхует. И, к ужасу своему, понимает, что, если бы не он – много чего нехорошего могло бы случиться. Перечислять Верины беды смысла нет – Антону признания не надо, он просто старается, как говорится, в нужное время в нужном месте. Увязывается за Верой, когда та решает прогуляться по коридору офиса; незаметно оттесняет от стены с полками толстых папок; выключает из розетки электрический чайник, как только в нем отпадает надобность; довозит Веру до дома – всегда, когда может. И если бы Вера была чуть менее погружена в собственное уныние, если бы она была чуть внимательнее, то обязательно заметила бы, как в коридоре Антон ненавязчиво спасает Верин лоб от коварной стремянки на плече у мимо проходящего техника; как полка с папками внезапно съезжает ему на плечи – шуруп отошел, – а Антон и бровью не ведет; как Стас, неловко проливает воду на заблаговременно выдернутый из розетки чайник, а Вера хватается за него спустя несколько секунд – Антон не эксперт, но что электрический прибор в воде ебашит током, он знает по «Пункту назначения». Вера взаправду собирает проблемы на каждом шагу, и Антону искренне жаль. Но он лучше сквозь землю провалится, чем будет подпитывать ее опасения. Нет-нет, Антон встал на путь самурая, и пускай иногда прилетает именно ему, но с Веры и правда достаточно. Она и так – в прострации. Она и так сжимает его руку крепче необходимого. Она и так боится пыли. К тому же, вся эта котовасия Антона сильно выбешивает. Вера – его Вера, ведь он же теперь может так рассуждать? – вообще не заслужила такого пиздеца. Антон за все хорошее и против любых несправедливостей, и он бы очень хотел пообщаться с неизвестными силами, которые проводят это ебейшее стресс-тестирование. Ну так, по-мужски. Антон неконфликтный, но вписаться готов. – «…Мы уверены, что вы справитесь с этой игрой, ведь здесь вам нужны простейшая логика и стремление к победе…» – Антон откладывает бумажку с правилами и хлопает в ладоши: – Пацаны и дамы, можем не начинать, я проебал. Вера все это слушала до комичного внимательно, широко распахнув свои настороженные глазки, и даже ничего не переспросила – впрочем, Арс успел как следует задушнить в процессе ознакомления с правилами, так что, если честно, Антон и сам нихера не понял. Что-то там про последовательности и закономерности. Что-то про математику ебучую. Антон математику эту – вертел за хвост, если позволите, потому что у него в арсенале есть калькулятор айфона. Тот временами отлично заменяет ему мозг. – Разберемся по ходу, – машет ладонью Дима – он-то разберется, он-то головастый, а вот как Антону быть, никого совсем не интересует. Пять сезонов. Пять сезонов он проебывает нещадно. И не сказать, что это Антона совсем не беспокоит – очень беспокоит, Антон азартный донельзя, он взращен покерными турнирами и «Неиграми», ему проигрывать – противопоказано, нервы расшатываются. И вот уже пять сезонов к ряду он сливает – катку за каткой, хотя пару раз он прям за здравие начинал, по Антонову авторитетному мнению. Почти выгрыз победу своими цепкими зубищами. Почти – везде почти. И на этот сезон он надежды возлагал – до того, как к ним присоединилась Вера. Антон не размазня, просто, расставляя приоритеты, ему очевидно, что между Вериной радостью и собственным триумфом он выберет первое – без вариантов. Это ведь тоже своего рода победа – над злым роком, или как эту хуйню неконтролируемую назвать-то? Ну вот, так что тактика у него какая-то есть, он ее будет спокойненько придерживаться. И незаметно касаться Вериной руки под столом. На это она немного вздрагивает, но резких движений не исполняет – просто вновь натягивает на лицо улыбку, и искусственность из нее лезет нещадно. Ничего-ничего, сейчас мы с тобой, Вер, разъебем эти последовательности. Не мороси – Антон у штурвала. Кстати, то, что Антон у штурвала, конкретно в этой игре абсолютно не поможет – правила все еще ясны, как ирландский диалект, а математика обошла его стороной по широкой дуге еще где-то в начальной школе. Но вон там, за камерами, рядом с сосредоточенным, но миролюбиво улыбающимся Стасом примостилась Машиндра – лупит в свой компьютерик и лишь изредка выглядывает из-за экрана, обстановку мониторит. Маша – Антонов компас земной. Его полярная звезда. Поводырь. Маша об этом пока не знает, но у нее уже нет шансов отвертеться. Маша приехала вместе с Арсением впервые за долгое время – раньше она отсиживала все его моторы от звонка до звонка, но, как только они обменялись кольцами, набеги на съемки приостановились. Она ссылается на загруженность на работе и бытовые дела, но Антон подозревает, что Маше просто и дома Арса хватает. Антон же за Машей сегодня довольно пристально следит – за ней и Арсом. Черт знает, зачем именно, но отчего-то очень воодушевляюще было наблюдать. Арс льет ей в уши очередной ебанутый прикол – Маша лыбится во все тридцать два и подхватывает абсурд; Арс раздражается по фигне – прическу ему херово переуложили, – Маша говорит, что он отечественный Ален Делон и пригвождает железной хваткой к стулу, чтобы не носился как угорелый по всему дому; Арс заваривает ей какой-то хитрый чай из личных запасов – ведь кофе она на дух не переносит, – и Маша светится, как настоящее солнышко. Вот за этим всем Антон внимательно наблюдал, а взгляд невольно тянулся к Вере – она тоже солнце, рыжее, красивое, но совсем не улыбается. Но он сравнивал – а сам-то так же меняется в ее обществе? Он тоже смотрит на нее… вот так? Он тоже в каждое прикосновение вкладывает, кажется, все тепло, какое внутри бережет? Ну, если да – они оба в дерьме, потому что не заметить подобное просто невозможно. Зырк на Стаса – хер поймешь, как много он замечает. Замечает ли? А если да – почему еще не вызвал на ковер? – Ну… загадал, – жмет плечами Сережа, открывая игру. Так, все очень просто. Очень-очень просто. Отгадать закономерность Сережиной последовательности. Всего пять чисел. Зная, конечно, Сережу, там либо что-то, что требует минимум усилий, либо нечто, совершенно с математикой не связанное. Антон выбирает первое – он хорошо Сережку знает. – Два? – осторожно предполагает Вера. – Не, – равнодушно отмахивается Сережа. – Ноль, – уверенно стреляет Антон. – Мимо, – лыбится тот. «Да блять», – сокрушенно думает Антон. Ну и поехали дальше. Сказать по правде, Антону эта игра не нравится совершенно – бессмысленная какая-то. Потому что после его «два» Дима сказал «один» – и угадал. Потом «три», «пять», «семь»… Вот и выиграл Позов кон. Увлекательно? Да пиздец как – до Арса с Верой даже очередь не дошла. И все по новой – Антон загадывает, Дима не угадывает, зато угадывает Арс. И зыркает победно в сторону Маши – та поднимает большие пальцы. Маша-Маша, не туда воюешь. Когда наступает загадка Арсения, интрига, конечно, накаляется, потому что ни одному из присутствующих – не только за столом, но и на производстве в целом, – еще не удалось постичь Арсовы хитровыкрученные извилины. Чего он там напридумывал, какую закономерность выбрал – неизвестно. И вот уже который круг они, как дебилы, называют число за числом, ни разу не попав в яблочко. Арсений – светится как электростанция. Вера – хмурится нервно. Антон – Антона эта игра медленно, но верно выводит из себя. – Десять, – бурчит он. А в ответ неожиданно получает согласный кивок. Правда, дальше Антон феерически проебывается со своими «пятнадцатью», и ход отдается Диме. На нем же и стопорится: тот внезапно выдает меткое «двадцать» – ну головастый, куда деваться! – и сосредоточенно думает дальше. Антона расклад не устраивает в корне. Он поднимает глаза на Машу. А Маша – о, она все уже просекла. Как и всегда. Руки на груди скрестила, на спинку стула отвалилась и ухмыляется так, что никаких теплых чувств к Маше Антон больше не питает. Он просто требовательно смотрит на Машу. Маша смотрит на Антона – хитро. – Ну, хер знает… Сорок? – разводит руками Дима. Какие же это «сорок». Какие же это «сорок», если это «девятнадцать» – уж длинные Машины пальцы, которыми она поочередно зачесывает непослушные волосы за уши, Антон пересчитать способен. Вон один палец – а вон все девять. Антон, может быть, не силен в этих ваших последовательностях, но он, слава богу, пока еще в трезвой памяти. Мозг, поскрипывая, услужливо подкидывает ему напоминание об Арсеньевской ебанце, его любви к пасхалкам, а также дату собственного дня рождения. Как можно заметить, память у Антона просто сногсшибательная, поэтому соотнести числа становится делом, ну, техники: девятнадцатое апреля – днюха Антона; двадцатое марта – днюха Арсения; десятое февраля… Он косится на Веру – ей же дарить еще что-то придется ведь. Ну, через месяца эдак четыре, если его не собьет случайно поезд, пока Вера будет перебегать железнодорожные пути. Десятое февраля – дата ее рождения. Техника техникой, а вот как быстро объяснить неозвученное еще число девятнадцать – задачка со звездочкой, и пока Антон судорожно продумывает варианты, очередь доходит до Веры. Она – тупит. Тупить – не стыдно, проблема только в таймере, что отсчитывает секунды на Арсовом телефоне. Ну бля, Антон не виноват. У Антона просто нет вариантов. И Антон совершенно ничего такого не имеет в виду – абсолютно ничего, – когда осторожно, достаточно медленно, чтобы донести посыл с первого раза, но достаточно быстро, чтобы время не вышло, вырисовывает на Верином бедре единичку. Вера – дергается, но головой не вертит. И на том спасибо. Сосредоточенно следом вырисовывается девятка – там же, на бедре, прости Антона, господи. А на Вериных щеках разливается очаровательный, замечательный, восхитительный – румянец. Прямо под округлившимися ошарашенными глазами в цвете… как она там сказала? Ах, селадон. В цвете селадона. Не время думать свои мысли, Антон. Время действовать! – Ты чего?.. – начинает Арсений – со схожим выражением лица, – но Вера выпаливает: – Девятнадцать! А у Антона вспотели ладошки. – Та-ак, – и хитрая лыба расплывается на Арсовом забетонированном идеальным тоном лице. Вера хлопает глазами, а губы ее приоткрытые, щеки ее розовые, пальчики ее сжатые до побеления прямо на круглом деревянном столе – вот это все дело Антона вводит в ступор. Точнее, в оцепенение. Точнее – точнее, Антон не может оторвать взгляда от Вериного лица, а ладонь – насквозь уже промокшую, – от ткани тонкого платья. Воды попить надо. «Тейбл Тайм» к такому готов не был. И отчего-то Антон всю свою конспирацию уже хоронит – то ли под всезнающим Машиным взглядом, то ли под стуком крови в собственных висках. Вера соображает быстро – Антон ей очень завидует, – и добивает ряд чисел одиннадцатью – июньский Позов, – и тринадцатью – ноябрьский Сережа. Вера выигрывает этот кон – и неверяще улыбается. Антон одобрительно кивает – ну не пятерню ж ей отбивать под прицелом камер, – и бережно прячет радостный самой чистой радостью взгляд к себе в склад – он у Антона в сердце, глубоко под ребрами. Надо умыться.

Сцена третья. Антон терпит техническое поражение, а у Веры завтра нет дел

– …Ну я не сказала бы, что у меня есть стратегия, – рассуждает Вера, глядя в объектив – искусственный свет раздражает глаза, а за спиной слышится копошение. Где-то там Антон, отговоривший свое интервью, шатается по периметру и натыкается на любовно расставленный реквизит. – Если бы у меня была стратегия, я бы выигрывала. А я – ну, вы видели, да? Продула. Но, знаете, мне просто по жизни не особо везет… Просто порой снисходит такое, скажем так, озарение… Позади что-то наворачивается с оглушительным грохотом – а следом слышится смачный Антонов мат. Вера не перестанет восхищаться Антоном и его лингвистической изобретательностью. – …Не наитие, а такое, типа, чутье. Чуйка. И голос в голове – говорит: «Встань и иди, Вера…» Антон кроет меловую доску на чем свет стоит – экспрессивно. Скрип, скрежет, стук, «бля, ебанина». Вера неконтролируемо улыбается – снова. – Если честно, иногда мне кажется, что, если бы не этот голос, я бы вообще не играла. Вообще бы меня здесь не было. Ну или хотя бы не проигрывала так… художественно… Антон, ты там живой? – она все же оборачивается на очередной страшный звук и находит Антона в конфигурации восхитительной загогулины – тот замирает с доской в руках и моргает круглыми глазами. – С физиологической точки зрения, – пыхтит Антон, – да. – Видите, – возвращается Вера к камере. – У меня действительно не было шансов победить. С интервью под конец она буквально сбегает – потому что чувствует затылком, что Антон куда-то провалился, а когда Антон куда-то проваливается, Вера начинает нервничать: из-за того, что без Антона кажется, будто опасность поджидает за каждым кустом. Кустов в уютном Тейбл-доме нет, но он завален таким обилием проводов, лампочек, декораций и лестниц, что нет-нет, да и вляпаешься во что-то. А Вера теперь по жизни перемещается только двумя способами: по своим собственным следам и по следам Антона. На пути к цели ее отлавливает Дима и с хмурым покерфейсом – да-да, такой существует, – осведомляется, все ли у Веры в порядке. У Веры – все стабильно, и это-то она и транслирует в ответ, однако Дима не верит. Никто, по правде сказать, не верит. А зря, она не врет – все стабильно вулканирует. Ужасные трансформации никчемной Вериной жизни заметили все, просто помалкивают. Сережа – с недоумением, потому что его собственная легкая рука теперь никак не может посоревноваться с Верой; Арсений – с сочувственно поджатыми губами и вот такими полудвижениями – будто тоже готов подхватить, когда проблемы валятся одна за другой; Дима – с упомянутым покерфейсом, хотя и чувствуется, что под ним скрывается глубокое понимание. И Веру все еще тянут на поверхность – всей честной компанией, – уже не для того, чтобы она презентабельно выглядела в глазах фанатской базы, но и просто потому, что ей, похоже, реально нужна страховка. Нужна. Она у Веры есть. Сидит, уткнув длинный нос в телефон, согнув спину колесом и скрыв глаза под отросшей челкой. – Сбежал? Вещами заставлен пол – в спальне на втором этаже ужасный бардак, и приходится лавировать меж сумок и коробок с ювелирной точностью. Антон – примостился на краю матраса, но уже заблокировал мобильник. Все внимание – Вере. Может быть, это стало главной удачей в ее жизни. Если за нее пришлось заплатить бедами до конца дней – ну, не так уж обидно. Вообще нет, если откровенно. – Да я подзаебался, – с полной искренностью делится Антон – и выдыхает. Тянет руку – и Вера, оглянувшись на дверь, делает осторожный шаг навстречу. – Мозг подкипел. Хорошо, что они это в первой игре пихнули – под утро я б вообще не вывез. – Поэтому мы устраивали в финале «камень, ножницы, бумага», – припоминает она. – На вас всех было жалко смотреть. – Твоя идея? – Ну а чья ж еще. Антон притягивает ее ближе – аккуратно, на пробу. Все сейчас вот такое аккуратное, хрупкое, наощупь, потому что споры о фильмах, еда из столовки, хихи-хаха по поводу и без – это, конечно, хорошо, но то, что поглубже, неозвученное и эфемерное, требует бережного отношения. Узнавания требует, вопроса и ответа – и пускай никто ничего не проговаривает вслух, но сцепленных ладоней пока что достаточно. – Спасибо, – тем не менее говорит Вера. Антон в ответ морщится – фигня, мол, – старательно скрывая, что понял больше, чем хочет показать. – Ты все сама. Я б вот днюху Сереги не вспомнил… – Ты мухлевал, – а пальцы зарываются в уложенные набок волосы, жестковатые от лака, густые и непослушные. Антон – прикрывает глаза и откидывает поудобнее голову. – Не надо мне так подсказывать. Антон глаза открывает – косится отчего-то настороженно: – Как «так»? – Ну вот как тогда. – Когда «тогда»? Вера присматривается – уши у Антона неумолимо краснеют. – В ущерб своему выигрышу, – терпеливо поясняет она. Ответа не следует, хотя он ожидался, а потому Вера думает немного и добавляет: – И было немножко, ну, знаешь… Антоновы уши полыхают огнем. – …Неожиданно. Он снова смыкает веки, но сопит ощутимо громче. Да и плечи напряглись, да и ладонь Антонова широкая накрывает Верино запястье, и пульс теперь, размеренный и спокойный, потому что всегда такой рядом с Антонов, вбивается в его ладонь. – Слушай, все вообще не так, – бормочет он спустя время. А Вера с глубочайшим интересом рассматривает прорезавшуюся меж бровей сосредоточенную складку. – А конкретнее? Совершенно неясно, откуда в Вере просыпается это хитрющее подначивание, но она, если спросите, особенно не задумывается. Совершенно ей такое не свойственно, но сейчас у нее в руках Антон – его голова, точнее, и спутанные волосы, – и руки эти подрагивают от возбужденного любопытства – «а что будет, если?..» Сердце свой размеренный темп нарушает – и теряет окончательно, когда в ответ снова всматриваются два зеленых, не таких уж больших, а прикрытых пушистыми ресницами, глаза. Антон крепче стискивает пальцы на Вериной руке. – Что бы ты там ни подумала, – и нет больше никакой нервозности, и пускай знаменитые уши краснее вареных раков, но голос-то ровный. Ни капли инициативы у Веры не остается. – Это совсем не то, что ты подумала. Вера в цепкой-цепкой хватке – теперь целиком, потому что Антоновы ладони осторожно, но без толики сомнения ложатся на талию, шуршат выше, касаются позвоночника и сминают ткань платья – та чувствуется теперь излишне хорошо. Дверь за спиной – не то что не заперта на щеколду, но скандально распахнута, заходи не хочу, и это только сильнее путает мысли, стягивает их в узел и не пропускает ни луча благоразумия. Она наклоняется ближе, нос к носу, подмечая выпуклую венку на длинной шее – та не дает покоя с самой первой минуты сегодняшней встречи. И Вера, конечно же, замечает – в Антоне тоже как-то благоразумия не прослеживается. – Жаль, – и шепчет она почему-то, хотя подслушивать вроде некому – да разве ж они заботятся о скрытности, с дверью-то этой возмутительно распахнутой? – Мне казалось, мы друг друга достаточно хорошо понимаем. Антон гнет бровь с веселым удивлением, а Вере думается, что ее собственные щеки теперь больше гармонируют с Антоновыми ушами, нежели с палитрой искусственного зеленого на ее разрисованном лице. – На одной волне? – уточняет он – тоже тихо. – Как серфингисты на Оушен-Бич, – безотчетно отзывается Вера. И не думается больше ни о какой неудаче, ни о каких играх, съемках и прятках от Стаса и компании. Транстрав сужает мир, и если Хичкоку в свое время понадобилось целых восемнадцать лет, чтобы воплотить в жизнь свою легендарную задумку, то Вера может гордиться по праву и стучаться в книгу рекордов Гиннеса – ее кадр удался за секунду. Либо она не такой уж бездарный кинодраматург, либо Антон – ее собственное «Головокружение». Кинодраматурги, кстати, спецэффекты не практикуют, а потому, когда от глубокой-глубокой нежности немеет кожа, ясно как день – это не выдумки. – Очень подло, – Антон наконец шумно выдыхает и роняет подбородок на грудь – головой качает сокрушенно, а Вера вываливается из немой паузы медленно и малоосознанно. – Нам еще семь игр играть бок о бок. А у меня, знаешь ли, на почве курения сердечко-то уже совсем… Ну нет, она не позволит так позорно развалить момент. И поцелуй выходит долгий, мягкий, мокрый – крепкий и сквозь улыбку. Антон – тяжело вздыхает снова, как-то обреченно и со смирением, но совершенно, артист поганый, не сопротивляется – только руками обвивает очень тесно и очень горячо. А когда отрывается – мельком ловит взгляд и подается вперед опять. И в этот раз Вера глаз не смыкает – запоминает, как сводятся к переносице низкие брови и как жмурятся веки. Это же самое честное, искреннее и открытое, никому больше не доступное, и подсмотреть очень нужно. Причины Вера не назовет. – У тебя завтра выходной? – решается она наконец. Думала, думала – и вот. Хотя все-таки тушуется – смотрит старательно вбок, вверх и наискосок, только бы не прямо. – Не, снимаюсь, – пожимает плечами Антон, и требуется время, чтобы до него начало доходить. – Вечером вроде?.. – Ты у меня спрашиваешь? – хихикает Вера. – Запускаю заново мозг. Вечером снимаюсь, да. День свободен, – а потом до Антона доходит окончательно – озарение отражается на его лице красочно. – И утро, в общем-то, тоже… – Поняла, – а дальше прям вот так уж вслух говорить стеснительно. Или боязно. Или как-то страшновато даже. Хотя чего бояться-то, кого – Антона? Ну, Антона бояться можно – он источает осознание неистово, аж лицо вытягивается. – А у тебя… есть завтра дела? – М-м, нет. Нет-нет. Никаких дел – ну какие у меня дела, сам подумай? Какие уж тут дела – у меня же… – а надо ли им сейчас об этом говорить? Время ли?.. – У меня же все из рук валится, понимаешь? Я даже готовить перестала – у меня либо все горит, либо выкипает кофе, либо сковородка… Блин, у меня ж сковородка сегодня раздолбалась! Я ее с плиты подхватила, а ручка у нее… Короче, – подыдтоживает Вера. – Проще заказать доставку, а не драить всю кухню каждый раз заново. Но Антон слушает внимательно, кивает даже на каждое слово – эмоции его всегда бессовестно вываливаются на всеобщее обозрение, не прячутся и не стыдятся. А руки – успокаивающе оглаживают поясницу – не нервничай, пройдет. От этого Вере себя жаль еще сильнее, и рассказать хочется еще больше – всю жизнь можно, от «А» до «Я». – Купим тебе сковородку, – без расшаркиваний заверяет Антон – и улыбается. – А я отлично готовлю яичницу. – О, гора с плеч, – оживляется Вера. И на всякий случай уточняет: – Неиронично. – Позавтракаем тогда? – Позавтракаем. В комнату так никто и не заходит, и это должно бы насторожить или хотя бы вызвать вопросы – перерыв в десять минут растянулся на добрые двадцать, – но Вера совсем об этом не думает. На душе – легко. Губы все еще горят, а женское самолюбие борется с глупым смущением, когда Антон отправляет ее восвояси вперед себя – смеется, получая еще один поцелуй, теперь уже в родинку на носу, а после ладонями машет и приговаривает «иди-иди, хватит, не железный». У него, мол, техническое поражение. Но ждите реванш.

***

Игра за игрой – это сложно. Когда Вера тусовалась в креативной группе, на съемки было ездить не обязательно, но пару сезонов она отсидела: однажды уехала с половины, потому что откровенно кимарила, а еще один раз дотерпела до конца, и на следующий день отсыпалась, как сурок. То, что в игры играть – тяжкий труд, было ясно без комментариев: в конце каждый выглядел так, будто по нему катком проехались. Но вот теперь Вере посчастливилось испытать весь кайф на собственном опыте. Помните, она призналась, что победа ей эта до фени? Так вот, ничего не изменилось. Палец о палец Вера не ударила, чтобы хоть попытаться выиграть. Но легче от такой активно-пассивной гражданской позиции не становилось. Нет, может, легче и было бы, если б эмоциональные потрясения не преследовали ее по пятам. Но Антон присутствовал – все эти долгие часы, по левую руку, рядом, близко, громко и тепло. Мстил что ль? Способен ли Антон на месть? Мягкий, добрый, отзывчивый и понимающий – способен ли? Способен. Он выбрал тактику агрессивной экспрессии – размахивал руками, а после пальцы ненавязчиво, только без «не-», проскальзывали по Вериной несчастной коленке; тянулся через стол, пробегая ладонью по несчастному Вериному боку; помогал разбираться с несчастным реквизитом игр, касаясь неприкрыто, часто и долго. Вера – самый несчастный человек на земле. Она сносила все экзекуции с непроницаемой фальшивой улыбкой – пока в голове обезьяна лупила в тарелки. Антон Вере – нравится. До такой степени, что плоттвисты настольного марафона проходят мимо мозга; следить за счетом сложно; сложно улавливать правила; невозможно сосредоточиться. При этом Антон подсказывает – тоже неистово. Вербальные шифры у него выходят из рук вон плохо, невербальные – взглядиками то бишь, – еще хуже; а вот мелко щипать за бедро ему удается мастерски. Антон и дощипался – у Веры в кармане появились победа в игре на внимательность и россыпь синяков. Антон Вере очень нравится, и она смотрит на него широко раскрытыми глазами, пока тот профессионально отыгрывает компанейские посиделки, сосредоточенно раздумывает над следующим ходом и показательно расстраивается над проигрышем, хотя к середине съемок ресурса почти не остается. Антон Вере нравится невероятно, и она не хочет это скрывать и прятать – такое рвется наружу, не спрашивая дозволения, и держать при себе очень сложно. Дальше – будет хуже, потому что чем чаще Антон касается Веры и чем чаще Вера касается Антона, тем труднее играть в приятельство на глазах у чутких коллег. Потому что коллеги-то реально фишку секут. Так кажется. Они с Антоном почти декаду тусуются бок о бок, ну неужели не чувствуют? Не замечают? Стас придирчиво щурится под козырьком неизменной кепки – по привычке? Проницательный Арсений задорно сверкает своими глубущими глазами – просто так? Сережа ухмыляется в сторону – без задней мысли? О Диме Вера вообще молчит, старожил каких поискать – по его взгляду не разберешь: то ли в своих умных думах, то ли ловит каждое неловкое движение, чтобы вынести вердикт – виновны. Ну, это уже на паранойю похоже. Вера параноик? А Вера параноик – теперь. Только она не совершает хаотичные действия, чтобы держать ситуацию под контролем – она отпустила вожжи и просто несется навстречу неизвестности. Она покорно сдается под натиском Антона – и забирает баллы в розыгрышах, потому что нужно охренительно постараться, чтобы проиграть; да и Антоновых усилий жаль. Она улыбается и машет, как пингвин из «Мадагаскара», когда проигрывает. Она этот вечер доживает – и кажется, что теперь каждый день будет так. Это все еще угнетает, но заговорщические и очень красивые улыбки по левую руку притупляют чувство безысходности. Даже не обидно совсем, когда Сережа включает бычку и в резкой форме доносит: ты бы хоть попыталась, Вера, ты не играешь, а мучаешься. Но благодарное тепло разливается в груди, ведь Антон встревает с возмущенным: – Да отстань ты от нее! – а потом сглаживает углы: – Это тактика такая, в конце охуеешь – че ты, Веру не знаешь? Сережа недовольно поджимает губы, а Антон ободряюще укладывает свою ладонь на Верину – на сидушке стула и под столешницей, не видно совсем. Спасибо Антону – Вере уже давно не страшно. И она пережила все – и даже тактильную игру, когда всей великовозрастной компанией рисовали на спинах друг друга буквы и угадывали слова. Вера видела, как у Антона по загривку пробежались мурашки – он угадал «весну». Антон видел, как Вера невольно повела плечами – она угадала «крота». Финал традиционно туп, как пробка – «Летел лебедь по синему небу», как вам? Вера искренне жалеет, что не ее ума придумка. Она здоровская своей простотой и тем, что можно царапнуть Антоновы костяшки, пока Арсений с Сережей угрожающе подергивают ладонями где-то на периферии сознания. Вера – ну конечно же, не выиграла. Выиграл Антон – наконец-то. А потом – фотосессия, поздравления, объятия, улыбки и детское счастье на Антоновом лице. Его же раскрасневшиеся щеки – краска пробивалась даже сквозь тонну косметики, которую за вечер обновляли раз десять. Антон выиграл диджейский пульт, навороченный и ультракрутой – и на секунду стало интересно, что же подготовили для остальных. И куда, собственно, это денется? Не пропадать же добру? Было бы славно, если бы Вера выиграла сковородку. У нее минимальный запрос. Еще одну сковородку – может быть, та доживет до понедельника, если Антон возьмется готовить яичницу. На дворе – глубокая ночь. Эйфория сошла, осталась только усталость и простое человеческое желание вытянуть ноги на диване. Вера уверена, что они с Антоном поняли друг друга правильно, но не уверена, что ему до сих пор, ну, хочется тащиться в чужой дом. Он устал – возможно, больше, чем прочие, а когда Антон устает, он превращается в равнодушную массу с очень недовольной миной, и спасти его может только перезагрузка, желательно – в родных стенах. Вера не возьмется утверждать, что сейчас она входит в число вещей, которые приносят умиротворение. Как минимум, Вера – не вещь. Как максимум, Вера – проблема. – На такси? – осторожно спрашивает она, когда Антон уже закончил остервенело запихивать в рюкзак пожитки и с сомнением уставился на коробищу с диджейским пультом. – Я вызову, иди на улицу, – отмахивается он. Поверхностный анализ приводит к заключению – лицо Антоново вполне себе, ну, позитивное. Без намека на желание слиться. А кто Вера такая, чтобы спорить? Тем более, если спорить не хочется. На улице – свежо. Даже холодно. Да что уж – дубак адский на улице, в легком демисезонном пальто так вообще Северный полюс. Она стойким оловянным солдатиком околачивается у ворот, прощаясь на автомате со съемочной группой. Стас притягивает за плечи и говорит, что Вера – молодец. Сережа – обнимает и зачем-то извиняется за резкость: бес, мол, попутал, сама понимаешь. Дима тоже обхватывает крепко-крепко и советует не вешать нос, даже когда очень хочется – на этом моменте сердце сжимается, а непреодолимая жалость к самой себе захватывает с новой силой. Арсений с… Машей, если память не изменяет, выбираются на воздух в числе последних. Арсений – затирает что-то определенно, ну, умное. Или хотя бы важное – по Арсеньевскому мнению, потому что Маша кивает согласно, но для галочки. Арсений – в ярко-красной куртке, желтой шапке, квадратных очках; Маша – в черном безразмерном пуховике, капюшоне и с беззащитным горлом наголо. При ближайшем рассмотрении – Арсений пытается всучить ей шарф. Очень они разные. Очень. И одновременно – лучше будто не придумаешь. Веру они, к сожалению, замечают. Антон, к сожалению, еще не вылез. «К сожалению», потому что: – Давай подбросим? – на пике непосредственности спрашивает Арсений, поверчивая ключ от машины в пальцах. А когда Вера мямлит что-то отрицательное – не слишком уверенно, потому что природная интеллигентность схватила за горло. – Да чего ты, в ночи на такси? Давай-давай, нам по пути, грузись. Достоверно неизвестно, по пути ли Арсению и Маше с Верой, но вот совершенно не нужно, чтобы реально было по пути. Вера-то все еще верит, что она домой поедет в романтическом дуэте. В идеале – с Антоном, конечно. Однако Арсений смотрит настолько приветливо, что, право дело, и ответить-то больше нечего. Положение – как и всегда, господь свидетель, – спасает Антон. Из ворот он вываливается запыхавшийся и с коробкой в руках. – Готовность пять… – О, – радуется Арсений, а Вера беззвучно взвывает. – Антонио, грузись тоже. Нам по пути. А вот тут Вера уже прекрасно понимает, что Арсений нагло пиздит врет – с Антоном они живут, похоже, на разных концах Москвы, потому что Антоново лицо выражает недоумение. Он так и заявляет: – Так крюк же ебейший… – Да нормально! – Да лучше не надо… – Брось, не каждый день я на тачке! – Арс, я ж… – Арсений, не стоит… – Жду в машине! – и очень хочется Арсения треснуть по бошке. Маша, кстати, за этим всем наблюдает с индифферентнейшим выражением лица – она Вере, если честно, нравилась ровно до этого самого момента. Потому что такое равнодушие к беспомощности ближнего губит веру в человечество. Арсений вихрем унесся к авто, оставив Веру и Антона втроем с Машей и глупейшим ощущением абсурда. Такси – приедет через пять минут. Антон – завис с телефоном в одной руке и коробкой на мысе ботинка, а смотрит с мольбой. То же, кстати, временами прослеживалось в течение прошедшего съемочного дня. Вера начинает потихоньку догонять. – Ну Машиндра!.. – совсем не по-мужски скулит Антон. Машино лицо растягивается в ужасно ехидной ухмылке. Ах вот оно что – теперь-то в ее совместимости с Арсением нет ни малейших сомнений. Тем не менее, та показательно вздыхает, подтягивает ремень компьютерной сумки на плече и… выуживает телефон из кармана куртки. Выпечатывает текст в мессенджере – о, если бы Вера могла точно так же решить любую свою проблему простейшим сообщением, она бы не чувствовала себя такой несчастной. – Петя отмечает новоселье, – не отрываясь от своего занятия, сообщает Маша. Учтиво поясняет для несведущих: – Мой дражайший брат. – Опять? – внезапно веселится Антон, а в голосе его ноты облегчения. Эти ноты пускают успокоение по Вериным нервам. – Все еще? – Опять и все еще. Будто тебя это удивляет, – она поднимает глаза, и ясно абсолютно, что Веры с Антоном инкогнито раскрыто безвозвратно – столько снисходительного понимания сконцентрировано в Машином взгляде. – Присоединитесь? Мы с Арсением пообещали заехать… вот только что. Они с Антоном играют в гляделки с полминуты, и медленно, но верно Антон расплывается в благодарной улыбке. Где-то в глубине длинной поселковой дороги мерцает холодный свет автомобильных фар, а загородное небо – чистое, с неравномерной россыпью звезд. Вера увлеченно рассматривает космос над головой, потому что этот немой диалог – что-то такое личное, о чем она непременно спросит позже, но сейчас – сейчас она снова плывет по течению. Маша обнимается с Антоном и Верой поочередно, а следом, дернув ремень компьютерной сумки контрольный раз, отходит к Арсению, который старательно попинывает шины и придирчиво осматривает капот. Кажется, звучит: «Да не смогла я отвертеться!» и «Я не буду с ним больше пить!», – и сцена быстренько сворачивается. Взмахи ладонями, кивки, хлопки дверей – и колеса шуршат по гравию, оставляя Веру с Антоном наедине. Такси подъезжает через минуту.

Сцена четвертая. Антон покупает сковородку, а Вера плачет

– Антон. – М-м? – Анто-он. – Аюшки? Вопреки тому, Антон от мобилы не отрывается – он занят важнейшим делом. И даже Вера, как и в прошлый раз уцепившаяся за его торс обеими руками, не сможет сбить с курса. Не сейчас. Антон уже, ну, научился, за эти часы-то за настолками – он же не пубертатный дебил. – Ну Антон… – Я внимательно слушаю. – Точно? – в ответ Антон утвердительно мычит, и Вере этого оказывается достаточно. – Ты заешь, что в Швеции есть закон, который запрещает красить чужой забор без разрешения? Нет, Антон от экрана все-таки отрывается – тупит перед собой, рассматривая спинку переднего пассажирского, а потом хмурится в Верину макушку. Лица ее не видно, а по интонации не разобрать, что дальше будет – то ли хохма, то ли вариация на тему, то ли откровенное откровение. Последнее Антон ждет меньше всего, потому что как шведское законодательство докрутить до душевной беседы, он, положа руку на сердце, представить не может. – Теперь знаю, – разумно соглашается, кивая для верности самому себе. – Специальный закон, представляешь? Что ж там за потрясение такое было, что запретили красить чужие заборы… Аж целым законом… Ясно, это все-таки рассуждение о высоком. Антон пожимает плечами и снова ныряет с головой в онлайн-магазин. У него там баллов накоплено – мама не горюй, не зря ж он на бизнесе колесит по столице. И сейчас они, кстати, в такси – едут к Вере. Они вместе едут к Вере. Антон снова поднимает глаза – ничего нового на спинке не видит, но во рту чутка сохнет. – Может, в восемнадцатом веке там бушевала эпидемия тайного покраса заборов? – меланхолично продолжает Вера, перебирая пальчиками по Антоновым бокам – от этого щекотно. – Какие-нибудь жидомасоны неистовствовали. Может такое быть? – Вполне. Ебать сколько сковородок на отечественном рынке. Вы себе представить не можете. Антон не спец по сковородкам, но его подход универсален и обычно опирается на простое правило: чем дороже, тем лучше. Ну, так обычно бывает. Из универа он еще помнит про добавленную стоимость – что-то там еще Адам Смит такое задвигал, – а значит, чем больше старались над сковородкой, тем больше денег будет стоит сковородка. Все просто и логично. У Антона всегда так, без лишних экивоков. Вера тем временем шумно вздыхает – грустно-грустно, так что Антон машинально проводит рукой по ее искривившейся спине, собирая тепло в ладони. – Вот бы мне такую законодательную защиту от моей жизни. Она обхватила его во всю ширь своих объятий, сопит носом в грудь, а лбом уткнулась в плечо. Крепко держится, будто Антон собирается куда-то улизнуть. А Антон улизывать не планирует – он Вере выбирает сковородку, чтобы утром яичница, которую он, кстати, на самом деле готовит не ахти, не подгорела и не расползлась. И Антон не одобряет ее упаднических настроений, но все еще не осуждает. Ну вот такая она, душевная организация – тоньше не придумаешь, а в голове сюжетов завались. Неудивительно, что она придумывает себе худшего. Неудивительно, что боится. Удивительно, что так жмется к Антону – он же че, он же вообще… Просто рядышком. Никуда Антон не денется – пока сама не прогонит. – Отличная у тебя жизнь, – беспечно возражает Антон. – А что б ты хотела? «Статья четырнадцать точка семнадцать Неудачливого кодекса: не сжигать сковородки»? – Или «Двадцать точка пятнадцать: не ронять пальму с подоконника»… Хотя, вообще-то, я не виновата – там земля высохла совсем, а пальма такая тяжелая, она просто горшок перевесила… Все в земле было, Антон, все в земле. Черное. Как… – Как полоса, которая обязательно закончится, – если честно, в свои слова Антон больше не верит. Что-то черная полоса никак не кончается – она плотная, непроглядная, она на Верином бледном горлышке заворачивается петлей и душит, выдавливая последние капли жизнелюбия. Она ведь так улыбается. Так редко сейчас и так часто – в прошлом. В себе самом Антон качественных изменений не заметил – косяк на косяке, да, как и всегда, как и обычно, но что уж? Ему не привыкать. Бывает, и свои неурядицы он точно не списывает на злой рок – закономерности нет. А вот в Вериных бедах закономерность быть должна – больно резко все переменилось, больно часто на нее валятся проблемы. Найти надо эту закономерность. Может, реально из-за Антона? Он прячет телефон на сиденье под ногу и подтягивает Веру выше, чтобы видеть хотя бы ее щеку, измятую следом от складок ткани Антоновой же кофты. Вера – смотрит открыто и печально, и у Антона, конечно, сердце за нее болит, но больше такое вот отчаянное уныние смешит и умиляет. – Без тебя я, наверное, уже запретила бы себе дышать. На всякий случай. – Да господи, Вера! – качает головой Антон – и чмокает в нос. – Пиздец ты себя похоронила. – Шаг влево – потоп, – шепчет она громко свой очередной абсурд. – Шаг вправо – пожар. – Если че – вместе потушим. Или что там – осушим? Короче, по ситуации, – дернуть за рыжую непослушную прядку очень хочется – Антон и дергает. Это Веру выводит из транса – взгляд сменяется на недовольно-настороженный, а волосы она из Антоновых пальцев забирает. Очень по-вредному. – Нельзя ж крест на жизни ставить, а? А если из-за Антона? Если вот та самая версия – что Антон ее чем-то там заразил и продолжает усугублять ущерб, – рабочая? Если Антон действительно виноват? Они ведь стали… ближе. И, скорее всего, сегодня станут совсем… близки. А потом еще и завтрак на сковородке новой – это ли не пик, ну, близости? Антон готовит редко. Он вообще в быту до смешного плох – а это ого-го сколько значит. Неуверенная в себе, подбитая посреди полета, печальная и испуганная Вера – совсем не тот человек, которого Антон знал до злополучного дебютного мотора. Та Вера – сверкала своими нереальными шмотками и отважным настроем. Она бралась за все что ни предложишь. Она вписывалась в любую движуху, она подбадривала, она поддерживала, она на все плевала с высокой колокольни и заявляла миру: «Похрен, пляшем!» Она была рядом и не боялась ничего. Никогда не смеялась над Антоновыми проебами, только подшучивала после, когда досада забывалась; задвигала свою конспирологическую чушь, конечно, но в остальном… В остальном круче и смелее человека Антона не знал. Стоп-стоп – не знает. В смысле – откуда тут этот… суффикс, бля, прошедшего времени? Это все та же Вера – рыжая, странная, теплая, отзывчивая и смешная. Она даже страдает смешно, если честно, хотя Антон себе открытой улыбки не позволяет. Та же Вера – просто обстоятельства другие. Сложные и непривычные – ничего, она подстроится. Антон в Вере уверен. Он, если что, на подхвате – будет рядом так же, как рядом была Вера. А вот эти вот вселенские неудачи, потопы и пожары – ну ладно, что уж. Проходит. Пройдет. Антон их разпиздошит одной левой, если понадобится. Его даже просить не нужно. Он заряжен ебейше. Даже если это все из-за Антона – никуда он не уйдет, все решит. Не бегством супостата побеждали. Он в Веру влюблен просто. Чего уж тут. Выделываться-то. – Короче, – подытоживает она – уже увереннее, кстати, Антона не может это не радовать. – Если вдруг исчезнешь – я первым делом получу Шенгенскую визу и покрашу чей-нибудь забор. Назло. И меня посадят, – и прохладные ладошки ложатся на Антоновы щеки – он уже не держится, улыбается во все тридцать два. – И тогда ты придешь меня забирать, да? Залог? У тебя остались деньги на залог после поездок на бизнес-такси за МКАД? – Естественно, – отвечает Антон, и Вера ощутимо расслабляется – во дает, конечно. – Но давай не будем проверять. Давай лучше, – и тянется Антон за мобильником снова, – купим тебе сковородку. – Какая замечательная идея! И она оживляется. Подумать только – всего-то стоило… Что это вообще? Всего-то стоило протянуть руку – ну, фигурально. Всего-то стоило поддержать. И не отмахнуться. Потому что – дебилу ясно, а уж Антону тем более, – сейчас случилось что-то важное. Важнее, чем поцелуи втихаря и комплименты Антоновой небритой роже. До Вериного адреса после этого они добираются очень скоро – время пролетает за выбором сковородки. Свой красивый нос Вера морщит на большинство вариантов, а Антон слепо полагается на ее бытовой опыт, потому что Антонов опыт – где-то ниже плинтуса, а Вера, по ее собственным словам, умеет готовить блинный торт. Для блинного торта нужны блины, для блинов – сковородка… Ну, логику докрутить несложно. Из такси Антон вылезает в чувствах приподнятых и до одурения воодушевленных. Доставку оформили-таки. До Веры доехали-таки. И они позавтракают-таки. И Антон – вообще не боится. Ни завтрака, ни того, что может произойти до. А произойти может… много всего. Антон не расстроится, конечно, если нет, но если да – он будет… Он хочет. Готов Антон. К любому развитию событий. – Я понимаю, не самый мой бомбический первый подарок. Лучше б мы тебе так же вдумчиво сумку выбирали, но, сама посуди: сковородка в хозяйстве… Он тянет Веру за руку из салона «мерседеса» – храни господь бизнес-тариф, – но на полпути уже что-то внутри переворачивается, сжимается и настораживается. Что-то опасливое, что-то инстинктивное, какое-то предчувствие – нехорошее. Оно рассеивает весь восторженный настрой. Вера разгибается во весь рост и хлопает бизнес-дверью. И – смотрит мимо. – …полезнее. И Антон замолкает. Он уже обернулся – и проследил Верин взгляд. На другой стороне улицы, ведь Антон позорно ткнул неточную точку прибытия, в многоэтажном доме в чудесном Юго-Западном округе Москвы – в том самом доме, не новострое, но и не в обшарпанной панельке, вполне себе классном и крутом, – горит окно. Одно единственное окно – и оно горит. Ну, буквально. Поверить, если честно, нет ни сил, ни желания. Нет, Антон верить умеет отлично, это несложно совсем. Просто он всегда верит в лучшее. Надеется – на лучшее. Не может же быть так, что все всегда плохо, верно? Не бывает, жизнь так не устроена. Жизнь – это взлеты и падения. Антоновы взлеты и Антоновы падения. Верина жизнь видится метеоритом – таким же, какой завалил популяцию динозавров в мезозойскую эру. Метеорит этот, кажется, пробил уже атмосферу. Сгорает теперь. Неумолимо несется прямиком на материк. И он вообще не похож на падающую звезду – падающие звезды не озаряют Антоново лицо рыжим светом. А сейчас чудится именно это. И еще то ли чудится, то ли взаправду где-то вдалеке противным воем заливаются сирены, а приглядевшись, можно заметить собирающуюся толпу у подъезда. Можно услышать, как кто-то что-то кричит, а можно сощурить глаза – они начинают слезиться от едкого запаха гари. Антон промаргивается. Полыхающее окно никуда не исчезает. Приходится обернуться – Вера стоит рядышком, сжав перед собой в руках свой зеленый – а какой же еще, – рюкзачок. – Ой, – только и говорит она. И хлопает ресницами. – Вер, послушай… – браво начинает Антон, хотя голос позорно срывается и дает петуха. Сил перевести внимание обратно – на окно, – тоже не хватает. Хотя на Веру, если честно, смотреть не легче. – Ой, – повторяет Вера. – А как же… Вой сирен громче, долбит по ушам и пробирается куда-то к поджилкам – поджилки дрожат. Бежать? Кричать? Обнять? Что делать-то? Когда Антон заявлял, что он готов распиздошить пожары, имело место некоторое художественное преувеличение. Всполохи пламени и черный дым из Вериного – он не сомневается, – окна не выглядят чем-то, что можно распиздошить. Тем более – одной левой. А Вера… – Как же... Как же так? Она застыла с задранным подбородком – можно поклясться, что в ее черных блестящих зрачках отражается рыжее окошко. Плечи опущены, а руки – согнуты в локтях, и мелькает мысль, что это, наверное, очень неудобно – вот так держать сумку, – потому что мышцы быстро устают и затекают. – Там же у меня пальма, – говорит она удивленно, и каждый слог бьет Антона под дых. – Там пальма же… «А гонору-то было, Антон Андреич», – так он думает, когда неловко цепляет Веру за руку, ладонью осторожно проводит по лопаткам – никакого эффекта это не имеет, – и изымает рюкзачок. Легкий совсем, там же никаких пожиток – всё горит на девятом этаже классного и крутого дома в Юго-Западном округе Москвы. Наверное, нужно куда-то позвонить. А зачем, если пожарная машина, мерцая красно-синей мигалкой, подлетает к дому и высыпает на улицу пожарных в касках? Таких же, кстати, каких показывают в российских сериалах. И фильмах. Пожарники российскому кинематографу удаются на ура. Но нужно, наверное, все же. Позвонить-то. Антон рюкзачок этот зеленый закидывает на спину, рядом со своим собственным, большим и модным – и зарывается пальцами в волосы. Тянет изо всех сил – вдруг проснется? – широко распахнутыми глазами смотрит на пожар. Больше он ничего не может. И лица Антон не чувствует. Ему страшно, если честно. И тошно. Хуево ему, короче говоря. А Вера медленно опускается на бордюр. Шепчет: – Ну почему?.. Вера плачет.